Сигареты заканчиваются в полночь

Ночью заснуть так и не удается. Грейвз ходит из угла в угол и то и дело прислушивается к шуму внизу — миссис Эмбертон что-то готовит на кухне, включает и выключает телевизор, отчего по дому разносится и затихает ночная программа новостей. Перед внутренним взором то и дело встает заплаканное лицо женщины, отчаяние в светлых глазах, когда он вот так просто объявляет, что утром ей придется выдать собственного сына полиции. Персиваль ощущает себя ужасным человеком, но годы работы в полиции и десятки взглядов таких сестер, матерей, отцов уже перестали так сильно давить на и без того расшатанную психику, как в первые годы обучения в академии.  — Успокойся, — пальцы нащупывают в заднем кармане джинсов пачку сигарет, — успокойся, твою мать… Но никотин не приносит ожидаемого облегчения. Он вдыхает глубоко, задерживает дым внутри, практически чувствует, как смолы впитываются в гортань и легкие, но все равно не может угомонить собственные мысли, роящиеся в голове, назойливо навевающие воспоминания обо всех делах, обо всех лицах, которые, казалось бы, уже должны были стереться из памяти. И чувство вины, которое, как говорил шеф, уже должно было притупиться с годами, наваливается с оглушающей силой. Совершенно бесполезен. Да, ему уже явно не место в первых рядах, раз обычное задержание грозится стать новым триггером для кошмаров. Персиваль выдыхает и по привычке выглядывает в окно, придерживая жестковатый фильтр пальцами. Все погружено во тьму, почти ничего не разглядеть, но тусклые фонари выхватывают плотный снежный покров и ровные линии домов, тоже окрашенных в белый. Снег все идет и идет, кажется, будто уже целую вечность, хотя на деле прошли лишь сутки. Грейвз усмехается, вдруг осознавая, что за прошедшие двадцать четыре часа произошло гораздо больше, чем за предыдущие несколько недель. Прежний ритм, а? Кажется, организм начал отвыкать от такого количества стресса. Звонок на телефоне кажется слишком резким и громким, разрезающим вакуум в комнате, заставляя оторваться от созерцания почти неосвещенной улицы.  — Да? — хрипло, будто ото сна, но Грейвз просто не может отыскать в себе силы, чтобы говорить более-менее нормально.  — Грейвз, это Пиквери, — женщина на другом конце раздраженно вздыхает, — мы тут созвонились с твоим участком. Ну и ты конечно поднял у них переполох, они все на ушах стоят. Она недовольна. Мужчина усмехается и представляет, как должно быть она злится на «неожиданную удачу» своего вечного конкурента. И как же приятно, что теперь не только ему придется месить здесь грязь. Даже угрызения совести отступают на второй план, пока из трубки доносится раздраженный голос, отдающий кому-то распоряжения.  — Мы уже выехали в Катлер, будем к пяти утра, может, раньше, если дорога будет свободной.  — Она тут всегда свободна, — Грейвз взъерошивает волосы и устало улыбается своему отражению в оконном стекле, за которым так и продолжает падать крупными хлопьями снег. Ровно, бесшумно и бесконечно медленно, будто бы время снаружи комнаты почти остановилось.  — Тогда жди нас раньше. И успокой, ради Бога, этих своих деревенщин. Эта женщина из участка уже мне мозги успела трижды промыть своими жалобами на то, что им всем приходится выйти на смену ночью. Представляешь?! Откуда у нее вообще мой номер, я думала, что в случае чего она будет названивать максимум тебе… Пиквери все продолжает болтать с ним, иногда выжидающе замолкая, чтобы услышать усталое «да» или «понятно». Будто бы и не было никогда этого абсурда с неудавшейся операцией, будто бы не было никаких пыток и переломанных костей, будто его просто отправили на дело, а его люди, нет, их люди ждали условного знака, чтобы с готовностью ринуться в бой. Проблема в единственном слове — будто, но именно оно не дает запутаться в реальности, и Персиваль закусывает губу, чтобы не рассмеяться. Ну же, Серафина, ты ведь всегда была среди нас самой умной. Так пойми, что все это уже не имеет никакого значения. Вы приедете, мы найдем преступника, все закончится. Так безупречно просто и легко, как это у тебя всегда и выходило, только уже другим составом, с небольшой помощью со стороны.  — Ладно, позвоню, как будем подъезжать к этой дыре, — разговор прерывается короткими гудками, прежде чем экран телефона гаснет. Этой дыре. Персиваль усмехается и снова закуривает, пуская сизый дым в потолок. Хочется лечь и хотя бы немного вздремнуть, но в последний момент передумывает и вновь подходит к окну, открывая створку, впуская ночной воздух вместе с тут же тающими хлопьями снега. Холод пробирает до костей и отзывается резкой вспышкой боли в раненом предплечье, отчего мужчина чуть не роняет сигарету, морщится и прикусывает зубами фильтр.  — Блять, — закрывает окно и прислоняется лбом к прохладному стеклу, пока боль не отступает. Судорожно делает еще одну затяжку, пока дыхание не выравнивается и ждет. Ждет, пока цифры на телефоне не показывают четыре утра и только тогда замечает, что так и остался стоять возле окна с давно уже истлевшей сигаретой. Грейвз оглядывается и прикрывает глаза, когда натыкается взглядом на так и не убранные обратно в коробки дела. Фотографии все так же валяются на полу, на них все та же промерзлая земля и маленькие тела, прикрытые тканью. Кто бы мог подумать, что в таком маленьком городке может случиться столько жутких вещей… Рука сама тянется к ставшим теперь ненужными бумагам и бросает в открытую коробку. Криденс. Мужчина слегка улыбается, вспоминая о мальчишке, отмечая про себя, что не зря заставил его вернуться в школу. Даже в первый раз подойдя к окну он тут же машинально посмотрел на брезент у дома напротив, облегченно выдыхая, увидев очертания велосипеда. Криденс. Он так и не успел толком понять, кем они стали друг для друга за такое короткое время, но этот мальчишка, которому не было места в этой глуши, забрался под кожу и уже точно не мог бесследно исчезнуть из его жизни. В этом, наверное, и была проблема их обоих. Грейвз все прекрасно видел и понимал, считывал все взгляды Бэрбоуна, все его неловкие прикосновения, но не хотел останавливать, пока… Память услужливо подкидывает мягкое прикосновение к губам, настолько реальное, что Персиваль касается пальцами кожи, словно пытаясь почувствовать чужое дыхание, снова очутиться в том моменте.  — Черт, — с силой заставляет себя открыть глаза и вспомнить, что Криденса давно уже нет в комнате. Эти воспоминания… От них, кажется, ему никогда не избавиться, пусть даже это приятнее, чем извечный привкус крови во рту и хруст ломающихся костей, преследующие в каждом ночном кошмаре. Телефон снова звонит, но на этот раз высвечивается номер бостонского отделения. Начальство уже в курсе.  — Доброе утро, шеф.  — Добрым его назвать никак нельзя, Грейвз, — мужчина прочищает горло и снова шелестит бумагами, будто бы никогда и не ложится спать, — мне звонила Серафина, она вроде как почти уже приехала, мои люди сказали, что они почти половину штата Мэн проехали.  — Им придется еще немного проехаться, чтобы добраться сюда, — Персиваль усмехается и на секунду представляет, как шеф выслушивает жалобы изнежившейся у себя в департаменте женщины, которую вдруг дернули и потащили непонятно куда непонятно на каком основании.  — Я хотел уточнить у тебя, пока мои парни еще едут, — серьезный тон, ого, — ты уверен, что… Что это наш парень? Вот оно что. Черт, неужели ты думал, что тебе будут звонить только поинтересоваться здоровьем или похвалить за успехи? Хочется рассмеяться, но мужчина сдерживается.  — Да, сэр, уверен. Если бы не был, не стал бы поднимать поздно вечером весь отдел и просить приехать. Вы же знаете это, сэр.  — Конечно, да. Я просто… Хотел уточнить, Пиквери сказала, что ты ей говорил, будто он военный. Это точно?  — Да, его мать это подтвердила, — Грейвз устало трет глаза и уже начинает утверждаться в том, что его в Бостоне считают просто за сумасшедшего. Господи, и это после стольких лет службы…  — Мать? Ты не говорил ничего о родственниках. Так она знает, что он…  — Убил их всех? Сэр, она же его мать, — он делает паузу, подбирает слова, но потом сдается, — я не стал на нее давить, шеф. Просто поставил перед фактом и попросил помочь следствию. Я уверен, что так будет лучше, чем тащить ее на допрос и устраивать весь этот цирк…  — Цирк? Господи, Персиваль, да я смотрю ты там совсем забыл о процедурах. Черт, ты просто нашел какую-то неподтвержденную информацию, потом нашел мать какого-то сумасшедшего, а затем все это подогнал под дело?! Черт, я отменяю здесь все!  — Нет! — Грейвз срывается и сильнее прижимает телефон к уху, — Есть еще свидетель. Я не стал называть имени, так как Серафина бы потребовала явки в местное отделение. Я жду своих людей, только тогда… Только тогда будут показания и фотографии. Улики есть, сэр, можете не сомневаться. Повисает тишина. На бесконечно долгие пять секунд. Либо да, либо нет. Персиваль задерживает дыхание и чувствует, как впивается пластик в руку.  — Хорошо. Тогда жди когда приедут и сразу, слышишь, сразу протоколируй все. Не хватало, чтобы потом против нас устраивали пикеты с этими афганцами… Черт, я думал, что все будет проще.  — Я тоже, сэр, — Грейвз кивает и не может скрыть облегчения в голосе, наконец получая зеленый свет. Короткие гудки уже не отдают прежним отчаянием, но когда он выключает телефон, то замечает, что руки дрожат сильнее обычного.  — А вот и старость пришла, Грейвз. Пора бы уже было и понять, что он уже почти израсходованный товар, но сейчас, глядя на то как дрожат собственные пальцы, почти так же, как у Грига, Персиваль наконец понимает зачем его послали в Катлер. Последнее дело. Черт, и даже если смотреть, во что обернулось это расследование, не самый плохой вариант для увольнения. И прежнего страха вероятности быть выкинутым на обочину уже почти нет. Значит, время действительно пришло. Внизу что-то с грохотом падает, заставляя вздрогнуть. Персиваль срывается с места и сбегает по лестнице, громко хлопая дверью, врываясь на кухню и встречаясь взглядом с совершенно невозмутимой миссис Эмбертон.  — Что-то случилось, мистер Грейвз?  — Я думал вы… У вас все хорошо?  — Насколько это вообще возможно, — женщина хмыкает и поджимает губы, — но если вы о том, не упала ли я в обморок, то нет, как видите. Просто не удержала в руках кастрюлю и она упала на пол. Решила приготовить пирог. Она кивает в сторону духовки и мужчине удается разглядеть румяное тесто за плотным стеклом.  — Хорошо. Извините, я не хотел…  — Чего именно? — Линетт качает головой и торопливо извиняется, — простите, я не хотела.  — Ничего. Он садится за стол и еле удерживается от того, чтобы не закурить. Усталость и последствия бессонной ночи вдруг окутывают, ложась на плечи. Когда уже Пиквери доедет?  — Вам нужно поесть и хоть немного отдохнуть, — она садится напротив, как ранее вечером, — давайте, я вам приготовлю что-нибудь. Кофе?  — Нет, я… У меня странное ощущение, — мужчина поднимает взгляд и хмурится, — будто все вокруг начинает рассыпаться. Была целая картинка, цельный образ, мне казалось, что я был во всем уверен, но теперь все так изменилось… Распалось на кусочки, и теперь я ни в чем больше не уверен. И не хочу быть уверенным.  — Так бывает, — Линетт устало вздыхает и почти незаметно утирает тушь в уголках глаз, — знаете, вы ведь почти во всем ошибались с самого своего приезда, но теперь. Теперь вы знаете, что даже тут, в Катлере, есть свои тайны и свои страшилки на ночь для детей. Это… Это такая неизбежность всех людей, понимаете? Вы просто ошибались, как и все, кто впервые приезжает в маленькие городки. Жителей больших городов очень легко обвести вокруг пальца. Грейвз усмехается и кивает, зарываясь пальцами в волосы и устало прикрывая глаза. В большом городе все было гораздо проще. Сразу знаешь кто прав, а кто виноват, но тут… Господи, если бы можно было посадить половину городка, он бы так и сделал. Вся эта идиллия и мнимая «правильность» были пропитаны ложью и если внимательно присмотреться, в близи были ничем иным, как папье-маше — стоит только влаге попасть на гладкую поверхность, как она тут же съеживается и распадается. Стук в дверь кажется оглушительно-громким, совершено неожиданным и заставляет двоих неспящих обитателей дома вздрогнуть, переглядываясь.  — Уже? — миссис Эмбертон кутается в накинутый на плечи нежно-лавандового цвета платок, и Грейвз вдруг вспоминает, что в нем она приходила с ним в церковь.  — Я открою. Внутри все сжимается, пока отсчитываются шаги до входной двери. Раз-два-три-четыре… На шестом он протягивает руку и ощущает кожей холодный металл ручки двери. Щелчок, поворот ключа в замке и морозный воздух обдает с ног до головы, заставляя задержать дыхание. — Грейвз. Резкий вдох и судорожно сжимающая ручку ладонь. Персиваль пробегается взглядом по потрепанной куртке, выглядывающему вороту рубашки, по острым коленкам и надорванным кедам, пока не останавливается на влажно блестящих глазах.  — Криденс, ты, — он оглядывается по сторонам машинально, — что ты здесь делаешь? Я же сказал, чтобы ты был дома!  — Ты сказал мне идти в школу. Ну, а насчет дома уговора не было, — мальчишка переминается с ноги на ногу и почти испуганно смотрит на полицейского, — прости, я просто не смог сидеть у себя, зная, что ты снова полезешь во все это. Прости меня… Грейвз хочет накричать на него, схватить за шкирку и оттащить к дому, чтобы его мамаша заперла его в собственной комнате на ключ. Но вместо того, что правильно, он выбирает свой собственный путь, делая шаг вперед и сгребая упрямого Бэрбоуна в объятия, выдыхая в чуть вьющиеся волосы.  — Заходи в дом, но скоро тебе придется уйти ко мне в комнату. Или на задний двор, там они наверняка не захотят осмотреться.  — Они? — Криденс с неудовольствием отстраняется и хмурится, не совсем понимая, что происходит, — Ты о ком? Ты выяснил что-то? Персиваль кивает и буквально заталкивает мальчишку в дом, закрывая за собой дверь.  — Я не могу тебе сейчас все рассказать, Криденс, это… Это не та ситуация, — мужчина замолкает, переводя взгляд на нервно сжимающую платок в руках Линетт.  — Считаешь меня ребенком?  — Что? Не считаю я тебя ребенком, — Персиваль качает головой и выдерживает тяжелый взгляд Бэрбоуна, — и поэтому ты еще здесь, а не топаешь сейчас домой, к себе в комнату. Так что будь добр, не путайся пока что, а потом утром, может быть, я все расскажу. Но не сейчас. Телефон снова начинает звонить, и мужчина отвлекается, упуская тот момент, когда мальчишка вдруг срывается с места и скрывается на втором этаже. Линетт на это молча качает головой и возвращается обратно на кухню.  — Ну и прекрасно, — выдыхает, отвечая на звонок, — Пиквери, ну где вы?  — Мы уже подъезжаем к тебе. Как раз к пяти, я же обещала, — за окном все вдруг окрашивается в голубо-красный от мигалок полицейских машин. Грейвз прерывает звонок и снова выбегает на улицу, на этот раз привычнее вдыхая холодный воздух и почти победоносно улыбаясь выходящей из машины Серафине. О, в ее планы явно не входило прямо перед Рождеством уезжать из Бостона в какую-то дыру.  — Как много снега тут! — она накидывает на светлые волосы капюшон и поднимает голову к небу, с которого так и продолжает сыпаться снег, — Персиваль, а ты не хочешь здесь остаться еще подольше?  — Только если с тобой, — он смеется ей в тон, но улыбка не касается глаз, — сколько людей взяла?  — Человек двадцать, а что? Думаешь, не поймаем одного сумасшедшего?  — Мы не знаем, насколько он в действительности сумасшедший, я же тебе говорил, — Грейвз кивком головы приветствует выходящих из машин бывших подчиненных и не может не заметить ту радость, что удается прочесть в глазах некоторых ребят. Ну, они хотя бы не будут позволять Пиквери забрать все лавры.  — Неважно, — женщина отмахивается, — когда начинаем?  — В шесть. Они еще недолго разговаривают, пока Грейвз не решает, что можно пригласить Серафину в дом к миссис Эмбертон, где уже на столе стоит горячий чайник, а рядом — только что вынутый из духовки пирог.  — Нет, спасибо, я не ем сейчас мучное, — женщина чуть отпивает чай и морщится, когда пар касается накрашенных помадой губ. Персиваль замечает тонкий бордовый ободок на белом фарфоре.  — Я сказала мистеру Грейвзу, где я обычно, — Линетт запинается, — где я раньше оставляла ему еду и вещи. Он знает, как дойти туда, там лес реже и видно лучше.  — Стоп. Вы оставляли ему вещи и еду? — Пиквери уже подается вперед, но Грейвз делает знак остановиться, и она замирает, переводя взгляд то на мужчину, то на пожилую женщину, буквально за ночь, кажется, превратившуюся в немощную старуху.  — Если бы у вас были дети, вы бы меня поняли, мэм. Серафина вздыхает и постукивает пальцами по поверхности стола, заполняя хоть чем-то давящую тишину. Она задает еще вопросы, снова и снова возвращается к вероятности допроса миссис Эмбертон и еще примерно два раза отказывается попробовать пирог. Персиваль осторожно отпивает горячий чай и сильнее сжимает ручку чашки, чтобы Пиквери не заметила, что его пальцы дрожат сильнее обычного.  — Ты мне не дал еще фактов, — напоминает, постукивая ногтями по столешнице. Грейвз молча вынимает из кармана подписанные Ньютом фотографии и бросает на стол. Не слишком честно было красть их из дома бедного парня, но все же лучше, чем полноценный допрос его и Тины.  — Где взял?  — Анонимный источник. Она кивает и больше не задает вопросов, просто просматривает фото, а затем фотографирует на телефон и отсылает кому-то, наверняка в Бостон. Судорожный вздох миссис Эмбертон оба полицейских стараются не замечать. На часах половина шестого. Солнце встанет еще только через пару часов, а значит, у них есть время, чтобы раньше не поднять шумиху в городе. Хотя, Грейвз был более чем уверен, что пока кавалькада из Бостона со своим светопреставлением проезжала по улицам, половина горожан уже встали и теперь ожидают, что же предпримут чужаки.  — Спорим, что она расистка? — Пиквери задает этот вопрос, как только они садятся в машину.  — С чего ты взяла? Она вообще ничего не сказала тебе, — Персиваль фыркает и старается сдерживать свое раздражение, вдруг чувствуя желание защитить приютившую его женщину.  — Я же черная, Грейвз, — голос женщины больше не пропитан шуткой, — мы такие вещи за версту чуем. Он не находится что ответить на это и просто молчит, наблюдая за тем, как мелькают за окном дома, а потом и стволы деревьев, почти черные на фоне белого снега в темноте.  — Тебя тут подстрелили? — женщина кивает в сторону показавшейся за окном прогалины, где деревья не стоят так близко друг к другу.  — Нет. Я был возле того места, где обнаружили детей, это в другой стороне, — он устало трет глаза и чувствует, как его буквально буравят внимательные глаза его спутницы, — Серафина, ты во мне так дыру прожжешь.  — Уверяю, и в мыслях не было, — она играючи хлопает по раненому плечу и извиняюще улыбается, когда мужчина вздрагивает и уходит от прикосновения. Двое полицейских, сидящих сзади проверяют оружие. Грейвз кидает взгляд в зеркало дальнего вида — винтовки совершенно не соответствуют представлениям о «спокойном задержании».  — Не убивать, — бросает, прежде чем выйти из машины, с удовольствием слыша хруст снега под ногами.  — Если он сам повод не даст, — бросает кто-то из людей, но мужчина не очень хочет разбираться с тем, кто именно это сказал. Они уходят вглубь, рассредотачиваясь и вглядываясь в проступающие из темноты деревья, останавливаясь при каждом шорохе, вслушиваясь в дуновение ветра и потрескивание веток сосен. Персиваль рад, что все же удалось уговорить не брать с собой Линетт. Она бы точно не вынесла этой охоты. У них резиновые пули, но сердце все равно стучит где-то в районе горла. Где-то неподалеку раздается громкий, разносящийся по всему лесу хруст.  — Стоять! — Серафина шепотом приказывает остановиться, поднимая руку вверх и сжимая ладонь в кулак. Люди останавливаются и обращаются в слух, ожидая нового звука.  — Просто ветер, — Персиваль уже хочет идти дальше, когда звук снова повторяется. Потом снова и снова, пока не приобретает свой ритм, пока не становится похожим на звук шагов. Пиквери смотрит на него с некой смесью восхищения и одобрения, отчего Грейвз вдруг вспоминает их обучение в полицейской академии. Да, в последний раз она так на него смотрела на учебном захвате, когда он один смог обезвредить бомбу и успеть вывести заложников.  — Приготовиться. Щелкают предохранители. Грейвз задерживает дыхание и замечает, что улыбается. Адреналин отличное лекарство, только часто употреблять вредно — так вроде говорил им шеф. Он прижимается к стволу дерева и всматривается в глубь. Вот звуки уже совсем близко, а вот что-то светлое мелькает в десятке метров от одного полицейского. Вдох-выдох. Пальцы перестают дрожать, а время будто замедляется.  — Берем его! В следующие полторы минуты все заканчивается. Все срываются со своих мест и бегут к замершей у деревьев фигуре, кидаются, словно разъяренные псы на добычу и наводят прицелы, пока весь лес оглашает отчаянный нечеловеческий вопль.  — Пол Мэттью Эмбертон, вы обвиняетесь в убийстве пятерых малолетних детей, — голоса Пиквери почти не слышно, но она продолжает, — вы имеете право хранить молчание, все, что будет сказано вами может быть использовано против вас на суде. Вы имеете право на адвоката, в том случае, если вы не можете себе его позволить, государство предоставит вам государственного адвоката… Она все продолжает говорить, пока Персиваль словно в каком-то шоке пытается найти в себе силы подняться и подойти к остальным. Все так быстро произошло, но в то же время, все будто остановилось и продолжается уже вечность. Он хлопает себя по карманам, но сигарет там нет.  — Твою же мать, — все же двигаясь с места и подходя к замершим вокруг Пола полицейским, он отшатывается и опирается на ствол дерева. Сидящий на земле похож скорее на какого-то монстра, а не на цивилизованного человека. Заросшее лицо, местами порванная куртка и глаза, мечущиеся от одного лица к другому. Совершенное безумие. Грейвз сталкивается с ним взглядами, но не выдерживает и отворачивается. О каком суде может идти речь, когда парень даже говорить не может — только рычит и скулит, будто пойманный в капкан зверь. Он ведь даже наверное и не осознавал, что убил кого-то…  — Уведите его, — Пиквери самодовольно улыбается и треплет своего бывшего напарника по плечу, — Грейвз, ты все-таки еще что-то можешь. Он кивает и произносит что-то вроде «ну разумеется», хотя кажется еще немного и организм не выдержит такого перенапряжения.  — Пойдем, подвезу тебя домой, а мы пока проедем в участок. Тебе нужно поспать, днем будешь нужен мне и ребятам. Грейвз кивает и почти не вздрагивает, когда где-то впереди снова раздается вопль. Дикое животное. Перед глазами снова тела, накрытые тканью и пять ям, вырытых специально для них, испуганное лицо Ньюта, на всю жизнь оставшегося затворником и дрожащие пальцы Ричарда Грига, осужденного на долгие девять лет заключения. Голова идет кругом от всего этого и отчаянно хочется закурить.  — Ты ведь еще не бросила?  — Размечтался, — Пиквери протягивает ему пачку тонких Vogue и пластиковую зажигалку с тонкой надписью: Viva Las Vegas. Как всегда с претензией. Он успевает выкурить штуки три, пока они доезжают до нужного дома, окончательно и бесповоротно прокуривая салон и одежду женщины. Но она тоже слишком устала, чтобы делать замечания и просто забирает зажигалку и сигареты из холодных пальцев.  — Нам всем скоро пора будет на покой.  — Ты явно позже меня уйдешь, — Грейвз усмехается и захлопывает дверцу, смотря как черный внедорожник исчезает за поворотом. Абсолютная тишина. Хотя, кажется в соседнем доме закипает чайник, а в паре домов от них, кто-то уже выносит мусор. Городок потихоньку начинал оживать, и Грейвз был почти что полностью уверен, что к полудню новость о задержании убийцы детей точно успеет облететь этих набожных граждан.  — Черт, — плечо снова простреливает болью, и мужчина быстро взбегает по ступенькам на крыльцо, отряхивая с куртки снег и заходит в дом. Внутри все так же горит свет на кухне, телевизор показывает программу о мире животных, а миссис Эмбертон в компании двух молодых людей в полицейской форме заваривает чай.  — Что происходит? — Грейвз тут же напрягается и замирает на пороге, бросая взгляд на лестницу. Если Криденс еще не ушел, а эти парни захотят проверить дом… Или они уже проверили?  — Эти господа приехали чуть раньше вас по просьбе Серафины Пиквери, так ее зовут, кажется, — Линетт нервно улыбается уголками губ, — вы сделали то, за чем они приехали? Он хочет соврать. Хочет сказать этой женщине, что опоздали, что проворонили и упустили, но оба полицейских испытующе смотрят на него и плотно сжимая губы приходится лишь коротко кинуть в немом «да», которое лишает миссис Эмбертон последней надежды на то, что ее сын сможет избежать наказания.  — Идите наверх, мистер Грейвз, — хозяйка дома слабо улыбается, — у вас еще есть время немного отдохнуть, пока… Она разводит руками и будто указывает на сидящих за столом. Персиваль кивает ей и сглатывает подступающий к горлу ком. Нет, так не должно быть, так не должно быть… Ему хочется вернуться на кухню и снова извиниться, снова начать пороть какую-то чушь, только бы сгладить эту суровую правду, только не видеть, как рассыпается под руками это папье-маше. Но он уходит и как можно быстрее взбегает по лестнице, открывает дверь и даже вздрагивает, когда ему кажется, что в комнате никого нет, но…  — Грейвз. Мальчишка вскакивает с кровати и утыкается носом в висок, то ли вздыхая, то ли всхлипывая и прижимая к себе в такой бесконечно наивной попытке забрать все плохое, что случилось этой ночью. Персиваль обнимает в ответ и касается губами волос, теплой щеки, отстраняет от себя и облегченно выдыхает, всматриваясь в румянец на щеках и приоткрытые губы. Все хорошо, с Криденсом все хорошо, и это звучит абсолютно абсурдно для него, вдвое старше и уже почти непригодного для работы, но Персивалю кажется, что руки трясутся меньше, а сердце не колотится где-то в горле, когда он знает, что с мальчишкой все в порядке. Столько лет избегать какого-нибудь проявления чувств, чтобы так глупо пропасть? Да, Грейвз, твой личный рекорд.  — Она мне все рассказала, — Бэрбоун обнимает осторожно, сминает пальцами прохладную куртку и пытается стянуть ее с плеч, — я испугался, ты не взял пистолет, не рассказал мне ничего. Черт, ты вообще представляешь, что ловил серийного убийцу? Придурок, ненормальный…  — А ты чем думал? — Персиваль ловит худые руки в ладони и сжимает сильнее, — Ты чем думал, когда шатался ночью в полпятого утра по городу на своем велосипеде? Сейчас бы тебя выкапывал где-нибудь, а может и по кусочкам собирал, больной на всю голову… Мальчишка снова усмехается нагло, вызывающе, понимая, что ругать всерьез никто не собирается. Подается вперед и накрывает потрескавшиеся губы своими, тянет настойчиво, но мягко, пока мужчина не усмехается и не проводит ладонями по бокам, вынуждая с шумом выдохнуть.  — Черт, Криденс, ты сам лезешь вперед всех, как так можно, — Персиваль тонет в вязкой тьме глаз Бэрбоуна и не хочет, совершенно не хочет вспоминать о том, что этажом ниже разговаривают двое полицейских. Ему совершенно не хочется останавливаться, но нет-нет, стоп, нужно, и он вопросительно смотрит на Бэрбоуна, ожидая вынесения приговора.  — Только не спускай сейчас все на тормозах, — узкие ладони кажутся совершенно хрупкими на темной коже куртки, но в голосе только просьба продолжать, и Персиваль Грейвз точно не находит в себе сил, чтобы останавливаться, целуя жадно, так, как давно уже хотелось, сминая рубашку в руках, чувствуя в чужом горле зарождающийся стон. Он выдыхает и сейчас абсолютно не хочет закурить, разменивая приевшийся никотин на частое сердцебиение под пальцами и рваные выдохи прямо в губы.