Сигареты заканчиваются в полночь

Ночью начинает бесшумно идти снег. Нет, не такой мелкий и больше похожий на дождь, как раньше, а настоящий, плотным полотном затягивая все вокруг, из-за которого даже не видно шпиль церкви. Все вокруг замирает, и почти не движется, изредка только поскрипывает открытое нараспашку окно. Грейвз пытается дочитать оставшиеся записи и все больше убеждается в том, что ему не скоро удастся выбраться из Катлера. Ноябрь окончательно уступил место декабрю пять часов назад, а у него даже нет примерного списка подозреваемых, да что там, он не может понять ни мотива, ни сути убийств. Все ведь прекратилось, дети больше не пропадали, он даже запрашивал у Голдштейн списки учащихся в школе и детском саду. Ни один ребенок не пропадал. Неужели убийца испугался? Сбежал? Вполне вероятно, что его напугало такое количество полицейских и репортеров, и если так, то этого человека будет не так просто найти…  — Блять, — Персиваль зарывается пальцами в волосы, до боли вцепляясь в собственный скальп ногтями. Он просматривал фото раз за разом, объездил все дома из которых пропали дети, перелопатил половину документации в участке и все бестолку! От этой тупой беспомощности хотелось ломать, переворачивать и разбивать все, что попадется под руку. Мужчина еще сильнее стискивает пальцы и закрывает уставшие глаза, даже не засыпая попадая в свой собственный кошмар. Если и есть Ад, то он был именно здесь, в Катлере, в трех коробках и четырех могилах. Кто их украл, как, зачем, где держал, как заставил следовать за собой и безропотно стоять в ожидании смертельного укола? Господи, если ты все-таки есть, и в тебя не зря верят эти полоумные, будь, блять, так добр и скажи. Громкий стук во входную дверь заставляет прекратить сеанс самобичевания и прислушаться к звукам в доме. Быстрые шаги миссис Эмбертон, возня и щелканье засова, а затем громкий и визгливый голос, который Персиваль уже однажды слышал.  — Мой сын у вас? Мэри Лу? Грейвз приоткрывает дверь из своей комнаты и уже хочет пойти разбираться, но останавливается, слыша спокойный и ровный голос Линетт.  — Вы о Криденсе? Его нет тут, побойтесь Бога, Мэри Лу, сейчас пять утра, — последнее добавляет чуть тише, — к тому же, вы тут разбудите моего постояльца, который платит мне, между прочим и за спокойный сон. Мужчина усмехается при этих словах, ведь слышала же, как он начал спускаться по лестнице.  — Мне плевать, — женщина почти переходит на шипение, и Грейвзу становится немного страшно за миссис Эмбертон, — спит ваш коп или нет, меня это совершенно не волнует. А вот то, что этот паршивец перемахнул через ограду и сейчас наверняка сидит на заднем дворе вашего дома, миссис Эмбертон, я видела собственными глазами! Повисает тишина. Персиваль задерживает дыхание и на секунду думает, что женщины у входной двери слышат как гулко его сердце разгоняет кровь по венам.  — Уверяю вас, мальчика нет у меня дома, — наконец нарушает молчание Линетт, щелкая, кажется, цепочкой на двери, — а сейчас простите, но я хочу выспаться. Доброй ночи, Мэри Лу. Если вы так волнуетесь за мальчика, то лучше идите в церковь. С этими словами, оборвав уже было вскипающую гневную тираду Бэрбоун, дверь захлопнулась, и дом снова погрузился в тишину. Мужчина резко выдыхает и нечаянно переносит вес тела на левую ногу, отчего ступенька под ногами отчаянно скрипит.  — Мистер Грейвз? Персиваль спускается на две ступеньки, попадая в мягкий оранжевый свет торшера в углу гостиной.  — Миссис Эмбертон.  — Думаю, вам стоит проверить задний двор, — женщина хмурится и бросает мрачный взгляд на входную дверь, — пока эта женщина не сделала это за нас с вами. Что? Грейвз непонимающе смотрит на хозяйку дома, пока та поправляет ворот халата, устало трет переносицу и снова направляется к любимому дивану и телевизору. Ясно, внятного ответа от этой женщины он не дождется никогда, только намеки и чертовы ментоловые сигареты. Он спускается и проходит по черному коридору, пока рука не ложится на прохладную металлическую ручку двери. Пульс почему-то учащается, и Персиваль не может понять в чем именно причина, пока выходит на улицу, где совершенно, абсолютно темно и не оставляет тонкую полоску света, льющегося из гостиной. «Этот паршивец перемахнул через ограду и сейчас наверняка сидит на заднем дворе вашего дома, миссис Эмбертон, я видела собственными глазами!» Фраза вдруг перестает казаться очередным бредом жестокой фанатички с привычкой избивать детей, и собственный голос подводит, пока с языка срывается хриплое «Криденс».  — Грейвз, — ледяная рука касающаяся подрагивающей ладони кажется страшнее многих задержаний и стычек с преступниками. Мужчина испуганно вздрагивает, а затем молниеносно зарывается пальцами в спутанные длинные волосы, обнимая трясущегося замерзшего мальчишку.  — Криденс, Боже, — он чувствует как шевелятся губы Бэрбоуна в попытке что-то сказать, — не бойся, я… Сейчас уведу тебя в дом.  — Не надо, прошу, не надо в дом, я, — мальчишка отстраняется и Персиваль отчетливо чувствует запах алкоголя в дыхании парня, — я не хочу дом, Грейвз…  — Это мой дом, Криденс, я не собираюсь отводить тебя домой, тут ты в безопасности. Мальчишка чуть запрокидывает голову, всхлипывает, и Персиваль понимает, что попал по-крупному, окончательно и бесповоротно. Влажные дорожки слез на щеках, искусанные губы, наливающийся лиловым синяк на виске и заплаканные, влажно блестящие в темноте глаза с расширенными зрачками. Мужчина теряется от открывшегося ему вида и даже пропускает момент, когда Бэрбоун чуть подается вперед и накрывает его губы своими, опутывая горьковатым запахом дешевой выпивки. Пульс, кажется, зашкаливает, зато дыхание и способность двигаться куда-то пропадают на пару долгих секунд, оставляя из всего окружающего лишь влажные губы мальчишки и ледяные пальцы, касающиеся открытого горла. И сейчас бы ответить, притянуть ближе, дернуть за волосы, до шипения и стиснутых зубов, как и всегда хотел, но нет. Не так, без привкуса бурбона, или что этот придурок сумел найти.  — Криденс, — он делает шаг назад, дергаясь от обиды, расцветающей в расширенных зрачках, — ты не в себе. Лисья усмешка, помноженная на алкоголь и слезы. Такое может завести лишь извращенца, но Персиваль уже давно перестал считать себя нормальным. Не хочется отталкивать, но так нужно, так требует еще не отключившаяся окончательно часть мозга, и он отступает, хотя желание еще раз коснуться горьковатых на вкус губ перекрывает почти что все моральные установки, и плевать на то, что формально Криденсу еще и алкоголь продавать не имеют права.  — Я не, — мальчишка запинается и вдруг начинает оседать на промерзшую землю.  — Черт, Криденс! Крик получается слишком громким, и Грейвз почти молится, чтобы их никто не услышал и не увидел, пока заносит в дом замерзшего парня. Персиваль, ты совсем спятил, раз не зовешь на помощь миссис Эмбертон, а решаешься подняться со своей ношей к себе и там уже снять тяжелую мокрую куртку и покрасневшими от холода пальцами развязать тугие шнурки на стареньких кедах, тоже промокших насквозь.  — Придурок, — мужчина затаскивает Бэрбоуна под одеяло и скидывает на пол бумаги и все остальное, включая пепельницу и сигареты, которых теперь у него предостаточно, благо Тина и Куинни ненавидят запах ментола, добывая ему Camel. На часах только половина шестого. Грейвз открывает окно пошире и устраивается на подоконнике, вытаскивая из новой пачки сигарету, щелкая зажигалкой, какое-то время просто наблюдая за отблесками оранжевого язычка пламени на собственной ладони. Память услужливо подкидывает мягкое прикосновение и такое яркое ощущение ледяных пальцев на шее, где-то над воротом свитера, что Персиваль затягивается сразу глубоко и долго, никотином сбрасывая нервное напряжение. Но сколько бы сигарет он не выкуривал, полностью не удается сбежать от этого робкого жеста. Черт, он же всегда так хорошо умел строить защиту, какого хрена на этот раз все пошло не так. Кажется, сам же себе уже давно дал установку ни к кому не привязываться, не давать, сосредотачиваясь только на получении и использовании. Да, просто развлечение, но не так, чтобы от одного вида заплаканного лица и распухших губ хотелось и снять всю броню, и одновременно с этим дать себе же в морду. Грейвз усмехается, глядя на спящего Криденса и позволяет себе немного помечтать о совершенно невозможном, отпуская себя, но только на время, обещает себе. Пока небо не станет светлее, пока снег не завалит все вокруг и пока туман, пригнанный с беспокойной Атлантики не скроет все дома за молочно-белой пленкой, чтобы как в стеклянном снежном шаре на кухонном столе миссис Эмбертон. Криденс просыпается уже когда за окном совершенно светло, а с его кед перестает капать вода.  — Проснулся? Парень вздрагивает, рассматривая прислонившегося к окну полицейского, что-то ищущего в телефоне.  — Я… Как я здесь оказался?  — Ну, ты завалился на задний двор абсолютно пьяным, потом вырубился, когда я вышел и пришлось тебя тащить сюда, чтобы твоя безумная мамаша не убила тебя. Мальчишка вскидывает голову вверх, испуганно взирая снизу вверх на полицейского. И от такого захлестывающего с головой восторга снова, Господи, который раз за эти сутки, становится трудно дышать. Или это все сигареты? Персивалю очень хочется верить, что во всем виноваты именно они, а не сидящий в его постели растрепанный восемнадцатилетний школьник.  — Она приходила? Как она…  — Неважно, это как-то мы решили, но сегодня придется вернуть тебя раньше, — зажимает зубами фильтр и выдыхает горьковатый дым, подбирая с пола куртку, — а сейчас мне пора.  — Куда?  — Решил проехаться до места преступления, — сигарета с шипением умирает в пепельнице, пока сам мужчина делает вид, будто бы опаздывает, но тем не менее замирает у двери и мысленно считает до трех. Раз-два…  — Подожди, я с тобой! Персиваль не сдерживается и усмехается, прикусывая губу и слушая торопливые шаги и шорох одежды. Когда это недоразумение успело пробраться так близко к нервной системе?  — Подожди, — выдыхает над ухом и прижимается слишком близко для простого просчета в шагах.  — Думал, тебя придется ждать минимум минут пятнадцать.  — Не думаю, что ты в том возрасте, чтобы позволить кого-то так долго ждать, — Бэрбоун протискивается мимо него и открывает дверь, ухмыляясь слишком нагло и вызывающе, даже не утруждаясь проявить хотя бы немного… Уважения? Ты сейчас серьезно, чувак? Почему-то в этот раз одергивает себя Персиваль голосом Криденса в голове. Это такой новый виток его психического расстройства, или что-то новенькое?  — Надо было таблетки выбирать, а не эту дыру, — он никогда не отличался особым умением выбирать правильный вариант. На кухне уже вовсю, как, впрочем, и каждый день хозяйничает миссис Эмбертон, бросающая подозрительные взгляды на не до конца еще просохшие кеды Бэрбоуна.  — Лучше бы эта официантка, Куинни, вместо бесполезного кофе по утрам, купила тебе новую обувь. Толку было бы больше. Криденс в ответ на такое заявление фыркает и выходит на улицу, куда собирается и Персиваль, но женщина останавливает его, кладя руку на плечо.  — Он хороший мальчик, мистер Грейвз. И ему будет только больнее, если вы продолжите, а не просто прекратите все сейчас, пока не поздно. Оставьте эти попытки, он слишком привязался к вам… В ее бледных глазах он видит искреннее сострадание, и какая-то часть его согласна, даже радуется поддержке, но вот только и сам мальчишка умудрился уже вместо кошмаров подсылать ему сны о все тянущемся и тянущемся в бесконечность шоссе, в конце которого, наверняка, они оба попадут в Бостон.  — Я, — голос внезапно подводит, — я не понимаю, о чем идет речь. И он правда, совершенно искренне не понимает. Не понимает, когда новая сигарета исчезает под ловкими движениями бледных пальцев, а радио в машине уже оказывается настроено на новую волну, где есть только такая музыка, под которую можно только раздеваться или просто трахаться. И Криденсу явно нравится, что в этом их мысли явно совпадают, когда будто бы случайно касается его пальцев своими, словно проверяя реакцию — ударит в лицо или нет. Может, все-таки не помнит вчера? Или наоборот, был не так уж и пьян и просто развлекается, как в последний раз? Персиваль не понимает, да и как-то не хочет в этом разбираться, пока едет на место, выруливая к лесу и невольно любуясь тонким слоем снега на мерзлой земле.  — Тут зимой очень много оленей, — непонятно к чему, произносит Криденс. Грейвз кивает и кажется отвечает, что что-то слышал об этом.  — О, это тут, стой! Вольво останавливается возле небольшого знака, сделанного, кажется, самими жителями из двух сбитых вместе палок. Покосившийся крест и совершенно никого вокруг — чем не локация для фильма ужасов? Криденс выскакивает из машины, даже не застегиваясь и машет рукой, подзывая.  — Можешь хотя бы застегнуться?  — А ты что, пять минут стоишь на всего-то минус пяти и уже замерзаешь? А, прости, я забыл, что ты у нас уже в возрасте, — Криденс улыбается и вскидывает руки в примирительном жесте, — прости, вырвалось.  — Я тебя просто оставлю здесь. Может, даже закопаю рядом, — Грейвз натягивает капюшон толстовки парню на глаза и чувствует теплое дыхание на пальцах. Черт, парень, что ты вытворяешь? Они проходят по снегу дальше, то и дело перебрасываясь словами. Вокруг ни души, и после снегопада, теперь небо относительно чистое, даже с проблесками солнца, рябью просвечивающего сквозь вечнозеленую хвою.  — Там дальше будет ручей и летний дом, — Бэрбоун пальцем указывает куда-то за деревья, и мужчина действительно видит заброшенное деревянное здание, кажется, пустующее много лет.  — А где сами могилы?  — Ямы. Детей похоронили на кладбище, — парень толкает полицейского в плечо, — вот, справа, там где небольшая прогалина, видишь? Грейвз останавливается и осматривает бывшее место преступления, пытаясь вспомнить как все было на фотографиях. Да, точно, вот яма, в которой нашли Джейкоба. Мужчина делает шаг и словно перешагивает через изрытую землю, когда в реальности все уже давно выровнялось. А вот и две рядом — для девочек. Одна яма побольше, Шенна была выше своей подруги.  — И Брэдли… Персиваль замирает над последней ямой, вспоминая фотографию. Эдгар словно уснул, и может его родители бы так и подумали, если бы не синие губы и почерневшие кончики пальцев. Грейвз зажмуривается и на ощупь ищет сигареты, слишком долго возясь с зажигалкой, все списывая на жуткий холод и заледеневшие пальцы.  — Кому это понадобилось, — он выдыхает и пытается унять мелькающие перед глазами картинки с разрытой землей, точно так же, как сейчас, припорошенной снегом, — нахрена без особой причины затаскивать детей в лес и закапывать? У вас же тут все верующие, кому бы пришло в голову такое зверство?! Он не выдерживает и переводит взгляд на Бэрбоуна. Тот удивленно вскидывает брови.  — Почему ты смотришь на меня?  — А на кого еще смотреть? Твоя мать вроде как тут всем заправляет, ты говорил, что она даже общалась с Григом.  — Она прекратила, когда его поймали на месте преступления, еще даже до суда, — слишком жестко произносит парень.  — Да какой суд в этом месте, — усмешка выходит болезненной, и Грейвз видит, как напрягаются плечи Криденса, — она же все про всех знает, даже про то, что ты сейчас здесь, со мной, наверняка уже тоже знает.  — У тебя паранойя, — фыркает в ответ и вскидывает руки вверх, — Ма конечно фанатик, но никак не отступает от веры настолько, чтобы убивать, Грейвз!  — Зато явно с удовольствием избивает приемного сына! Повисает тишина, от которой в барабанных перепонках звенит. Оба выдыхают: Криденс пар, Грейвз — сигаретный дым. Раз-два-три…  — Прекрасно, — парень скидывает с головы капюшон и быстрыми шагами направляется обратно, к машине, — как закончишь, добрось до школы. Или высади в городе, плевать уже. Персиваль сжимает большим и указательным пальцами переносицу, стараясь успокоиться. Разве он виноват? В чем? В том, что сказал правду?  — Криденс! Парень замедляет шаг, но не оборачивается, даже когда мужчина окликает его второй раз. Плечи все так же напряжены, и Персиваль уверен — в темных глазах где-то там, в глубине, все еще теплится любовь к этой жестокой женщине. И ему невыносимо хочется вытеснить эту Мэри Лу с ее побоями и криками на приемного сына собой, вытащить мальчишку и даже без должности в полиции, просто увезти его прочь…  — Криденс! Выстрел грохотом прокатывается по лесу, кажется, вспугнув стаю ворон где-то недалеко, пока в дерево в каких-то сантиметрах от него прилетает пуля. Грейвз недоуменно останавливается, словно в замедленной съемке смотря, как Бэрбоун поворачивается к нему и чувствует, как по руке течет что-то горячее.  — Ложись! — он сбивает мальчишку с ног и успевает прикрыть собой, прежде чем в соседнее дерево снова стреляют.  — Что это? — испуганный взгляд отражает его собственные эмоции, и Персиваль не отвечает, а лишь тянет Бэрбоуна за собой, протаскивает по земле как можно ниже, а затем перебежками почти забрасывает в машину. Оглядывается, бегло рассматривая деревья. Никого. И все бы можно было списать на галлюцинации от недосыпа, но неприятное жжение в предплечье и кровь, заляпавшая уже выглядывающий манжет свитера намекает о совершенной реальности происходящего.  — Блять, — выдыхает и запрыгивает в Вольво, тут же дает по газам, срываясь с места. До дома миссис Эмбертон они едут в абсолютном молчании. Криденс бросает обеспокоенные взгляды на окровавленный рукав куртки, закусывает губу и хмурится. Но знает, что Персиваль ни в какую больницу не поедет, а значит придется тащить из дома, чтобы не беспокоить Линетт, аптечку и возможно иголку с ниткой. Когда они заходят в дом, то быстро проходят наверх, следя, чтобы даже капли крови не осталось на светлом полу, хором отвечая что-то вроде «придем к ужину», на вопрос о том, когда они собираются есть.  — Очень болит? — мальчишка помогает стянуть куртку и пристраивается рядом, держа под боком жестяную коробочку с бинтами, йодом и широкими хирургическими пластырями. Персиваль храбрится и говорит, что ничего страшного, но стискивает зубы и шипит, когда вата, пропитанная раствором, касается кожи и открытого неглубокого пореза — пуля только задела мягкие ткани.  — Зашивать не надо, — Криденс говорит это слишком уверенно, но когда встречается с насмешливым взглядом карих глаз, тушуется, — наверное.  — Просто перебинтуй и все. Черт, мы только влезли, а по нам уже стреляют из ружья. В следующий раз точно пойдешь в свою школу и будешь там сидеть. Твою же мать… Мужчина старается не сильно концентрироваться на касании пальцев к голой коже, старается думать о возможном покушении, а вовсе не о том, что Бэрбоун и так уже вертится все эти сутки чересчур близко, буквально напрашиваясь, и не может отказать себе провести пальцами по растрепанным волосам. Криденс резко отодвигается, перетягивая бинтом руку слишком туго, заставляя дышать через стиснутые зубы, чтобы не вскрикнуть.  — Прости… Ч-что ты делаешь? Испуг и недоверие в глазах напоминают о животном, попавшем в капкан. Грейвз не может точно ответить на вопрос, почему-то именно сейчас вспоминая о словах миссис Эмбертон и понимая, что действительно стал тем, кто возможно заводит и без того странного и потерянного мальчишку еще дальше в лес, чтобы оставить там.  — Я не знаю, — честно и предельно точно. Самому смешно от того, насколько глубоко этот испуганный взгляд заглядывает в душу, если она, конечно, существует. Криденс несмело возвращается на прежнее место и с недоверием смотрит в карие глаза.  — Я думал, вчера… Ну, что-то вроде того, что ты стопроцентный гетеро.  — А я думал, что ты был слишком пьян для таких размышлений.  — Не настолько, как хотел казаться. Грейвз снова касается чуть вьющихся волос, в этот раз вплетая пальцы, притягивая ближе к себе, пока не остается пространства в пару миллиметров, и запах никотина привычнее алкоголя да и совершенно не затуманивает разум. Взгляд опускается на искусанные губы и, подаваясь вперед, он накрывает губы Криденса своими, чуть ли не умирая, когда тот вцепляется в его плечи с каким-то отчаянием и не целует в ответ, открываясь, позволяя все, что только взбредет в голову, прихватывает зубами нижнюю губу, вырывая из горла стон.  — Рядом с тобой нельзя быть на все сто процентов гетеро, — собственный голос походит на хрип, а в горло словно запихнули наждачку. Криденс смеется и сильнее сжимает только перебинтованное предплечье, снова приближаясь до пары миллиметров и совершенного игнорирования личного пространства.  — Значит, я был прав еще тогда, — румянец помимо воли окрашивает бледные щеки, — ты неплохо держался, мистер Грейвз. Мужчина смеется и снова притягивает мальчишку к себе, скользя языком по приоткрытым губам, затыкая этот бесконечный источник проблем и эмоций, чувствуя, как неуверенно пальцы ложатся на плечи. Приручая, неси ответственность. И он уже не был на все сто гребанных процентов уверен, что приручал здесь только он сам.