Мillion souls

«Моё этическое воспитание не позволяет мне беспричинно ненавидеть массы народа, которого я не знаю лично. Мне кажется это диким и неестественным, но то, что происходит сейчас в мире, лишний раз доказывает, что есть множество людей со мной не согласных. Возможно, кому-то покажется неуместным тот факт, что в моей речи прозвучит имя Геллерта Гриндевальда, но я попробую объяснить, почему считаю этого человека причастным ко всему, что я делаю. В первую очередь, я настаиваю на том, что жизнь любого живого существа бесценна. Не стоит считать меня исключительно поборником прав животных, ибо жизнь человека имеет для меня цену ничуть не меньшую. <…> Все мы — животные, маглы, маги — есть не что иное, как миллионы одиноких душ, но мы есть друг у друга, и в этом наша сила. Геллерт Гриндевальд, в свою очередь, пытается заменить простую истину любви и всеобщего мира идеями превосходства, доминирования и власти. По моему скромному убеждению, которое я буду отстаивать в последующем на трёхстах пятидесяти пяти страницах, нам стоит взять пример с животных и сплотиться, как единому виду, иначе нас ждёт вымирание под кровавыми знамёнами Гриндевальда и ему подобных.<…> Я не устану повторять, что человек по своей сути одинок, а любовь — это единственное, что может его спасти от этого кровного, заложенного в нём самой природой одиночества». (с) Ньютон Артемис Фидо Саламандер, из вступительной речи к работе «Этимология понятия души в животном мире», удостоенной ордена Мерлина второй степени, 1913 г. Персиваль просто смотрит: как Криденс с удовольствием уплетает омлет с беконом, как обнимает большой стакан с соком обеими ручками, как смешно вытирает рот тыльной стороной ладони, как смущённо говорит: «в приюте так вкусно не было…» — и понимает, что всё сделал правильно. Жаль только, что не раньше на несколько лет. Потому что шрамы от розг на пояснице Криденса никогда не затянутся, потому что он ещё долго будет есть жадно, с оглядкой, а по ночам не отпускать его от постели, сжимая в кулачок футболку на груди отца и шептать: «А ты совсем-совсем не уйдёшь?..» За несколько дней до рождества Персиваль притащил в их маленькую квартирку в восточной части магловского Лондона ёлку и поставил в центре гостиной, закрепив в перевёрнутой табуретке. Криденс безразлично посмотрел на дерево и удивлённо спросил: «Зачем?» Сердце Грейвза сжалось, он подхватил сына на руки, усадив к себе на бедро, и свободной рукой наколдовал большую золотую звезду на макушку ёлки, украшения, гирлянду и разноцветную мишуру. Криденс восхищённо рассмеялся и захлопал в ладоши, не известно чему больше радуясь — волшебству или игрушкам. В приюте он часто хвастался сверстникам, что его папа настоящий волшебник, правда, воспитательницы этого не одобряли. Криденс был умным мальчиком, быстро научился писать и считать, к шести годам он прочитал все учебники и сказки, до которых смог добраться в приюте Св. Антония и которые приносил ему отец. Он был воспитан, прилежен, и, несмотря на ужасное обращение в прошлом, у него была добрая душа и озорной характер. Грейвз смотрел на него и не мог поверить, что у него и его матери, которую он случайно подцепил на какой-то вечеринке и о которой с тех пор ничего не слышал, могло родиться такое чудо. Криденс был прекрасным ребёнком, и единственное, что омрачало Грейвза — отсутствие магических всплесков. Ни в раннем детстве, ни сейчас, в приюте никогда не жаловались на стёкла, разбивающиеся от плача ребёнка, на летающие предметы или какие-либо другие странности. Криденс был стопроцентным не-магом. Грейвз с этим смирился и решил, что тоже уйдёт в мир английских маглов для полноценного воспитания сына. Он старался привыкать всё делать без волшебства: стирать одежду, готовить, ходить за покупками; они с Криденсом сидели в магловских кафешках, ходили на детские представления в магловский театр, и Грейвз постепенно входил во вкус. Он не видел в этом особой жертвы, магическому миру всё равно было нечем его удержать. Почти нечем… Вечерами, когда все дела были сделаны и все сказки на ночь прочитаны, Персиваль позволял себе надеть пальто и выкурить одну сигарету в раскрытое окно на кухне, впуская морозный воздух в тёплое помещение. Он оглядел кухню: недоеденный ужин на плите, потрёпанный диван, обеденный стол и две тарелки. Голая лампочка под потолком щедро поливала всё жёлтым электрическим светом. В его доме было тепло и уютно, но в нём не хватало ещё одного человека. Грейвз мучительно нахмурил брови и зажмурил глаза, пытаясь прогнать из головы медовые образы веснушчатых плеч. Стоило закрыть глаза, и Персиваль видел, как Ньют суетится на его кухне, гремит посудой, напевая себе что-то под нос, как подходит к нему и обнимает своими длинными тёплыми руками, скользит ладонями по зажатым плечам, забирая усталость, как кладёт голову на грудь, как прижимается своей гладкой мягкой щекой к его колючей вечерней щетине, как тихонько мурлычет на ухо жаркие слова… Сигарета прогорела полностью и обожгла пальцы. Перси вздрогнул, роняя никотиновый свёрток на пол. Эти видения будут с ним до самого конца, Грейвз смирился и с этим. Он знал, что даже когда станет столетним сентиментальным стариком с сединой в волосах и с морщинистым лицом, то всё равно будет с нежностью вспоминать огромные блестящие карие глаза, запах матовой кожи, их поцелуи под простынями и признания Ньюта, - такие влюблённые, такие жаркие и бесстыдные…