Сигареты заканчиваются в полночь

Воздуха катастрофически не хватает, голова кружится и давит виски — словно сейчас они не в комнате на втором этаже, а на высоте трех тысяч метров над уровнем моря, где без кислородной маски никак. Криденс судорожно вздрагивает и еще сильнее цепляется пальцами за прохладную куртку, борется с молнией и стонет в искусанные губы, когда чувствует, как чужие пальцы с силой сжимают бока, наверняка оставляя следы. Он не сдерживает стона и тут же закрывает ладонью рот, когда Грейвз ощутимо дергает за волосы, заставляя откинуть голову назад, прикусывая кожу под нижней челюстью, проводя носом по шее, срывая все новые и новые короткие вздохи.  — Твои люди, — пальцы вцепляются в свитер, ведут рваную линию до ворота, к шее и пульсирующей жилке, — твои люди еще внизу, вдруг…  — Они не мои люди, — хриплый голос над ухом, зубы, прикусывающие мочку уха и очередной задушенный собственной ладонью стон. Черт, кто бы знал, что все так закончится. Лисья усмешка появляется в тот же момент, когда удается наконец стащить с Грейвза свитер и футболку, проходясь холодными ладонями по плечам, лопаткам. Криденс соврал бы себе, если бы сказал, что даже впервые увидев мрачного полицейского не захотел бы когда-нибудь оказаться с ним в одной комнате с определенной целью. И теперь, спустя несколько недель, множество часов вместе и даже перестрелки, они оказались тут — так и стоящие посреди комнаты, с двумя полицейскими и хозяйкой дома на первом этаже и незапертой на ключ дверью. Сумасшествие. Если кто-то войдет, если кто-то услышит, если расскажут… Крышу сносит окончательно от адреналина и вероятности, что их вот-вот обнаружат, и Бэрбоун выгибается в сильных руках, позволяет подхватить себя и снова чувствует, как выбивает кислород из легких совершенно нежный поцелуй в висок.  — Если нас так обнаружат, — в ушах звенит, голос не громче шепота, — Боже, ты даже представить не можешь, что с нами сделают… С нами обоими.  — Можешь хоть здесь не упоминать о своем боге? — Персиваль сильнее сжимает пальцы на талии мальчишки, забираясь под футболку, очерчивая выступающие позвонки, пока сам падает на кровать, позволяя Бэрбоуну оказаться сверху. Его завораживают растрепанные волосы, в которые так и хочется впутать пальцы, за которые так удобно тянуть, требуя подчиняться, эти прикрытые в наслаждении глаза, закушенные в предвкушении полные губы и покрытое мурашками тело. Внимание привлекают тонкие розоватые шрамы на груди и шее, будто украшение на бледной коже, и он тянется пальцами, обводит, а в глазах ничего, кроме восхищения и возведенного практически в абсолют желания. Криденс рвано дышит, глядя сверху вниз на центр собственной вселенной, чувствует, как горят поцарапанные щетиной щеки, губы и подбородок, как внизу живота тянет так, как раньше никогда не было, как пальцы подрагивают от переполняющего кайфа. Он устраивается поудобнее и удовлетворенно хмыкает, чувствуя чужое возбуждение через плотную ткань джинсов.  — Ты обалденно целуешься, — он улыбается и притягивает мужчину к себе, вцепляясь пальцами в волосы, отвечая грубостью на грубость, выдыхая в приоткрытый рот и бесстыже потираясь о напряженное тело, купаясь в низком рычании, вибрацией проходящему по чужому горлу в их поцелуй.  — Тогда у тебя были совсем бестолковые мальчишки, — Персиваль усмехается и кусает выступающую ключицу, сильно, до расцветающего синяка и всхлипа над ухом. Бэрбоун фыркает в ответ на это и совершенно не хочет вспоминать прошлое, особенно когда мужчина опускает руки ниже и расстегивает узкие джинсы, оттягивая резинку трусов.  — Господи, — мальчишка утыкается лбом в горячее плечо и сладко стонет, подаваясь навстречу ладони, стараясь дышать, но сбиваясь, теряя остатки самообладания.  — Потише ты, — Грейвз затыкает ему рот свободной рукой, хотя у самого темнеет в глазах, когда Криденс проходится по ладони языком, мягко кусает кожу и все смотрит, смотрит, смотрит своими черными глазами, грозясь бросить за точку невозврата. Внизу вдруг слышится какой-то шум и хлопает входная дверь, но останавливаться сейчас кажется равносильным самоубийству, и Бэрбоун молится про себя, чтобы никто не подумал даже проверить чем там занимается у себя Персиваль Грейвз. И впервые за долгое время ему становится страшно не за себя и собственную жизнь, а за человека, который как-то умудрился втереться в доверие и забраться так глубоко, как не мог никто раньше. Он чувствует себя зависимым и совершенно не хочет задумываться о данном себе обещании, если после того, как раскроется это дело, его личная одержимость исчезнет из его жизни и этого насквозь лживого городка. Движения становятся все более рваными и они оба сбиваются с ритма, тяжело дыша и пожирая друг друга взглядами. Криденс откидывает голову назад и запускает руки в собственные волосы, беззвучно выдыхает и старается запомнить каждую черточку в лице напротив. Ну и где же ваша вечная собранность, мистер Грейвз? Растрепанные волосы, лихорадочный румянец на щеках и царапины на шее. Мужчина хочет опустить ладонь, что все это время держал у его лица, но Бэрбоун ловко перехватывает запястье и нагло, бесстыже целует насквозь пропитанные никотином пальцы, прежде чем взять их в рот, получая в ответ хриплый стон и дрожь, волной проходящей между их телами.  — То, что ты делаешь со мной, — Грейвз не может оторвать взгляда от искусанных губ и чувствует, что больше не может держаться дольше, сжимая пальцы вокруг члена мальчишки, в пару резких движений заставляя излиться себе в кулак, ловя в поцелуе благодарный стон и собственное имя на выдохе с хрипотцой. Криденс обмякает в его руках и откидывает со лба влажные пряди, смотрит в темные глаза и тянется за очередным поцелуем, долгим и полным расслабленной неги.  — Тебе помочь? — пальцы расстегивают ремень, и Бэрбоун старается не вспоминать, что пряжкой бить больнее всего, — Думаю, я знаю что можно сделать… Мальчишка целует солоноватую кожу шеи, прикусывает и неловко пытается сползти на пол, но Персиваль успевает подхватить его и притянуть обратно к себе.  — Что ты собрался сделать?  — А ты как думаешь? — Бэрбоун мягко улыбается, кажется, впервые с их знакомства и удивленно выдыхает, когда его вовлекают в поцелуй, пресекая все попытки опуститься на колени, — Я думал, всем это нравится…  — Не сейчас. Просто останься со мной так. Пряжка ремня снова холодом обжигает пальцы, но джинсы поддаются легче, и Бэрбоун самодовольно отмечает, как задыхается от его прикосновений мужчина, как откидывает голову назад, обнажая горло, как теряет разом все самообладание и чуть ли не в голос стонет его имя, пока перед глазами только черные пятна и цветные всполохи. Совсем как глупый подросток, но Грейвз предпочитает не думать об этом, точнее, сил, чтобы думать о чем-то еще, кроме узкой ладони на собственном члене, просто нет. Он, может, и хотел бы сказать, что Криденс делает это слишком хорошо, так, как ему безумно нравится, и на языке так и вертится вопрос «а где ты так научился, малыш?». Но он просто шепчет имя, единственное имя, которое значит сейчас абсолютно все. Прижимается к худощавому телу, целует в шею жадно и с благодарностью, отчего мальчишка сжимает ладонь сильнее, и этого достаточно, чтобы кончить, пачкая джинсу и узкую ладонь вязкой белесой жидкостью.  — Надеюсь, у тебя есть запасные джинсы, — Бэрбоун устало перебирает его волосы, пока Персиваль из последних сил удерживает парня в объятиях, ощущая в теле приятную слабость.  — Должны быть. Они оба тяжело дышат и закуривают практически одновременно, лежа лицом друг к другу на неширокой кровати и улыбаясь устало, мягко и расслабленно. Персиваль даже не собирается смотреть сколько времени, хотя уверен, что скоро телефон начнет разрываться от входящих звонков. Да и пошли они все — должен же быть хотя бы здесь выходной!  — Это было… — Криденс ерошит волосы на затылке и смущенно улыбается, чувствуя, что краснеет под пристальным взглядом, — я не думал… Точнее, я давно думал о том, что сейчас было. Прости, звучит невероятно избито и тупо, но так у меня крышу давно не сносило. Грейвз кивает, соглашаясь и задумывается, когда с ним было что-то подобное. Наверное, слишком давно, раз в череде тех связей, что у него были, промелькнули лишь блеклые образы. Он задумчиво улыбается и касается мягких спутанных волос мальчишки, чувствуя капельки пота, собирая их кончиками пальцев. Ему так много хочется узнать о жизни Бэрбоуна, так много хочется рассказать о собственной жизни. Но он смотрит на тонкий шрам на шее и рубцы на красивых ладонях, понимая, что тема прошлого — тонкий лед. Для них обоих. И Персиваль не знает, хочет ли пытаться, но с губ уже срывается:  — Давно? Криденс хмурится, но не отводит взгляда, глубже затягивается и отнимает сигарету ото рта чтобы выдохнуть в потолок тонкую струйку дыма, выдерживая паузу, подбирая слова.  — Да, в общем, моя жизнь совершенно не похожа на жизнь монаха-девственника, — он подмигивает, — то есть конечно, в оргиях не участвовал, на шабашах не был, но мальчики мне нравились с самого начала. Знаешь, без этой всей ерунды про «выбор» и «неуверенность». А, ну и после нескольких совершенно наглых попыток отыскать в этой дыре кого-то, как я, после избиений всеми спортсменами, я вдруг нашел, как казалось, своего человека. И так у меня начались отношения с одним парнем по имени Стивен. Что самое ироничное — он был спортсменом, лидером команды и, по совместительству, лакомым кусочком для всех девчонок школы. Черт, я поверить не могу, что рассказываю это, но… Это были еще те американские горки. Мы могли встречаться только тайно, естественно, при наших-то родителях и в этом городе, так что мы встречались всегда ночью, на том озере, куда мы с тобой приезжали. Домой я возвращался только под утро, не высыпался, потом досыпал на уроках и время от времени на меня жаловались учителя. А с моей Ма попробуй получи выговор, представляешь? И черт, сколько же я ударов стерпел ради этих часов на холоде и в почти кромешной темноте! Он снова затягивается и восстанавливает дыхание. Персиваль просто молча смотрит на него и сводит в голове два и два. В тот день, когда он увидел Бэрбоуна впервые, тот возвращался от Стивена. И в несколько ночей тоже, но потом… Кажется, мальчишка понимает, о чем он думает и грустно улыбается, выдыхает дым через нос и опускает взгляд.  — Да, а потом… Потом его отец, кажется, что-то нашел у него. Не знаю что именно, ну вряд ли мои снимки, но он понял, что его сын явно не к девчонке бегал по ночам, но в итоге решил «проучить» Стива. Со всей силы. Он потом два дня не ходил в школу, а потом пришел весь избитый и всем говорил, что врезался в дерево, когда катался на новом велике. Господи, сколько ненависти было в его взгляде, когда я попытался с ним поговорить, будто это я все рассказал и что я сам не был таким же, как он… Черт, он специально целовался с Мэйси Уиллер так, чтобы я видел! Криденс заливается смехом, но почти тут же прикрывает рот ладонью. Вдруг услышат. Он будто пьян, не может сдерживать в себе больше эти эмоции и еще чувствует, что противен сам себе. Что за мудак — рассказывать другому человеку, с которым у тебя только что был секс, про свои прошлые отношения. Ему хочется отвернуться и скрыться, он даже дергается в вялой попытке встать, но теплая ладонь на загривке останавливает, заставляет замереть и неуверенно вздернуть подбородок, заглядывая в карие глаза.  — Шрамы у тебя, — Персиваль осторожно делает шаг к больной теме, но кажется, у этого мальчишки все воспоминания окрашены болью, — это тоже из-за Стива?  — Нет. Бэрбоун поджимает губы и качает головой, позволяя взять собственные руки и рассмотреть, поцеловать шероховатую кожу, провести языком по недельной давности порезу. Сердце стучит где-то в горле, и он совершенно не хочет проснуться у себя дома среди влажных простыней и очередным разочарованием от того, что все случившееся — сон.  — Тогда зачем?  — Так я напоминаю себе, что я все еще в этой реальности, — эти слова повисают между ними.  — Я не уйду, — Грейвз притягивает его ближе, целует влажные волосы и чувствует, как робко его обнимают в ответ, словно он сейчас растает, как и все вокруг. А сам он всегда мечтал вырваться из собственных снов.  — Не давай таких обещаний, которые может не сможешь исполнить. Криденс проводит пальцами по забинтованному предплечью, переходит к неровной полосе на груди и удивленно вздыхает, когда видит еще несколько таких на боку и видимой части спины.  — Что это?  — Мое прошлое, — Персиваль усмехается и садится, ловя на себе заинтересованный взгляд, — не слишком удачное, если честно.  — Расскажи. Мужчина усмехается и зажигает необходимую сейчас вторую сигарету. Жует зубами фильтр, рассматривая полуобнаженного Бэрбоуна. Зачем ему знать? Не проще ли отмахнуться и не пугать? Он чувствует себя бесконечно грязным рядом с мальчишкой, со своими кошмарами, плохими воспоминаниями, багажом вредных привычек и совершенно наплевательского отношения к собственной жизни. Он хочет поцеловать Криденса и отвлечь от этой просьбы, хочет проваляться с ним в кровати до вечера, но зачем-то вытаскивает сигарету изо рта и, устраиваясь поудобнее, скользя пальцами по худому обнаженному плечу, рассказывает. Он рассказывает ему все. Про то, как работал под прикрытием, как его любимое начальство и бывшая напарница вдруг решили, что он — самая подходящая кандидатура для внедрения в одну из жестоких уличных банд Бостона. Ну и Персиваль согласился, решив, что повышение и оклад в сотни тысяч для него гораздо ценнее рутины и бестолковой жизни обыкновенного полицейского. У него и правда получалось какое-то время, они даже успели посадить несколько приближенных к верхушке, но потом…  — Потом кто-то меня сдал, — он усмехается и затягивается, — и естественно сдали в ходе очередного рейда, так что парни меня просто потеряли из виду. А меня просто вырубили и…  — И? — Криденс замечает, как начинают подрагивать гладящие его кожу пальцы и берет крепкую ладонь в свою, успокаивая.  — Черт, парень… А потом меня пытали. Долго, наверное, недели две. Я не помню, если честно, все было так странно, мне казалось, будто целая вечность прошла. Но эти звуки, знаешь, когда удар такой сильный, что ты слышишь, как ломаются собственные кости, как лопается кожа. Прости, я не хотел напугать… Теперь ты понимаешь, что такое просто так никому не расскажешь, хотя меня даже какое-то время отправляли к психиатру чуть ли не половиной отдела, но кончилось все прописанными таблетками и совершенно абсурдной речью насчет «переживаний» и «умения справляться с собственными воспоминаниями». И он правда не рассказывает Криденсу всего, сворачивает прочь. Может позже, если у них будет время, он расскажет, как обливали кипятком, как оставляли в совершенно голой комнате два на три метра без окон и других источников света, как не давали еды по несколько дней, пока он спал, резали кожу ножом и смеялись в лицо, когда он обессиленно падал на пол и не мог даже встать на четвереньки. Грейвз предпочитает опустить это, рассказывая только то, что было в самом начале, его первые круги Ада, но мальчишке и этого достаточно, чтобы прижаться ближе и испуганно смотреть, словно он перенесся вместе с Персивалем в это жуткое место, где отвратительно сильно пахнет кровью и где боль уже не кажется чем-то новым, а просто вырывает сознание из коматозного состояния, убеждая, что еще жив, что еще можешь дышать.  — Прости, — Криденс тоже садится и хмурится, не зная, что еще сказать. Он чувствует себя таким глупым, совершенно не знает что делать, но тянется, предлагает свои чувства и оставшиеся нервы, собственное сердцебиение и сбивчивое дыхание.  — Тебе не за что извиняться, я должен был тебе рассказать. Тебе ведь тоже непросто говорить о таком, — пальцы накрывают тонкие полоски шрамов, — никогда не бойся рассказать мне.  — То есть, тебе не было неприятно?  — Неприятно — получить пулю в плечо от серийного убийцы-психа, которого, кстати, мы поймали. А твоя жизнь, твои переживания — это то, что никогда не будет мне неприятно. Могу поклясться на Библии, — он крестится и получает несильный тычок в плечо от смеющегося Криденса.  — Заткнись!  — Что? — Персиваль уворачивается от мальчишки и сам наваливается на него, кладя на обе лопатки, нависая сверху, — И больше никаких поездок по ночам. Обещай мне. Криденс пытается высвободиться и фыркает в ответ, но под настойчивым взглядом наконец сдается, кивая. Сам тянется к приоткрытым губам, проводит языком и обхватывает крепкие бедра ногами, сладко потягиваясь.  — Тебе одного раза мало? — Персиваль старается не терять самообладание, но это оказывается тяжело сделать, когда под тобой оказывается заманчиво кусающий губы и на вид только покорный мальчишка.  — Ну, ты же сам говорил, что у тебя есть еще одна пара, — Бэрбоун кивает на испачканные джинсы и удивленно выдыхает, когда его резко переворачивают на живот и ощутимо прикусывают шею, — Решили меня наказать, мистер Грейвз?  — Тебя что наказывай, что не наказывай — толку все равно мало, — мужчина слышит смех, приглушенный покрывалом и зарывается пальцами в темные волосы, заставляя поднять голову, — тебе нравится пожестче, да? Криденс ухмыляется и тянется за рукой, но Грейвз отвлекается на внезапный резкий звук рядом с кроватью — телефон слишком громко звонит из кучи одежды.  — Ответишь?  — Перезвонят, — Персиваль целует выступающие позвонки и тянет вниз узкие джинсы, проводя ладонями по мягкой коже. Как наркотик. И он точно сдохнет от передоза, но какая прекрасная смерть… Телефон все продолжает звонить. Внизу снова слышатся шаги, и Криденс быстро выворачивается из теплых рук и кидается к куче одежды, откидывая в сторону футболку и кожаную куртку, выуживая мобильник.  — Не благодари. Персиваль принимает смартфон и с ненавистью смотрит на высветившееся имя Пиквери на дисплее.  — Да, что у тебя? — он раздраженно вздыхает, продолжая наблюдать за Бэрбоуном, пытающимся оттереть салфеткой собственные джинсы.  — Ничего, — Серафина кажется уставшей.  — В каком смысле?  — В прямом. Он ничего не говорит, только мычит что-то. Мы ни одного слова из него не можем вытянуть, Грейвз, тебе надо приехать.  — С чего бы? Наш уговор — я расследую, вы принимаете парня.  — Ага, — кажется, женщина начинает выходить из себя, — только твой подозреваемый молчит, как убитый, Персиваль. И в этом твоя проблема — нельзя повесить дело без хоть каких-то дополнительных фактов. Так что собирай вещи и тащи свою задницу в этот бедлам.  — Твою же мать, Серафина, — он закусывает губу и прикрывает глаза, взвешивая все, но выбора у него действительно нет, — жди. Вешает трубку и переводит взгляд на Бэрбоуна. Черт, как же хочется все это послать на три буквы и просто снова целовать этого мальчишку, снова и снова слушать его голос, хриплый и приглушенный, прижимать его к кровати, согревая прохладную кожу…  — Тебе пора, — Криденс улыбается и протягивает найденные в сумке чистые джинсы, — я могу поехать с тобой.  — Исключено, — Грейвз быстро переодевается и усмехается, ощущая на коже царапины, — ты сидишь и не высовываешься до конца дела. Или хочешь, чтобы на тебя тут открыли охоту?  — Главное, чтобы на тебя не открыли, — он протягивает Персивалю последнюю пачку сигарет, и мужчина чуть улыбается, касаясь пальцами протянутой ладони.  — Еще увидимся. Он выходит за дверь и буквально жаждет высказать Пиквери в лицо все, что думает о ней и ее совершенно бестолковых людях. Идиоты. Как можно было ехать на задержание заведомо ненормального человека без квалифицированного психолога? Ну да, а расхлебывать теперь-то ему. Конечно, его еще и уволят при первой же возможности, это уже даже без вопросов. Персиваль сбегает по лестнице и кивает до сих пор не покинувшим свой пост двоим ребятам. Те кивают в ответ и продолжают свой негромкий разговор, пока миссис Эмбертон моет посуду.  — Вас ждать к ужину, мистер Грейвз?  — Я не думаю, что приду как обычно, — он кидает взгляд в сторону лестницы, и женщина кивает, мягко улыбаясь.  — Тогда отнесу вам сэндвичи сразу наверх. Перед сном хоть поедите.  — Спасибо, — он кивает и теперь понимает, что о Криденсе позаботятся в его отсутствие. Эта мысль позволяет как-то сгладить то, что ему придется снова, спустя столько времени, вновь вернуться в допросную. На улице по-настоящему холодно. Снег снова медленно спускается с низкого неба, мелкий и чуть поблескивающий в свете фонарей, оседая и на одинокой мужской фигуре, направляющейся в центр города, оставляя позади черные на белом фоне отпечатки ботинок. Детская радость — первым пройти по чистому нетронутому участку снега накрывает и сейчас, отчего настроение улучшается, а мысли то и дело возвращаются к небольшой комнате на втором этаже, где Криденс наверняка сейчас до сих пор пытается оттереть джинсы, а может, спит, раскинувшись на смятой постели. Грейвз по привычке достает сигарету и тянется в карман за зажигалкой, но там ее нет, и мужчина беззвучно ругается, намереваясь выбить из Серафины ее зажигалку с Вегасом в качестве компенсации за накрывшийся вечер. Он уже подходит к участку, когда телефон начинает звонить. Пиквери, ну кто бы мог подумать?  — Я уже подхожу, что у вас?  — Сейчас же сюда, — шипит в трубку она, — босс звонил и требует твоего обязательного присутствия. Говорит, это твое дело. Ого. Неожиданно. Персиваль усмехается и представляет себе недоуменное выражение на смуглом лице, когда шеф произносит эти слова. О, какое разочарование, мэм, кто-то решил, что вы не слишком компетентны… Грейвз быстро минует курящих на улице бывших сослуживцев и чуть не сталкивается в дверях с перепуганным Ковальски.  — Что, ребята напугали? — мужчина усмехается, глядя, как толстяк пытается прийти в себя.  — Нет, просто ваша… Она вообще…  — Да, она умеет навести шороху, — Грейвз улыбается, — просто игнорируйте ее, она и перестанет выпендриваться. Внутри царит катастрофический хаос. Бумаги перекладывают со стола на стол, люди носятся с какими-то поручениями, а во главе всего этого — невозмутимая Пиквери и подобострастная миссис Джонс.  — Ну, как поспал? — Серафина поджимает губы и оглядывает мужчину, — Пошли, там поговорим. Они отходят в сторону комнаты для допросов, где у стекла уже собрались двое парней, с которыми Персиваль, кажется, пару раз даже пересекался в прежнем участке. Пиквери устало трет глаза, и качает головой, глядя на беспорядок.  — Тебе нужно его допросить, — она кивает в сторону допросной, — может он хоть с тобой заговорит, потому что мы уже не знаем что делать.  — Звоните психиатру. Или кому там, — мужчина пожимает плечами, но все же подходит к стеклу, рассматривая ссутулившуюся фигуру за столом, прикрывающую лицо руками, — вы его били?  — Нет, сэр, — отвечает рослый парень с веснушчатым лицом, — он так с самого начала сидит.  — Отлично. Просто зашибись. Грейвз сбрасывает с плеч куртку и окидывает взглядом собравшихся. Кстати, Голдштейн бы пригодилась… Да, надо бы потом попросить найти Тину — она наверняка получше умеет с людьми разговаривать.  — Ладно, только записывайте все, — он кивает на камеру и заходит внутрь, прикрывая за собой дверь. В допросной душно и слишком ярко. Грейвз сам щурится, что уж говорить о человеке, который столько лет провел при естественном освещении. Он осторожно подходит к столу и кладет папку, врученную Пиквери, на стол. Эмбертон даже не предпринимает попытку посмотреть на того, кто пришел к нему.  — Пол, — Грейвз не спешит садиться, а рассматривает грязные сальные волосы, — Пол, посмотри на меня, пожалуйста. В ответ только какой-то нечленораздельный звук, потом тишина, а затем, ну надо же, целый поворот головы и блеск глаз из-под светлых бровей. Кажется, он его будто бы узнает, но потом снова закрывается, и блеск пропадает.  — Пол, меня зовут Персиваль Грейвз, я пришел, чтобы, — он бросает взгляд на двустороннее зеркало, — чтобы кое-что у тебя узнать. Ты не хочешь мне помочь с одним делом? Снова нечленораздельные звуки. Ну конечно, а ты что, сразу хотел от него сочинения о квантовой физике?  — Послушай, мне нужно, чтобы ты кое-что мне рассказал, — он роется в папке, пока не находит то, что ему нужно, — Пол, посмотри. Посмотри сюда, парень. И снова он поднимает голову и затравленно рассматривает высящегося над ним полицейского, но тут замечает в руке две фотографии. Лэнг и Брэдли. Два мальчика. В разное время и у разных домов, но почему-то Серафина вложила ему в дело именно их двоих, опустив девочек.  — Ты их знаешь, Пол? Тот молчит, но качает головой, отрицает. Или же просто трясется. Черт, может у этого парня еще и эпилепсия?  — Пол, повторяю вопрос: ты знаешь этих мальчиков? Посмотри внимательно, вдруг ты их видел, играл с ними… Разговаривал? Грейвзу очень хочется ударить кулаком по столу, очень хочется надавить, ведь этот здоровый лоб только притворяется, только скрывает за маской безобидного нелюдимого человека монстра, хладнокровно убившего пятерых детей. Блять, как же это все тяжело без нужного давления!  — Посмотри же, ну, — он наклоняется достаточно близко, чтобы почувствовать запах пота и земли. Но не крови. Ее вопреки ожиданиям Персиваль не чувствует и вздыхает, кладя фото прямо перед носом Эмбертона.  — Пол, ну давай же. Давай! Он не выдерживает и все-таки несильно, но хлопает ладонью по столу. Парень тут же вскакивает со стула и забивается в угол, прикрывая голову руками.  — Не надо! Это слова. Грейвз застывает на месте и поворачивается в сторону стекла — ему не показалось? Черт, да не должно было.  — Пол, ты что-то сказал? — он снова берет в руки фото и подходит к парню, — Пол, ты ведь сказал, так расскажи и все остальное, давай. Эмбертон лишь трясет головой и прячет лица за грязными патлами. Мычит, бьется затылком о стену, когда мужчина подсовывает фотографии прямо к носу, но не произносит больше ничего.  — Я знаю, что ты это сделал. Спрятал их, да? Играл и спрятал? Черт, Пол, ты мне не оставляешь выбора, кроме как оставить тебя им, — он кивает в сторону стекла, — прошу, не заставляй делать этого и расскажи, ты же играл с ними, да? В лесу.  — Н-нет.  — Уверен? Я спрашиваю еще раз, потому что один мальчик, с которым ты хотел поиграть, пришел и рассказал, что ты тащил его куда-то. К себе домой, Пол? К себе, в то место, где всегда мир и покой и нет войны? С каждым его словом Эмбертон съеживается еще больше, прикрывает голову руками и все повторяет монотонное «нет», словно впадает в транс. Персиваль с силой ударяет по стене рядом с причитающим безумцем и почти удовлетворенно отмечает, что тот начинает меньше дрожать.  — Ну же, парень, давай, рассказывай!  — Н-нет, я н-н… Договорить он не успевает — дверь распахивается, и в комнату влетает один из помощников Серафины, утром одним из первых бросившегося на Эмбертона.  — Мистер Грейвз…  — Что? — мужчина переводит разъяренный взгляд на сжавшегося полицейского.  — Пиквери просит вас.  — Иду. Он отходит от Эмбертона и быстро покидает допросную, проклиная все и в частности — Серафину. Хотя ее, кажется, и без него умудрились проклясть. У входа в участок собралась небольшая толпа жителей, во главе которых стоит Мэри Лу, гордо распрямив плечи и словно настоящий служитель инквизиции взирая на Пиквери.  — Вы! — она выбрасывает вперед руку и концентрирует всю ненависть на приближающемся Грейвзе, — Это все из-за вас!  — Из-за меня, мэм? — еле удерживается, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Хорошо, что Криденса ей пока не достать.  — Этот человек… Господи, этот человек навлек беду и привел Дьявола в наш город!  — И это говорит женщина, которая применяет весьма специфические способы воспитания? — мужчина даже не думает отступать перед очередным потоком религиозной ереси, однако Серафина хмурится и не прекращает перепалку.  — Пиквери, что случилось за те десять минут, что я провел там? — он всматривается в уставшее лицо и понимает, что они, кажется, крупно попали.  — Пропал еще один ребенок, — она кивает в сторону стоящей в стороне, будто впавшей в транс, женщины, — мы думаем, что он вчера успел вытащить ребенка и теперь спрятал где-то. Все внутри словно обрывается в этот момент. Только не это, нет, нет, нет. Только не сейчас. Все вокруг затихает, и слышно только собственное дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох. У них несколько дней, чтобы найти ребенка живым и абсолютно неспособный вести диалог подозреваемый. Твою мать, Персиваль Грейвз, почему все не могло быть просто?  — Выяснили где он пропал?  — Да, это лесной участок, дети вечером выходили погулять.  — Звони в ближайший город, пусть пришлют собак. Оградите всю зону, подъезд к ней и начинайте прочесывать, — он запускает руку в волосы и сжимает пальцы, проезжаясь ногтями по скальпу.  — Хорошо. Пиквери даже не спорит — тут же начинает набирать номер и отходит в сторону. Мэри Лу крестится и делает шаг назад под тяжелым взглядом Грейвза, улавливая немое предупреждение. Мать пропавшего коротко всхлипывает. Черт, ночь обещает быть долгой.