Мillion souls

Ньют не запомнил, как аппарировал к зданию Министерства, как поднялся на нужный этаж, как показал пропуск молодой ведьмочке, а та проводила его в какую-то комнату, где он смог раздеться и вытащить конспекты, последний раз пробегаясь глазами по записям. Через двадцать минут всё та же улыбчивая волшебница с полными, округлыми, румяными щёчками попросила его идти за ней. Ньют плотно прижимал листы бумаги к груди, следуя за ней по тёмным коридорам, ведущим в зал заседаний. Он морально готовил себя к тому, что народа будет много — полный состав Научного Совета Магов и Волшебниц при Визенгамоте насчитывает более пятидесяти человек, но в зале волшебников было намного больше: посмотреть на самого молодого соискателя научной степени пришли учителя Хогвартса, Шармбатона, Дурмстранга и Ильверморни, здесь были молодые ученики Высшей Школы Магии при Аврорате, мелкие клерки, министры, их заместители и секретари. Зал был заполнен до отказа, пестря различными униформами и наполняясь колыханиями общего нестройного гомона голосов; пустовала только кафедра в самом центре зала, находившаяся на возвышении. Ньют весь похолодел, переступая порог зала и всё также прижимая листы бумаги к груди. Откуда-то слева метнулась коричневая тень, и в следующую секунду чья-то тёплая рука схватила его ладонь. — Ньют, ты немного опоздал, комиссия уже объявила твою тему, — это был Альбус Дамблдор с как всегда всеобъемлющей и доброй улыбкой. — Я… Меня просто… — Ньют пытался сказать, что совсем не хотел опаздывать, но изо рта вырывались только отдельные слова. — Всё хорошо, дыши глубже, — закивал Альбус, показывая, как именно глубоко нужно дышать. Ньют заметил, что у него рассечена губа и бровь, но время для расспросов было неподходящим. — Он пришёл, — ещё тише добавил Дамблдор, подмигнув, и едва уловимо махнул головой куда-то в сторону. Ньют проследил глазами по направлению, указанному профессором, и встретился взглядом с глубокими чёрными глазами. Сердце, до этого нервно трепетавшее, замерло. Всё вокруг как будто стихло. Ньют успел забыть, как именно он выглядит, забыл разворот родных широких плеч, невозможно ровный нос и ярко очерченные брови; некоторые мелочи, которые он так любил, успели выветриться из памяти, но сейчас заново открывались его жадному взгляду и накрывали с головой тёплыми волнами нежности. Сейчас, в эту минуту, смотря ему прямо в глаза, Ньют не мог сказать нет, хотя ещё неделю назад готовил себя к этому и каждый день убеждал, что больше Персивалю Грейвзу не место в его судьбе, только не в этой жизни. — Тебе пора, — Альбус ласково потрепал его по щеке, возвращая в этот мир и отступил назад на своё место в первом ряду. Ньют Саламандер поздоровался с комиссией, поблагодарив за уделённое ему время, поднялся на кафедру, дрожащими руками разложил листы с записями перед собой и оглядел собравшуюся публику с высоты своего постамента. Наступила предвкушающая тишина. И Ньют кинулся в свою вступительную речь, как с обрыва в шумный водоворот. — Так как сперва мне нужно доказать актуальность своей работы, мне бы хотелось обратиться к событиям нашего времени, — голос Ньюта слегка сипел на согласных от волнения, но спину он держал уверенно прямо. — Все сидящие сегодня в этом зале отдают себе отчёт в том, что война надвигается и что она неизбежна. Но это война не против Геллерта Грин-де-Вальда и его армии, как вам сперва может показаться, это, прежде всего, война убеждений, ибо, если бы убеждения Грин-де-Вальда не были бы такими привлекательными, такими развращающими сознание лёгким ощущением собственной правоты, то не было бы армии, не было бы и войны, — голос Ньюта, наконец, окреп. Пальцы, сжимающие исписанные листки, перестали дрожать. Дамблдор, сидящий в первом ряду, казалось, побледнел ещё больше. Некая тяжёлая мысль оставила серый отпечаток на его молодом лице, морщинки на лбу врезались в кожу ещё глубже, уголки губ опустились вниз, небесно-голубые глаза утратили свой весёлый блеск, и даже рыжая медь волос потеряла свой насыщенный цвет. — Потому как непоколебимая вера в собственную правоту есть корень любого зла, хочу отметить, что я, в свою очередь, до сих пор не уверен в важности и актуальности своей работы. Но так как она многое для меня значит, — Ньют бросил беглый взгляд в угол зала, где сидел Грейвз, — то я буду защищать её, стараясь заразить своими идеями всех присутствующих, — Ньют смущённо улыбнулся, делая паузу и переворачивая страницу. Многие волшебники и волшебницы в малиновых мантиях радушно улыбались, смущённо пряча улыбки, как что-то неподобающее времени и месту. — Я не хочу отдавать много времени, описывая политическую обстановку в стране и в мире, выясняя в очередной раз, кто прав и кто виноват. Об этом я скажу только одно: система жизнеустройства, предлагаемая нам Геллертом Грин-де-Вальдом, несостоятельна уже потому, что требует человеческих жертв для своего осуществления, и, что, возможно, ещё хуже, отказа от человеческого достоинства, — в его голосе проскользнули нотки стали, такие непривычные, но делающие его речь бескомпромиссной. — Переходя к своей работе и её связи с действительностью, я начну, пожалуй, с объяснения названия: «Этимология понятия души в животном мире». В общем и целом, вся моя работа сводится к двум простым истинам — животные не отличаются от людей, имея такую же тонкую психику и нервную систему, «душу», и мы не просто должны, мы обязаны заботиться о них и об их безопасности, — чем ближе Ньют подбирался к своей теме, тем жарче становилась его речь, а щёки алели воодушевлённым румянцем. — Прививание любви к животным, прививание мысли о необходимости заботы о них, как о самых беззащитных существах, это если не гарантия, то форма защиты от идеологий порабощения и рабства, витающих сегодня в некоторых слоях нашего общества, — Ньют вцепился в края кафедры, нависая над комиссией, как будто уличал их лично. Грейвз просто не мог оторвать от него взгляд. — Умение проявлять любовь и заботу гораздо чётче определяет нравственный выбор человека, нежели образованность, начитанность или любой другой признак аристократии и интеллигенции: ибо высокообразованный человек вполне может пойти на убийство и даже испытать при этом восторг и удовлетворение своих убеждений. Я не буду искать подтверждение этим словам — все прекрасно знают, о чём идёт речь, — по залу прокатился недовольный вздох, это было дерзко. Но лицо Ньюта не выражало самодовольства, скорее грустную обречённость. Он слишком хорошо знал, о чём говорил. — Сострадание спасёт мир. Потому что человек не создатель морали — которая и является состраданием по своей сути, — он лишь её орудие. Хотя, по моему убеждению, мир спасти уже и не удастся, но отдельного человека всегда можно… — Ньют перевернул очередную страницу и перевёл дыхание. Персиваль заметил, что у него пересохло во рту и затекли ноги, но он не мог пошевелиться, Саламандер абсолютно деспотично приковывал к себе внимание. — Я всегда стараюсь составить мнение о человеке по тому, как он относится к тем, кто ниже его по сословной или экономической лестнице, — продолжал Ньют, — это открывает глаза на истинную его сущность. Точно также, я полагаю, можно судить о человеке по тому, как он относится к живым существам, не имеющим защиты от его нападения. — Ньют перевернул последнюю страницу и подтянул за краешки все листы ближе к себе по полированной поверхности кафедры. Он переступил с ноги на ногу и, наконец, подытожил: — В заключение, конечно же, мне хотелось бы выразить благодарность двум моим учителям, без которых я не стоял бы сегодня здесь, - это профессор Альбус Дамблдор и Мистер Персиваль Грейвз. Зал разразился бурными аплодисментами, особенно громко хлопали молодые ученики аврората. Похоже, Ньют стал для них чем-то вроде знаменитости. Самый молодой претендент на учёную степень, не имеющий никакого образования! Случай, не имеющий прецедентов. Защищался Ньют также достойно, отвечал на вопросы обстоятельно, не спорил, не переходил черту вежливости, излагал свои мысли предельно понятно и просто. Спустя два часа люди стали постепенно покидать зал. Спустя три — осталось всего десять человек, помимо Научного Совета и комиссии, когда в зал прошмыгнул молодой худощавый маг с живым лицом и значком аврора на груди. Он бесшумно подошёл к Альбусу и шепнул что-то на ухо. Дамблдор резко вскочил на ноги, бросил неуверенный взгляд на Ньюта, что-то жарко доказывающего с трибуны, затем коротко и почтительно кивнул Грейвзу, сидящему через два ряда от него, и, подхватив худого аврора под руку, вышел из зала. Персиваль проводил его удивлённым взглядом. Он никогда не говорил с этим выдающимся магом лично, и тем не менее именно Альбус Дамблдор рекомендовал его на пост профессора в Хогвартсе, и, судя по всему, у него сложилось о Грейвзе самое лучшее впечатление, даже несмотря на отсутствие личного знакомства. — Мистер Саламандер, заседание комиссии окончено, — престарелый маг с чопорным выражением лица устало промокнул лоб носовым платком. — Научному Совету нужно время для принятия решения, ждите сову в ближайший понедельник. Ньют коротко кивнул и, наконец, покинул кафедру в центре зала. Ноги устало ныли, ужасно хотелось сесть. Он бросил взгляд на то место, где сидел Грейвз, но оно пустовало. Ньют решил, что, возможно, так даже лучше. Сил на душевные терзания не было, все его желания сводились к одному — хорошенько выспаться и отдохнуть. Саламандер сам нашёл обратный путь до небольшой комнатки, в которой оставил свои вещи. Он завернул за угол тёмного коридора и открыл дверь. Стоило Ньюту зайти внутрь, как кто-то резко схватил его за талию, припечатывая к захлопнувшуейся двери. Листы бумаги выпали из изумлённых рук и белыми птицами закружились по комнате, пока чужие горячие губы терзали Ньюта, заставляя открывать рот ещё шире, принимая горячие ласки. Саламандер тихо охнул, отвечая с жаром, оплетая широкие плечи бледными руками, пропуская чужой жадный язык до самого горла, позволяя сильным рукам надавливать на тонкую поясницу, придвигаясь ещё ближе. Они набросились друг на друга, как сумасшедшие, Ньют целовался самозабвенно, как будто и не было этой недели тяжёлого выбора. Персиваль вытягивал из него поцелуем все сомнения. — Прости, я не хотел тебя целовать, — глупо улыбнулся Перси, прижимаясь к его лбу своим, — а потом просто увидел тебя… так близко… — он тяжело и судорожно вздохнул, поднимая голову Саламандера вверх и снова целуя. — Рад, что ты пришёл, — на этот раз поцелуй прервал Ньют. — Мама в командировке, Тесей тоже не смог… Для меня это, правда, очень важно, — Саламандер глубоко вздохнул, гладя пальцами любимую щетинистую щеку. Грейвз оставил два лёгких поцелуя на трепещущих ресницах. Он как скала нависал над его тонкой юношеской фигурой, одной рукой удерживая за талию, другой лаская пальцами кожу под подбородком, заставляя поднимать голову выше, чтобы было удобнее целовать его алый, припухший от несдержанных поцелуев рот. — Пойдём домой, — просто сказал Перси, как будто у них был общий дом, в который они вот уже несколько лет каждый день возвращались вместе.