Сигареты заканчиваются в полночь

Криденс докуривает третью по счету сигарету и заходится сухим кашлем от прокуренного воздуха в салоне. Опускает стекло и жадно вдыхает, все тело прошибает от холода, ветер забирается под расстегнутый ворот куртки. Вот и все. Он сделал свой выбор. Спокойной жизни, как и жизни в Катлере придет конец, как только он даст показания. «Мог бы и не делать этого», — внутренний голос явно не доволен таким проявлением самопожертвования, но ему совершенно плевать. Все равно эта дыра ничего не могла предложить в ответ на побои и вечное непонимание со стороны практически всех сверстников. Большой город был спасением, единственной надеждой и светом, к которому хотелось стремиться. Бостон тоже можно считать большим городом. Только вот Бэрбоун уже почти не сомневался в том, что придется ему добираться туда своими силами, как бы ни говорил Персиваль. Сладковатая боль разливается от таких мыслей по солнечному сплетению. Пальцы проходятся по металлу зажигалки, оглаживают углы, с щелчком откидывают крышку, обнажая фитиль. Парень задумчиво рассматривает самую заурядную зажигалку Zippo, но уникальную хотя бы потому, что это его зажигалка. Криденс усмехается, защелкивает крышку и засовывает свое сокровище в карман.  — Боже, — он улыбается собственной одержимости и прикрывает глаза, перебирая в голове воспоминания, ощущения, каждый миллиметр тела под пальцами. Возбуждение почти накрывает, но шуршание шин по асфальту заставляет распахнуть глаза и обратить все внимание только на подъезжающий бьюик темно-зеленого цвета. Не здешний. Бэрбоун хмурится и успевает мельком рассмотреть человека, вышедшего из машины и быстро поднявшегося по ступенькам в участок. Длинное пальто, поношенная шляпа. Криденс подпирает подбородок рукой и начинает раздумывать над тем, кому бы вдруг понадобилось заявляться в участок в такое время, тем более, из другого города. Но он не успевает придумать сколько-нибудь интересную историю, когда двери участка снова открываются и из них на улицу быстрым шагом выходит Грейвз, с извечной сигаретой в зубах. Бэрбоун с улыбкой снова нащупывает в кармане зажигалку. Вернулся.  — Давай, выходи из машины, — мужчина кивает и прикуривает от подрагивающего на ветру пламени, выпускает струйку дыма парню прямо в лицо, смеется, когда тот отмахивается, скорее инстинктивно, чем раздраженно.  — Что-то случилось? Кто приехал?  — Тот, с кем ты будешь разговаривать и с кем нам придется давать показания, — Персиваль внимательно рассматривает скуластое лицо, — ты точно не передумал?  — Нет. Криденс чуть приподнимает уголки губ в ободряющей улыбке, только сейчас замечая, что полицейский был без куртки и откровенного говоря мерз, ожидая ответа.  — Почему ты не оделся? — пальцы проходятся по плечу, руке, касаются ладони.  — Забыл, — мужчина еле удерживается от того, чтобы пропустить пальцы сквозь темные пряди мальчишки, — пошли лучше быстрее, у меня уже зубы стучат.  — Хорошо. Пошли, — на острых скулах румянец, а от укутанного в куртку тела исходит тепло, к которому хочется прикоснуться. Они идут в абсолютном молчании, про себя считая шаги до комнаты допросов, где уже сидят приглашенный психолог и Тина, притащившая к этому времени четыре бумажных стаканчика с кофе, а за дверью наверняка стоит Серафина. Грейвз абсолютно точно не хочет с ней разбираться сейчас, но особого выбора у него нет. Да и как без объяснений — ребенок не найден, у подозреваемого они не смогли добиться и пары связных предложений, а тут вдруг неизвестный мальчишка с неожиданным заявлением, так подходящим под повод о привлечении Мэри Лу к делу. В участке тепло. Заледеневшие пальцы покалывает, но Персиваль не обращает внимания — ведет Бэрбоуна мимо наблюдающих за ними полицейских, мимо приоткрытой двери миссис Джонс, прямиком к комнатке с четырьмя стульями и двусторонним стеклом.  — Грейвз? — Пиквери возникает совершенно неожиданно, отчего и Криденс и Персиваль вздрагивают, — Кто это?  — Криденс Бэрбоун, — мальчишка протягивает ладонь, — мэм.  — Хорошо, — женщина пожимает прохладную ладонь, но не сводит глаз с полицейского, — но кто это? Персиваль качает головой. Не сейчас, Серафина. Касается плеча Бэрбоуна и тот заходит в комнату, прикрывая за собой дверь. Слышится голос Тины и звук отодвигаемых стульев.  — Это твои показания о домашнем насилии? — Пиквери подходит к стеклу и разглядывает сидящих в комнате, уделяя почти все внимание темноволосому парню, нервно закусывающему губы и все поправляющему воротник рубашки.  — Можно сказать и так.  — Молодец. Так хоть с точки сдвинемся, а то я совершенно не понимаю что тут происходит, — женщина скрещивает руки на груди и хмурится, — эти маленькие городки… Тут грязи даже побольше, чем у нас. Он кивает в ответ, соглашаясь. В горле почему-то встает ком. Именно, грязи в Катлере оказалось так много, что она грозилась утопить их всех, а теперь еще и Криденса за компанию. Он не мог больше оставаться тут, только не после того, как даст все показания. И куда ему деться? Классная была идея — заставить мальчишку ради себя пойти на такое. Лишить его дома собственными руками, лишить семьи. Даже белесыми полосами на руках, шрамами на запястьях и синяками на теле это оправдывалось лишь отчасти и Грейвз прекрасно это знает.  — Ты с ним знаком? Давно? Серафина невозмутимо наблюдает, как парень заворачивает рукава и демонстрирует шрамы. Психолог что-то спрашивает, и тот утвердительно кивает. Тина записывает показания в протокол, ставит размашистую подпись и тут же тянется к новому листу.  — Познакомился почти сразу же, как приехал сюда.  — И насколько тесным оказалось ваше общение? — женщина приподнимает бровь и старается скрыть усмешку, когда полицейский морщится, — Брось, Грейвз, тебе не идет эта скромность. Это же просто вопрос.  — Ответ на который ты, если что, с радостью обернешь против меня, — он поворачивается к ней и смеряет усталым взглядом, — я слишком устал от твоих вечных игр.  — Это ты мне будешь про игры говорить? Ты меняешь подозреваемого, вдруг заводишь никак не связанное с нашим дело и еще что-то там мне начинаешь плести про «игры и усталость»? Грейвз, ты в конец охренел. Женщина делает глубокий вдох и плавно выдыхает, не сводя почти что черных глаз с Персиваля. Ему, почему-то, кажется, что она именно сейчас больше всего похожа на змею. Словно еще чуть-чуть и острые клыки вопьются в тело.  — Ты ведь даже не нашел подозреваемого, — Серафина хмурится, — и ты даже не представляешь кем он может быть: фанатичкой с тараканами в голове или безумным военным, который у нас сидит уже больше суток. Ты хоть можешь мне сказать кто у нас подозреваемый? Как мы найдем ребенка, если только и делаем, что меняем версии о том, кто мог похитить его?!  — Я не знаю. Серафина, я правда совершенно не знаю. Серафина усмехается и только качает головой, не продолжая расспрашивать, наверняка решив, что это гиблое дело. Она просто наблюдает, так же, как и он, за тем как очередной бланк подписывают, а мальчишка все рассказывает и отвечает на осторожные вопросы, постукивая пальцами по столу в такт собственным словам. И может быть, будь она вчерашней выпускницей полицейской академии, то пожалела бы его, но годы службы, бесконечные рейды и десятки таких потерянных ребят совершенно теряют свою индивидуальность.  — В любом случае, повезло, что он согласился дать показания. Может, это все было не зря и ты хоть где-то оказался прав.  — Да, — Грейвз не сводит взгляда с Бэрбоуна. В какой-то момент даже кажется, что тот видит его через стекло и чуть улыбается уголками губ. Они заканчивают примерно через полчаса. Психолог прощается и уходит, Тина подхватывает все бумаги и тут же подлетает к Персивалю, отвлекая от продолжающего сидеть в комнате допроса Криденса.  — Мистер Грейвз, — она переводит взгляд на Пиквери и затем обратно на мужчину, — это… Надеюсь, это все, чем я могла помочь вам. Мы могли бы помочь.  — Спасибо, — он передает документы в протянутую смуглую ладонь и спрашивает уже у Пиквери, — сможешь быстро организовать тут все? Они тебя лучше слушаются. Лесть — лучшее оружие. Серафина не глупа, но тем не менее согласно кивает, смеряет так и замершую в нерешительности Тину и возвращается к остальным, теперь уже с полным основанием снова затеять весь этот цирк с допросами.  — Мистер Грейвз.  — Да? — он совершенно не ожидает увидеть в обычно мягких карих глазах такую непривычную досаду, — Голдштейн, у меня не так много времени, так что…  — Я думала, что могу вам доверять, — девушка говорит тихо, спокойно, но Персивалю кажется, что отчитывает она не хуже его бостонского начальника, — я вам доверила Криденса, а вы обещали. Мистер Грейвз, вы обещали, что не подвергнете его такому.  — Это ради него самого…  — Вы сами хоть в это верите? — Тина закусывает губу и еле сдерживает горькую усмешку, — Вы только что оставили его и сестер без опеки. Их отдадут в приют, мистер Грейвз, и все из-за вас. Черт, вы просто не можете по-другому? Как вы все… Идете по головам и даже не смотрите под ноги.  — Тина.  — Нет, — она почти отталкивает протянутую ладонь, — больше я не собираюсь вам помогать. Я пыталась объяснить, но видимо, это оказалось вне пределов вашего понимания. Мне очень жаль. Он пытается ее остановить, бормочет какие-то сдавленные извинения, но расстроенная девушка срывается с места и возвращается к сослуживцам, снова смешиваясь с толпой и пропадая, будто становясь невидимой.  — Твою же мать. Грейвз еле удерживается, чтобы не ударить кулаком по стене. Когда все успело так закрутиться? Он приехал в Катлер всего месяц назад, а кажется, будто провел здесь вечность. Все так завертелось, а он совершенно неожиданно для себя начал привыкать к этим людям, стал понимать их, отчасти, стал лучше спать и даже начал думать, о Господи, это уже совершенно не смешно, старый идиот, о вероятном будущем, в котором все не так уж и плохо. Может даже и не в Бостоне. Какая разница где это будет? Он переводит взгляд на зеркало и рассматривает так и сидящего в комнате Криденса. Мальчишка выводит по металлической поверхности стола какие-то узоры, прикрыв глаза. Несколько шагов, щелчок замка.  — Грейвз, — вздох облегчения немного успокаивает, но неприятно ноет под ребрами от грустной полуулыбки, а может боль просто от до сих пор дающей о себе знать травмы? Да, скорее всего, так и есть.  — Не хочешь пройтись? Голдштейн сказала, что вы закончили. Криденс кивает и выходит из комнаты, разминая плечи, усмехается, когда полицейский протягивает ему куртку и демонстрирует зажигалку, припрятанную в кармане.  — Ты все еще не против, что она у меня?  — Нет, — Персиваль чуть улыбается, проходя мимо других полицейских и словно ограждая парня от косых взглядов, — до тех пор, пока ты будешь давать мне прикурить.  — Без проблем, босс. Они оба смеются, и Персиваль даже чуть не давится горьким сигаретным дымом, отстраняясь от подрагивающего пламени и рассматривая худощавую фигуру рядом с собой.  — Ты перестал забирать волосы. Они спускаются по ступенькам и неторопливо уходят прочь от участка и ярко освещающих ближайшие несколько метров неоновых вывесок забегаловки, в которой все также хлопочет Куинни.  — Что? Ну, я не знаю, как-то само получается, — Бэрбоун заводит упавшие на лицо пряди за ухо и улыбается, — давно я так не делаю?  — Почти сразу же перестал, как мы познакомились. Они несколько секунд молча смотрят друг на друга, а затем Криденс откидывает голову назад, так знакомо, и заливается смехом. И неважно, что могут услышать. Увидеть. Он просто смеется и кончики волос оттеняют белизну кожи, на которой так и проступает тонкая багровая полоса. Грейвз все так же не отводит глаз и вдруг хочет прикоснуться к нему, хочет обнять и чувствовать, как Бэрбоун заливается смехом, пусть даже внутри бушует целый ураган эмоций.  — Ты очень наблюдательный для полицейского, — отсмеявшись, Криденс подмигивает и притворно охает от несильного удара по плечу, — а вот это уже лишнее. Они сворачивают с главной улицы и идут, кажется, к океану. Персиваль чувствует знакомый леденящий бриз и снова сто раз жалеет, что нельзя надеть несколько свитеров под куртку.  — Зачем нам туда? Окна домов зияют черными провалами, а небо совершенно точно станет таким же темным, как и океан впереди. Освещение почти ничего не дает, а ноги то и дело спотыкаются о камни. Персиваль не особенно любит вылазки к открытой воде, особенно зимой, но раз уж мальчишка ведет его, то пусть. Он понимает — Криденсу нужно сейчас быть здесь. И неважно, что это совершенно не полезно для здоровья.  — Это мое любимое место, — голос почти неслышно из-за шума накатывающихся волн, но мужчина уверен, что Бэрбоун сказал именно это. Какое еще место мог выбрать себе запутавшийся ребенок с кучей проблем и совершенно нездоровыми отношениями с полицейским почти вдвое старше себя? Они подходят почти к самым камням, туда, где бьются волны и где все насквозь отсырело, то и дело накрываемое пеной и горькой от соли водой. Грейвз вздыхает и наконец тушит ботинком уже почти полностью выкуренную сигарету, выпуская облачко пара изо рта. Ему безусловно точно холодно, но он не собирается говорить об этом и просто кутается в куртку, утыкаясь носом в выглядывающий ворот свитера.  — Я видел тебя тут, когда ты приехал, — вдруг раздается рядом, и он вздрагивает, переводя взгляд на Криденса. У того в темноте глаза блестят влажно и кажутся черными дырами, готовыми поглотить в любой момент.  — Неужели? Все-таки мне не показалось…  — Нет. Я пришел посмотреть на волны и только в последний момент увидел, что ты тоже решил прогуляться сюда. Еле успел спрятаться за камнями, — он улыбается, Грейвз даже не смотря на него знает это изменение в голосе, — и потом тоже пытался следить за тобой…  — Почему?  — Не знаю. Я сначала тоже задавал себе этот вопрос, злился, не понимал, а потом как-то вдруг пришла мысль, что ты мне стал интересен. Ты совершенно не был похож на остальных и мне показалось, что ты сможешь тут все изменить, — холодные пальцы ложатся на запястье, — сможешь изменить меня. И вдруг я стану кем-то другим, таким же человеком из большого города, с этой вечной спешкой и такими непростыми тайнами. А оказалось, что тайн тут может быть даже больше, чем ты себе мог представить. Забавно, да?  — И теперь я кажусь тебе совершенно скучным? Бэрбоун усмехается на это и снова щелкает зажигалкой. В оранжевых отсветах его лицо становится практически неземным.  — Нет, — одним щелчком он снова погружает их в темноту, — но я теперь совершенно точно не знаю, что мне делать. С тобой или без тебя. Я поступаю вопреки всем всю свою жизнь, но тебе почему-то решаю помочь даже без выгоды для себя. Вдруг задумываюсь о будущем, а еще недавно хотел вскрыть вены бритвой. Хочу уехать отсюда и жить, наконец просто жить! Ты же старше, Грейвз, скажи мне — что со мной? Что со мной реально не так? Он плачет. Пламя выхватывает влажные дорожки на щеках, и Грейвз соприкасается с ним лбами, дотрагиваясь пальцами до открытой шеи, оглаживая, путаясь в темных прядях. От холода немеют пальцы и тело покрывается мурашками, но он прижимает к себе мальчишку, сосредотачиваясь только на нем.  — Мы можем уехать, Криденс, — собственные слова кажутся бредом и жалкой попыткой, но Персиваль вдруг уверен в том, что говорит, — куда угодно, даже не в Бостон. Мне плевать, но я могу забрать тебя отсюда, только попроси. Как только дело раскроется, мы уедем, я обещаю. Обещаю. Он выдыхает и чувствует, как доверчиво прижимается худощавое тело, как ладони сжимают до скрипа куртку. Криденс усмехается ему в шею и трется ледяным кончиком носа, говорит о том, что «охренеть как замерз», и Персиваль точно понимает, что и этот разговор они смогли оставить позади.  — Пойдем, — голос тонет в шуме океана, но Бэрбоун кивает, соглашаясь и даже ни разу не спотыкается, когда они уходят с берега. Они молчат почти всю дорогу обратно, но стоит Грейвзу поежиться и начать растирать покрасневшие от холода ладони, как Криденс почти рассыпается в извинениях, пока они снова идут по слабо освещенным улочкам Катлера в сторону их домов.  — Тебе нужно было проветриться. И я решил составить тебе компанию, — мужчина пожимает плечами и взъерошивает волосы, — заметь, абсолютно добровольно.  — Я переночую дома, — Бэрбоун ободряюще улыбается, когда чувствует на себе вопросительный взгляд, — она сегодня придет под утро — у них там вроде как какое-то собрание. Что? Полицейский кидает взгляд в сторону виднеющегося даже в темноте белого шпиля. Да, они же слышали колокола, но видимо, он так привык к их постоянному присутствию в звуках Катлера, что перестал обращать внимание.  — Что за собрание?  — Наверное будет вещать о том, что нужно сплотиться и переждать угрозу, — мальчишка опускает взгляд и будто бы впервые разглядывает старые конверсы, — я знаю, что ты думаешь о нас. Религиозные фанатики.  — Что? С чего ты взял, что я так думаю о тебе? — Персиваль не сдерживает улыбки, но та гаснет, стоит Бэрбоуну поднять глаза, — Ты ведь не такой, как они, Криденс, ты же знаешь это.  — Но они вырастили меня, — он закусывает губы и выдыхает белесое облачко пара, — где-то на подкорке у меня записана эта хрень, Грейвз. И как бы ты ни хотел, возможно, потом это проявится. Я такой же, как и они…  — Эй, — мужчина вовремя оказывается рядом и несильно хлопает по плечу, заставляя прийти в себя, — даже не думай начинать мне тут нести всю эту чушь, Криденс. И все это… Ты придешь в себя, когда это все закончится, обещаю. Просто сейчас ты запутался, да, запутался, и я хочу, чтобы ты постарался не конфликтовать с Мэри Лу до окончания дела. Завтра допрос и Пиквери не поднимет тему о насилии, если ты в этом уверен. Я сказал — только с твоего согласия. Криденс хмурится, но кивает, уже не поджимая подрагивающие от подступающего к горлу кома губы. Смотрит вязкой тьмой глаз и теребит в руках потертый рукав куртки.  — В любое время приходи, — мужчина придерживает его за плечо, — Криденс, если что, приходи. Понял?  — Ага, — мальчишка резко делает шаг вперед и накрывает обветренные губы своими, ласково, почти безумно медленно и отворачивается, быстро скрываясь в тени собственного дома. Грейвз лишь тихо присвистывает и касается пальцами губ, словно проверяя реальность произошедшего. Ого. Он смотрит, как мальчишка ловко пролезает в окно и закрывает его за собой, как секундой позже зажигается свет и дергаются вниз жалюзи. Персиваль кивает сам себе и еще раз дотрагивается до губ, разворачиваясь и направляясь в сторону виднеющегося церковного шпиля, так некстати вспоминая, что пистолет остался в доме миссис Эмбертон и с толпой уже порядком разозленных жителей ему придется разбираться только силой слова и ничем больше. В домах по обе стороны улицы горят окна. Грейвз не особо всматривается, но мысль, что вероятно на каждом крыльце есть распятие уже больше не повергает в такой шок, как прежде. Забавно, раньше все вокруг казалось неким подобием капкана, захлопнувшегося на случайной жертве, не давая выбраться, сводя с ума, но теперь он начал замечать, что скорее сам загнал себя. Или может это одна из этих долбанных стадий? Ну вроде как принятия, смирения…  — Да, именно принятие, — взгляд выхватывает практически светящееся белизной в темноте здание церкви, — чертово принятие, Персиваль, вот что с тобой сделала эта дыра. Самое странное еще было в том, что даже разговаривать с собой вслух оказалось даже не так уж и дико. Грейвзу хотелось рассмеяться на всю улицу, но он лишь прячет улыбку в вороте теплого свитера и ускоряет шаг, когда ветер начинает дуть сильнее, принося с собой мелкие колючие снежинки, впивающиеся в кожу. Здание кажется чуть ли не огромным на фоне других домов Катлера, и с минуту он просто рассматривает аккуратные отбеленные рамы окон, в которых ярко горит свет, четыре тонкие колонны и плотно запертую дверь. Персиваль морщится, совершенно не горя желанием заходить внутрь через главный вход. Подождать? Пожалуй. Сигарета, зажатая зубами так, чтобы не стучали от холода, отдает никотином только чуть-чуть, но сейчас все силы уходят на то, чтобы не замерзнуть, пока сидящие внутри молятся или же слушают очередное выступление. Он несколько раз успевает обойти здание, когда входная дверь распахивается и люди начинают постепенно разбредаться по домам. Грейвз мысленно благодарит вероятно и существующего Бога за то, что они наконец решили разойтись. Да, а теперь главное — быстро зайти внутрь и надеяться, что Мэри Лу решила задержаться. Он ускоряет шаг, практически сталкивается с группой мужчин, кажется Ковальски, и ныряет в церковь, вдыхая вместо опостылевшего морозного воздуха терпкий запах ладана и старого дерева. В церкви, кажется, нет никого. Грейвз слушает гулкое эхо собственных шагов, рассматривая недавно отштукатуренные стены и высокие своды. Широкие деревянные скамьи в два ряда тянутся до скромных размеров алтаря и небольшого подиума, отчего кажется, что сюда приходят скорее как на собрание, а не за помощью к Богу. Интересно, а есть ли здесь священник?  — Что вы тут делаете? Резкий голос отрывает от созерцания и возвращает прямиком к недоброму взгляду Мэри Лу, появившейся словно ниоткуда. Либо он окончательно потерял осторожность и нюх.  — Мне казалось, что в церковь могут ходить все.  — Да, но только не вы, — женщина складывает руки на груди и всем видом показывает, что ему тут не место, — так что спрашиваю еще раз: что вам здесь нужно, мистер Грейвз? Ого, сколько льда. Мужчина усмехается и обдумывает вариант высказать этой ненормальной все прямо сейчас, но сдерживается и в итоге просто поджимает губы. Ну и зачем вообще нужно было сюда идти? Сидел бы дома сейчас, в тепле…  — Хотите снова начать угрожать мне?  — Нет, не думаю, — он чуть улыбается, — не сегодня. Может в другой раз? Бэрбоун щурится и отворачивается, небольшими шагами отдаляясь и подходя к алтарю, чтобы замереть там, сложив руки в мольбе.  — Вы пришли из-за моего сына, мистер Грейвз, прекратите мяться на пороге, как ребенок. Этот мальчик, — она кажется даже не открывает глаз, — он так вам нравится. Вы даже решились на такие вылазки, стрельбу в лесу и даже. Господи, вы даже своих людей пригнали сюда, и все ради этого грязного, греховного…  — Хватит! Эхо разносится до самых сводов и рассеивается отголосками. Бэрбоун поворачивает голову и усмехается, прищуривается. Да, сука, попала в цель, молодец. Он сжимает кулаки до хруста суставов и еле сдерживается, чтобы не отволочь эту женщину в участок прямо сейчас.  — Вы такой же, как и он. Мне не о чем с вами разговаривать, — она кивает в сторону двери, — выход найдете?  — Разумеется. И да, миссис Бэрбоун. Надеюсь, вы с утра придете на допрос? Иначе придется вызывать к вам домой полицию, а для соседей такое станет настоящим шоком. Я же обещал вам, что добьюсь. Она вздрагивает, точно как от удара. Бледнеет и даже не находится, что бы ответить, но Персиваль именно этого и хотел. Он поворачивается и уходит, степенно, слушая звуки собственных шагов, совпадающие с размеренными ударами сердца, пока внутри теплеет от уверенности в том, что хоть кто-то получит по заслугам. Она даже не кричит ему ничего вслед, и ветер завывает вместо нее, ледяной и бьющий наотмашь, что остается только быстрее добираться до дома, где только в гостиной до сих пор горит свет. Персиваль смотрит на дисплей телефона, взбегая по ступенькам. Десять часов. Ого, а казалось, что день будто никогда не кончится. Он взъерошивает влажные от снега волосы и заходит внутрь, оглядываясь. Полицейских на кухне уже нет. В гостиной работает телевизор, а миссис Эмбертон раскладывает на столе какие-то лекарства, закручивая крышку на оранжевом флаконе с таблетками.  — Давление, — она хмурится и качает головой, когда видит, что Грейвз окончательно и бесповоротно продрог, — быстро снимайте куртку и марш на кухню. Сейчас сделаю вам чай.  — Лучше кофе. Меня еще могут вызвать в участок.  — Обойдетесь, — женщина оставляет лекарства и тут же начинает хлопотать, — кофе будете пить у этой Куинни-бездельницы. А тут будете хоть нормально себя чувствовать при всей этой… Ситуации. Мужчина обреченно кивает и виновато улыбается, когда Линетт скептически осматривает скрытое плотной тканью свитера плечо. Кстати, болеть стало меньше, но повязка то и дело елозит по коже, и Персиваль только сейчас вспоминает про нее.  — Снимите повязку, наверняка там все уже зажило, — очки появляются на носу и пальцы осторожно касаются уже не воспаленной кожи. Линетт чуть кивает головой и говорит негромкое: да-да, прежде чем снять очки и вернуться к завариванию чая. Персиваль чуть наклоняет голову и рассматривает уже покрытую корочкой ссадину.  — Ну как? Жить буду?  — Абсолютно точно будете, — она усмехается, — ваша куртка вас от швов спасла, между прочим.  — Неужели? — Персиваль поднимает удивленный взгляд на хозяйку дома и убирает руки, когда перед ним оказывается чашка горячего чая.  — Говорю вам как человек, проработавший медсестрой двадцать пять лет. И ваш мальчишка, даже не смотря на то, что от него слишком много шума, неплохо перевязал. В общем, могло быть гораздо хуже. Она улыбается уголками губ и кивает в сторону его кружки. Персиваль благодарно кивает и делает небольшой глоток, пока в ноздри ударяет терпкий аромат каких-то трав.  — Спасибо. Передам ему, как увижу. Чай… Немного необычный.  — Да, успокаивает нервы, — миссис Эмбертон поправляет прическу и тоже отпивает, прикрывает глаза и улыбается уже смелее, — спится лучше. Это у нас с вами теперь схожая проблема. Грейвз кивает и утыкается взглядом в кружку, разглядывает собственное отражение и задумывается, что может, сон это сейчас то, что действительно необходимо. Усталость наваливается как-то совершенно неожиданно и он успевает только пожелать Линетт спокойной ночи и подняться по лестнице, прежде чем обессиленно, не раздеваясь упасть на кровать, даже не выкурив сигарету на ночь. Все образы пережитого: снег, фигуры среди темных стволов деревьев, блеклые образы, заплаканное лицо женщины, у которой пропал сын, белоснежные своды церкви, разговоры с Пиквери, с полицейскими, Криденс, прижимающийся к шее. Раздается громкий стук о дерево и какой-то скрежет. Нужно проверить — теплится в голове, но тело неумолимо погружается в сон и уже из-под тяжелеющих век Грейвзу кажется, что он видит, как хлопает оставленная открытой створка окна.