Сигареты заканчиваются в полночь

Неделя. Он тут уже целую неделю. Ноябрь грозится на следующий день смениться декабрем, а вместо привычного дождя иногда сыпется мелкий снег, нихрена не придающий при этом красоты угнетающей местности. Грейвз привычным движением руки распахивает окно и тут же выдыхает пар, прислоняясь головой к прохладному стеклу. Он стал больше спать, больше есть, возможно, только возможно — меньше курить, но никак не продвинулся по делу, за которым его сюда и направили «на реабилитацию». На самом же деле — просто списали непригодный товар подальше с глаз. Постоянное напоминание о проваленной операции и куче денег, потраченных на освобождение некогда важного для бостонской полиции главного следователя. Ну и это не учитывая обсасываемой почти всеми СМИ «шума в порту». Горькая усмешка ложится уже привычно, пока Персиваль перебирает в памяти все произошедшее. Сожаления от шефа, почти нескрываемое торжество в глазах Пиквери и бывших коллег, скорбное выражение лица напарника… Все это смешивается в коктейль, побочным эффектом которого являются неконтролируемые приступы страха и агрессии, а вместе с ними и кошмары, в которых его так и не нашли. Персивалю кажется, что он умрет с этой болью и страхом под кожей в этом крохотном городишке, где наверняка даже завещание заверить некому. Он хочет домой, хочет обратно в свою квартиру почти в самом центре, хочет опять выходить на улицу и не быть совершенным чужаком в крохотном узколобом мирке… Хотя, раньше он так думал про Бостон. Все познается в сравнении, да, умник? Он очень хочет вернуться, но на пути между победным возвращением стоит дело… Взгляд покрасневших от недосыпа глаз без труда находит сложенные в стопку досье на краю постели.  — За что, — Грейвз тяжело вздыхает и привычным движением вытаскивает из пачки сигарету. С тонким дымом и привкусом гребаного ментола, от которого единственное что язык к небу не прилипал, в мозг приходит идея наведаться в участок. Голдштейн могла бы помочь с тем, в чем он так успешно провалился в первый раз за много лет — опросе свидетелей. К тому же, она не была так уж узколоба, как ее сослуживцы и заслужила доверие Криденса. Опять этот мальчишка. Темные глаза и растрепанная шапка волос слишком часто занимали мысли. Может, если поменьше думать о молоденьких мальчиках, получится и быстро расследовать дело? Персиваль уже не раз задумался о том, что в этом городке все его ориентиры подверглись тщательному пересмотру. В участке его встречают уже занимающиеся чем-то своим полицейские, кто у сканера, кто за столом мается с бумагами. Грейвз раздраженно окидывает присутствующих взглядом, выискивая знакомое каре чуть вьющихся волос. Голдштейн сама находит его, выскакивая прямо перед носом и светясь чуть ли не собачьей преданностью. Мужчина усмехается и делает знак следовать за собой. Девушка поплотнее укутывается в утепленную форму и покорно идет следом, не смотря на неодобрительные замечания, летящие им в спины.  — Тина, у тебя еще работы выше крыши, куда ты пошла! — невысокий худощавый мужчина явно с еврейскими корнями протискивается между двумя весьма крупными сослуживцами и хватает Голдштейн за локоть, а та в свою очередь — Грейвза, в неосознанной просьбе о помощи.  — Что происходит? — карие глаза не обещают ничего хорошего за подобную грубость, — отпустите мисс Гольдштейн.  — Голдштейн, — тихо поправляет его Тина, попрежнему стискивая пальцами рукав кожаной куртки.  — Да, я так и сказал, — Персиваль отодвигает сержанта в сторону, — верну к концу рабочего дня, мистер…  — Абернэтти.  — Тогда договорились, — стряхивая с предплечья женскую ладонь быстрым шагом направляется к выходу, кидая взгляд через плечо, — сержант Голдстейн, вы идете?  — Голдштейн, сэр. Иду, — девушка резко вырывается из крепкой хватки напарника и нагло усмехается всем собравшимся вокруг, а собрался почти весь участок. Ну хоть что-то еще может удивить эти крохотные мозги в таких больших для этого телах. Тина смелеет от одного присутствия Грейвза и быстро выбегает следом за мужчиной в кожаной куртке, пропуская мимо отчетливые «идиотка» и «стерва». Грейвз стоит на улице и спокойно докуривает очередную сигарету. Ментол уже начал доставать, но уговор есть уговор, к тому же, в магазине он совершенно позабыл о самой главной покупке, отвлекшись на Бэрбоуна и его детский восторг.  — Голдштейн, сигарет не найдется? — он оборачивается как раз, когда девушка тоже выходит на улицу, прикрывая за собой дверь.  — Да, конечно, — спохватывается, рыщет по карманам, наконец извлекая помятые Camel. Персиваль тут же выхватывает сразу две сигареты, пряча одну среди царства ментола, а вторую зажимая губами, чуть ли не прикрывая глаза от удовольствия.  — Непередаваемые ощущения, — горечь без добавки делает вдох насыщеннее, осознаннее. Мужчина усмехается, замечая непонимающий взгляд. Ничего, девочка, вот начнешь жить по-настоящему и тоже сигареты изо рта не выпустишь. Кажется, начинает идти снег. Ложится крохотными каплями на дорогу и дома, на все вокруг, но не передает и толики белизны, что изображают на открытках в местном супермаркете. Очередная фикция. Губы трогает усмешка, пока взгляд пробегает по очередной группе школьников, бредущих куда-то, видимо, с занятий. Может, у Криденса сейчас тоже закончился учебный день? Затягивается и позволяет мыслям о мальчишке переплестись с тонкой дымкой никотина.  — Вы о чем-то хотели поговорить, мистер Грейвз? — Тина возвращает к теме разговора мягко, но настойчиво, все еще бросая взгляды на входную дверь в участок.  — Да, — взгляд тут же фокусируется на подрагивающих тонких ладонях, — мне нужно… Нужно, чтобы вы кое-кого опросили по моему делу. Голдштейн смотрит на него во все глаза, наверняка боясь задать такой очевидный вопрос. Персиваль буквально представляет, как она спрашивает, вытягивая шею и пряча руки за спину — а почему вы сами не можете сделать этого?  — Они мне не очень, — запинается, подбирая нужное слово.  — Доверяют, сэр? Широко распахнутые глаза смотрят с плохо скрываемым восхищением, от этого становится неуютно. Раньше ему нравилось, но теперь Грейвз лишь чувствует отвращение к прежнему себе, рассыпавшемуся еще задолго до того, как оперативники смогли наконец найти нужный подвал в нужном заброшенном доме.  — Так что, вы поможете?  — Конечно, я только, — Голдштейн хочет вернуться, наверное, чтобы захватить фуражку, но отступает от двери, торопливо добавляя, — можно поехать и так.  — Уверены? Ничего не нужно забрать?  — Нет, просто… Давайте просто закончим с этим до приезда миссис Джонс. И где носит эту женщину посреди рабочего дня? Какого хрена эта Голдштейн все еще сидит в этом городке со своей сестрой, а не бежит, сломя голову? Грейвз задает эти вопросы сам себе, даже не стремясь получить ответы. Тина возится с ремнем безопасности и от волнения краснеет так, что остается только волноваться, чтобы ее удар в машине не хватил.  — А кого я должна опросить? Берет тут же протянутый ей лист, исписанный смутно знакомым почерком, пробегает глазами и прикрывает рот рукой, выдыхая в ладонь, пока Грейвз невозмутимо закуривает вторую «привычную» сигарету. Если бы она знала… Тина тысячу раз ругается про себя, пока они наконец подъезжают к знакомому Голдштейн дому, в котором живут Гарднер. А через улицу, в каких-то десяти метрах от них стоит дом Эткинсонов. Девушка сглатывает, втягивая голову в плечи.  — Вы пойдете со мной, мистер Грейвз?  — Да, но… Задавайте им вопросы помягче, тактичнее, спросите почему не была организована поисковая группа. Тина кивает, стараясь не ответить на эти вопросы на месте, и ей кажется, что Грейвз догадывается, что ничего эти вопросы ему не дадут, кроме как новой сцены с убитыми горем родителями. Но он из Бостона и усталость залегшая ранней сединой на висках и темными кругами под глазами убеждают выйти из машины и снова подняться по знакомым ступеням. Девочкой она играла тут вместе с Куинни. Она еще помнила, хоть и смутно, тонкие косички Шенны. Аманда отвечает после второго звонка. С мукой на фартуке и легкой улыбкой на губах, так не хочется рушить это хрупкое спокойствие. Тина делает вдох, чувствуя спиной внимательный взгляд. Давай же, сержант. Твое время блистать.  — Миссис Гарднер, я пришла спросить. Персиваль наблюдает за всем из машины и готов тут же дать по газам, когда женщина выходит на крыльцо и с подозрением смотрит в сторону его Вольво. Но она не уходит так же быстро, как предыдущие родители. Что-то произносит, касается локтя Тины, словно уверяет в чем-то.  — Хочешь сказать, ты не виновата в том, что твоя дочь пропала? Тогда почему не искала? Почему позвонила не полиции штата, а религиозной фанатичке? Грейвз сжимает руки на руле, сдерживая растущий внутри гнев. Абстрагируйся. Они уже мертвы. Отпускает немного позже. Почти в тот же момент, когда Тина садится обратно в машину и протягивает ему исписанный мелким почерком лист из блокнота.  — Она просила никому не говорить, — оглядываясь на соседний дом девушка хмурится, — это все из-за переезда Эткинсонов, но они с мужем решили не уезжать далеко от дочки. Тина еле сдерживается, чтобы не разрыдаться прямо там, но Грейвз предусмотрительно отодвигается к окну, оставляя только одну руку на руле, чтобы Голдштейн даже не думала использовать его как платок.  — Что она вам рассказала?  — Им сказали не предпринимать ничего. Что это грех — полагаться на помощь человека, когда рядом есть Бог. И всем в городе сказали то же самое, ну… Они не решились идти против большинства, в этом все дело.  — Кто мог сказать такую херню? — мужчина отъезжает с улицы, когда осознание бьет больнее металлического бруска.  — А как вы думаете, мистер Грейвз? До участка они больше не говорят друг другу ни слова, Тина лишь кивает в сторону закусочной, когда поднимается по ступенькам в участок.  — Я думаю, вам сейчас не помешает кофе, мистер Грейвз. Он думает, что она явно умнее всего участка вместе взятых, а потому даже кидает ей мимолетную улыбку, на что та отвечает искренним смехом и кивком головы.  — Передавайте привет.  — Обязательно. Он даже не успевает зайти в кафе, как ловит на себе взгляд неприметного для всех худощавого парня, скрытого курткой с высоким воротом и толстовкой с надвинутым на глаза капюшоном.  — Я не очень хочу кофе, — голос от долгого молчания отдает хрипотцой, отчего Грейвз помимо собственной воли замедляет шаг, подходит ближе, — а ты? Криденс смотрит на него с ожиданием. Отдает право сделать следующий шаг.  — Мне тоже не хочется, — усмехается, видя загорающуюся надежду в темных глазах, — поехали.

***

 — Мне часто снится Бостон, — Криденс затягивается ментоловой сигаретой и медленно выдыхает струйку дыма в темное небо и улыбается, — с тех пор, как ты приехал сюда. Они сидят на подоконнике в комнате Грейвза и докуривают одну пачку сигарет на двоих.  — Ты был там?  — Нет, — усмешка становится четче, а пальцы проходятся по спутанным волосам, — но зато гуглил. Это как такая виртуальная экскурсия по твоему миру. Персиваль смеется на это и откидывает голову назад, рассматривая проглядывающее сквозь рваный туман бархатное небо.  — Не могу сказать того же, — Персиваль неопределенно машет ладонью на уже давно уснувший городок.  — Сам бы не захотел гуглить эту дыру, если бы не жил тут. Хотя, даже гугл знает чересчур мало. Цивилизация отступает перед этим местом. Они усмехаются, глядя друг на друга и одновременно выдыхают, пропитывая морозный воздух табаком вперемешку с ментолом. Грейвзу тоже снится Бостон. В те недолгие минуты между кошмарами о металлическом привкусе во рту и ломающем кости ударе битой, и потоком образов умерших десять лет назад детей, вырытых из земли, Грейвз успевает представить родной город, пока сердце грозится вот-вот остановиться из-за перегрузок. В сумерках, такой, каким он помнил его за день до отъезда. Хмурое небо, накрапывающий дождь с ноткой ностальгии, небоскребы в центре, среди которых так легко затеряться. В городе столько огней, что светло в любое время суток, и это совершенно не вяжется с новой реальностью, где есть только прямые линии фонарей вдоль улиц и жизнь, жизнь, которой в Катлере совершенно не хватает, разве что в сестрах Голдштейн и Криденсе. Иногда Персивалю снится, что он уезжает, наконец-то вырывается из этой глуши, закидывает сумку с вещами в Вольво и как можно быстрее выезжает на шоссе. Может идет снег, а может и извечный дождь? Не важно, дворники исправно смахивают капли с лобового стекла. Мужчина откидывается на спинку сиденья и поворачивает голову направо, чуть улыбаясь — рядом сидит Криденс, о чем-то увлеченно рассказывающий, совершенно открытый и не прячущий ладони в карманы. Да и зачем, кожа на запястьях и костяшках пальцев не изрезана старыми шрамами и ровными красноватыми полосами. Мальчишка рассказывает о том, как утром получил письмо о поступлении в университет Нортистерн, который рядом с музеем изящных искусств. Да, да, Грейвз, теперь смогу каждый день тебя таскать по галереям, ты еще устанешь от меня! Персиваль никогда так много не улыбался в своей жизни, как в этих снах.  — Что тебе снится?  — Ничего, — раздумывает, о чем мог бы рассказать, но ничего не поддается описанию. Ни собственное прошлое, от которого горчит во рту, ни убийства, в расследовании которых он не продвинулся дальше изучения материалов и опроса одной семьи. И особенно, Персиваль даже под дулом пистолета никогда бы не рассказал о таком бреде, как тот, что приходит под утро. Полный идиотизм. Криденс смотрит на него внимательно и снова подносит к губам сигарету. Персиваль уже даже ничего не говорит по поводу того, что мальчишка стал стягивать у него сигареты все чаще, за прошедшие несколько дней, что они собирались у него. Как в колледже. Мужчина смеется от одной этой ассоциации, давясь дымом с приторным привкусом ментола, еле удерживается от того, чтобы стряхнуть пепел прямо на свидетельские показания, но все же тянется через замершего на подоконнике парня к переполненной доверху пепельнице, тушит окурок о такие же остатки табака и прикушенных фильтров. Они молчат какое-то время, каждый проматывая в голове что-то свое. Бэрбоун докуривает, рассматривает медленно тлеющую между пальцами бумагу, поворачивает ладонь то так, то этак, заставляя свет причудливо ложиться на белесые шрамы от пряжки ремня. Грейвз замечает их и морщится в тупой ненависти к тупой суке-фанатичке, у которой было лишь желание — вытравить всю непохожесть из сына, как морально так и физически. Ему хочется ободрить, поддержать и сказать, что все будет хорошо, но в конце концов, кто он такой? Тут только одна роль — отвлекать, хотя мальчишка и без него прекрасно справлялся с этим. И куча файлов на полу и кровати прекрасное тому подтверждение.  — Почему ты начал это расследование? — он поднимает взгляд и сталкивается с насмешливыми темными глазами, почти черными на фоне темного неба.  — Так я мог хотя бы дольше не приходить домой, — пожимает плечами, — все равно доставалось, но так я хотя бы знал, что не просто так, а «во имя великой цели». Потом началась старшая школа и стало как-то не до этого — парни из футбольной команды ко мне явно неравнодушны. А когда написали о том, что обнаружили какие-то новые факты… Даже появился повод гордиться собой, знаешь? Персиваль кивает, пряча улыбку в наступающей ночи, узнавая в этих словах себя самого несколько лет назад. Да, примерно в том же возрасте, может, чуть старше даже. И сейчас, смотря в зажженные интересом глаза мальчишки он наконец осознает всю тревогу, что испытывала его мать, когда сын-лоботряс объявил, что пойдет в полицейскую академию.  — Кстати, а что были за новые факты? Я слышал, в участке даже кипиш поднялся на эту тему, а Ма потом еще выступала перед нашими и как всегда говорила, что нужно молиться еще больше, чем раньше. Вроде как от этого зло не будет так легко избегать наказания…  — Уколы, — мужчина касается шеи Бэрбоуна ровно в том месте, куда убийца вкалывал жертвам снотворное, — аккуратные и выполненные профессиональной рукой. Криденс замирает под осторожным прикосновением и смотрит во все глаза на сидящего напротив мужчину, словно выбирая: отодвинуться или потянуться к холодной ладони. Наконец выбирает что-то между и шумно сглатывает, ощущая пальцы на шее, выдавливая единственное:  — И?  — У Грига тряслись руки, — Персиваль смеется, то ли над тупостью полицейских, то ли над тем, как мальчишка смущается от одного прикосновения, — доброкачественный тремор, который с ним был с двадцати двух лет. Ничего серьезного, но вот только такой аккуратный укол он сделать не мог, игла не прошла бы ровно по прямой.  — Почему это не обнаружили сразу? — Криденс хмурится и снова подтаскивает к себе листы, исписанные убористым почерком, — у меня такого нет…  — Потому что хотели быстрее покончить с этим, — улыбка пропадает без следа, оставляя лишь усталые глаза и опущенные уголки рта, — в таких местах, если человека ловят «на горячем» уже везет, что не устроили суд Линча. Этим людям, Криденс, проще отдать судьбу собственного ребенка в руки какого-то там Бога, а не в свои или же полиции, о каком правосудии тут речь. Он окидывает взглядом местность и вдыхает ледяной воздух, чувствуя, как руки начинают неметь от холода. В соседнем доме горят окна. Наверняка Мэри Лу уже опять ищет своего сына и вскоре опять ударит его ремнем по рукам, но у них есть еще несколько минут. Отрешенный взгляд Бэрбоуна красноречивее слов, и мужчина не решается напомнить ему о том, что пора возвращаться.  — Это расследование ни к чему не привело, — парень отводит взгляд, прячась в торчащем из толстовки клетчатом воротнике рубашки, — это как замкнутый круг, в котором просто бродишь кругами, а ответа так и нет. Мне кажется, что самому вам будет проще, мистер Грейвз. Опять на «вы». Персиваль уже заметил за неделю, что мальчишка, когда закрывался, тут же начинал обращаться только на «мистер Грейвз». Маленькая деталь, но он так и не знал, как быстро вывести парня обратно на тот разговор, что они вели вначале, а потому просто кивает на то, что Криденсу уже пора домой. Он закрывает окно и сбрасывает ворох окурков в мусорное ведро, отмахиваясь от поднявшегося вверх пепла досье.  — Еще будешь работать? — теплеет тон, а глаза виновато заглядывают, прося прощения за срыв.  — Еще посмотрю твой «замкнутый круг», — мужчина не решается снова коснуться Бэрбоуна, лишь поправляет куртку, — мне кажется, что я бы ничего совсем не выудил, если бы не твои отчеты и записки обо всем. Тогда пришлось бы остаться тут навсегда. Криденс смотрит на него, проходясь взглядом по кривящемуся в усмешке рту, по проседи на висках, по тонкому шраму на скуле, когда-нибудь он обязательно спросит, как мужчина получил его. И, вбирая в себя все, даже запах сигарет, за которые будут бить сильно и много, Криденс отчетливо понимает, что был бы и не против, чтобы этот надломленный человек остался в соседнем от него доме навсегда. Они прощаются, как и всегда, на дороге, возможно, слишком открыто, на обозрении почти всех еще зажженных окон на улице, прямо перед всеми этими набожными лицемерами, перед их детьми, слепо ненавидящих что-то непонятное или чужое. Криденсу очень хочется как-нибудь обнять мужчину, просто напоказ, совсем не для себя, ведь ему так нравится выводить Ма и соседей из себя. И дело тут вообще не в манящем тепле. Бэрбоун боролся с собой, но не мог не заметить, что стал привыкать, поддаваться словам этого человека, от которого буквально разило большим городом. Грейвз приручал его, медленно и кажется окончательно, так, что когда придет время прощаться, а оно рано или поздно настанет, будет проще вскрыть вены припрятанной под матрасом бритвой, чем наблюдать, как машина исчезает за поворотом на другую улицу.  — До завтра? — парню хочется, чтобы когда-нибудь этот вопрос задал Персиваль, но пока это будет делать он.  — До завтра, — от них обоих пахнет никотином и ментолом, от которого разве что язык не прилипает к небу, и оба, наверное, на какой-то момент допускают, что осадок от фильтра остался и на губах. Бэрбоун так же, как и всегда по-лисьи улыбается, разворачивается на пятках и старается не горбиться, пока проходит по дорожке собственного дома, пока не забирается через окно к себе в комнату и не скидывает на пол в полнейший бардак куртку и толстовку. Следы от ремня еще жгут спину, и Криденс позволяет себе сдавленный всхлип только забравшись под одеяло. Сколько еще ждать? Ему казалось, что месяц назад лишился последнего шанса на лучшую жизнь. Или это было меньше, чем месяц назад? Бэрбоун тихо смеется, закрывая ладонью рот. Какого хера он вдруг забыл каждодневные изнуряющие поездки к озеру, голубые глаза и стриженные под ежик волосы? Когда на место этой тупой боли пришел восторг и слепое обожание к внимательным карим глазам и извечному запаху сигарет? Парень аккуратно заворачивается в одеяло и продолжает улыбаться собственному идиотизму, предвкушая прикосновение острого лезвия к уже и так испещренному шрамами запястью.