Мillion souls

Он стоял на противоположной стороне улицы, не решаясь ни кинуться вперёд, ни остаться на месте, ни крикнуть, ни смолчать, он даже затруднялся сделать вдох. Всё тело свело судорогой от напряжённой статики; каждый мускул, каждая мышца тянулись к противоположным концам действия, натягиваясь, удерживая его где-то посередине. Снег крупными пушистыми снежинками ложился на самые кончики длинных ресниц Ньюта, мешая моргать, плавно отпускался на его напряжённые дрожащие плечи, как будто успокаивал, как будто шептал вкрадчивым холодным голосом — разве ты стал счастливее? Всё, что произошло за эти полгода — принесло тебе счастье? И Ньют оставался на месте, до побелевших пальцев сжимая в кармане грубую бумагу конверта. Погоня не давала времени задуматься о себе: он весь обратился в одну мысль о нём, дышал им, бредил им, просыпался с мыслью о нём и видел его в своих снах. Ньют перестал думать о себе, он даже забыл, что всё ещё жив. На противоположной стороне заснеженной улицы располагалась детская площадка с деревянными игрушечными домиками, горкой и качелями. На скамейке сидела пожилая пара, на горке суетились две девочки с раскрасневшимися щеками, чуть поодаль лепил снеговика высокий черноволосый мужчина в короткой куртке и с замотанным вокруг шеи синим шарфом, больше напоминающим плотный кокон, из которого виднелись только блестящие глаза и нос. Вокруг него, путаясь в ногах, больше мешая, чем помогая делу, со звонким смехом носился маленький мальчик. На фоне отца он казался ещё меньше, еле доставая ему до пояса, он резвился, как счастливый щенок, ни с того ни с сего вдруг замирая и прижимаясь к отцу сзади, от чего мужчина резко выпрямлялся и поднимал руки вверх, стараясь удержать равновесие. Ребёнок застывал ровно на секунду, загнанно и счастливо дыша, и снова убегал барахтаться в сугробах, лепить снежки и запускать их в широкую спину отца, водружавшего средних размеров снежный ком на тот, что побольше, с таким серьёзным видом, что сразу становилось понятно — раньше он имел дело только с решениями первостепенной важности, отчего осталась привычка абсолютно всё делать на совесть. Ньют разжал пальцы, отпуская жёванную бумагу конверта, и вытащил руку из тёплого кармана на холодный воздух. Кто имеет право разрушать чужое счастье? Кто имеет право им быть? * — Папа, папа! — Криденс воодушевлённо захлопал ладошами по макушке отца. Он сидел у него на плечах, потому другого способа привлечь к себе внимание у него не было. Грейвз втянул голову в плечи и недовольно нахмурился. — Смотри, — Криденс склонился над самым ухом Перси и сбивчиво зашептал, — они же целуются!.. Персиваль перевёл взгляд туда, куда точно и безо всякого стеснения указывал Криденс маленьким пальчиком в варежке. За большим стеклом кафетерия сидела влюблённая парочка и с увлечением, действительно, целовалась! — Так они показывают друг другу свою любовь, — улыбнулся Персиваль, удобнее перехватывая его коленки, — я тоже тебя целую, — в подтверждение своих слов он резко наклонился вперёд, и Криденс с весёлым визгом чуть съехал вперёд по его плечам. Перси повернул голову набок и звонко чмокнул его в розовую щеку. Криденс всё ещё заливисто, как это умеют только дети, смеялся, когда Грейвз выпрямился и продолжил идти вдоль блестящих витрин главной улицы. — Но это совсем по-другому, — он безмятежно обнял отца за шею и устало опустился щекой на его мягкие чёрные волосы на макушке. Грейвз ничего не ответил. В двух шагах показалась их любимая пекарня с изумительными яблочными пирогами, рецепт которых Грейвз уже неоднократно узнавал, но всё равно не мог приготовить что-то хотя бы отдалённо напоминающие те, что Криденс уплетал с таким рвением в стенах этой чудо-пекарни. Колокольчик хрустально звякнул, они заняли любимое место у окна, официантка лишь игриво кивнула головой, зная, что им как обычно. Грейвз привык к знакам внимания со стороны слабого пола — отец-одиночка, высокий, сильный, что ещё нужно для выгодной партии? — А ты кого-нибудь целовал? — вдруг спросил Криденс. — Ну… Не так как меня… Грейвз снял с него шапку и тёплое, подбитое мехом, пальтишко, и теперь мальчик сидел за столом, болтая ногами и оперев пухлые щёки о маленькие ладошки. — Да, — с улыбкой признался Персиваль. Его радовало, что Криденс начал проявлять детское любопытство. Первые месяцы после того, как он забрал его из приюта, Криденс больше молчал, а на все вопросы отвечал слишком односложно. — Значит, ты кого-то любишь, — мальчик озорно улыбнулся и заболтал ногами ещё сильнее. — Возможно, — снова кивнул Перси, он сощурился так, словно знал какую-то тайну. — А почему этот кто-то… — Криденс посмотрел в потолок, приоткрыв рот и подбирая слова, — этот кто-то сейчас не здесь?.. Грейвз не знал, что ответить на этот простой и логичный вопрос. Если ты кого-то любишь, так, какого чёрта, ты не рядом? — Ты же любишь меня, — Криденс говорил это уверенно, и сердце Персиваля замирало от тихой радости. — И поэтому я здесь… С этим выводом было трудно спорить. — Ты хотел бы, чтобы мы жили втроём? — осторожно спросил Грейвз. — Да! — Криденс радостно закивал головой. Он хотел сказать ещё что-то, но тут белокурая официантка принесла яблочный пирог и два стакана горячего чая. Мысль тут же выветрилась из головы Криденса, ничто не могло конкурировать со сладким чаем и яблочным штруделем. Домой они вернулись уже затемно. Персиваль зашёл первым, нашарил в прихожей выключатель, после щелчка загорелся свет, и Криденс юркнул следом в тесную прихожую. Он быстро разделся и побежал в комнату. — Сначала вымой руки, потом трогай игрушки! — крикнул ему вслед Перси, стягивая ботинки с уставших ног и разматывая шарф. Он прошёл на кухню, снова щёлкнул выключатель. Грейвз замер на месте. На обеденном столе лежало два письма, которые он точно там не оставлял утром. Сердце забилось в два раза чаще, но Персиваль успокоил себя тем, что если бы его нашли в МАКУСА, то он бы уже здесь не стоял. Один конверт был без подписи, гладкий и из плотной винной бумаги, его Грейвз сразу узнал. «Старый чёрт, сумел-таки до меня добраться», — подумал без злобы Перси, с улыбкой сжимая в руках письмо, которое, казалось, всё ещё излучало алкогольные пары заведения, из которого неведомой силой было переправлено через океан на его кухню в Восточном Лондоне. Второе письмо было скомкано, конверт помят и даже порван в нескольких местах, отправитель явно не заботился о его сохранности. Грейвз нахмуримся и вскрыл это письмо первым. Косой, убористый, до боли знакомый почерк резанул по глазам первее слов. Персиваль вцепился в листок, нависая над невинным куском бумаги. «Мистер Грейвз, я имею смелость пригласить вас 24-го февраля этого года в Британское Министерство Магии на защиту своей работы, появлением которой на свет я вам обязан. Вы наверняка уже уведомлены, что Учёный Совет Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс больше не рассматривает ваше дело, а Британское Министерство не заинтересовано выдавать ваше местоположение Штатам, поэтому у вас будет полный иммунитет. Надеюсь, в этом письме вы не увидите ничего, кроме выражения моей благодарности, и воспримете приглашение не более, чем как дань моего к вам уважения. Н.С.»