Свежие раны на застывшем бетоне

С чего начинается ссора Линкольн не понимает, если быть честным. Потому что делить им нечего, припираться и делить что-то бесполезно, да и выяснять отношения совсем не в их стиле. Но словно по щелчку обычный разговор набирает обороты, превращаясь в откровенную несусветицу. Во взгляде Джесс блестит злость, она руки в кулаки сжимает, и смотрит на него вызывающе. Почти провоцирует. Почти хочет вытянуть его на свой уровень, разозлить, заставить орать. Его спокойствие всегда раздражает. До печенок просто. Так, что хочется ударить его пару раз, по лицу врезать, лишь бы он только хоть как-то отреагировал. Как живой человек. Не как машина, не как этот вышколенный Конклавом нефилим. — Тебе не понять, — швыряет она ему в лицо похуже, чем если бы чем-то тяжелым зарядила. — Ты не знаешь, что такое, когда у тебя на руках чужая кровь. Когда эта кровь твоих близких, когда они могут умереть на рейде, тут даже война не нужна. Он качает головой, взгляд отводит. — Мои будни — кровь. Кровь, Линкольн! Это ты сидишь со своими ссаными бумажками… — Не начинай эту тему, — с налетом укора в голосе. Но это спокойствие, оно не дрогнет даже. И это подзаводит ее сильнее. Она не понимает, как он может быть настолько спокоен. Почти всегда. Джесс и понятия не имеет о том, что это хорошо сросшаяся с лицом маска. Такая, что просто так не отдирается. Такая, которую он собственноручно приклеил намертво. Приклеил настолько хорошо, что никто никогда и не догадается, что это маска. Она повышает голос: — Ты ебаный теоретик, Бранвелл! Тебе никогда не понять, что значит рисковать своей шкурой каждый день. Что значит бояться потерять близких людей. И терять их, черт тебя дери! Он хватает ее за руку практически в тот же момент, когда она замахивается. Взглядом чуть ли не в стену впечатывает. И впервые в жизни она видит, что он злится. По-настоящему злится. — Правда, что ли? И выходит это с горечью. С ядом. Чуть ли не с гноем и смердящим запахом. С горькой усмешкой. Так, что при других обстоятельствах ей бы захотелось обнять его и утешить. Точно не сейчас. Джесс руку одергивает и толкает его в грудь, не сильно, скорее показушно. И цедит сквозь зубы: — Ты хоть клинок-то в руках удержишь? Ей откровенно насрать, что он старше. Что он выше ее в должности. Что ее за одно пренебрежительное отношение можно пустить под трибунал. Ей откровенно насрать. Она зла. Зла на него. А он поджимает уголок губ, снова качает головой, будто что-то отрицает, будто пытается откинуть что-то в сторону, отринуть. — Тебе больно, Джесс, — говорит он, максимально контролируя свой тон, стараясь не сорваться. — И я понимаю это. Твоего брата убили, твоя сестра без сознания. И ты переживаешь за них как за родных. — Не смей говорить, что они мне не родные, — выплевывает она прямо ему в лицо. — Я знала Макса с пеленок. Мы с Изабель росли вместе. Они для меня роднее всех родных. А тебе просто не понять. — Моя невеста истекла кровью у меня на руках! — взрывается Линкольн. И Джесс даже дергается, на секунду ей кажется, что он схватит ее за руки и сильно встряхнет. Но Линкольн затихает так же быстро, как и вспыхивает. Отходит в другую сторону, почти в другой конец кабинета. Ладони ставит на поверхность стола, сгибается и так и стоит какое-то время. А она не знает, что сказать. Что сделать. За пару мгновений вся злость уходит. И давит на ее месте что-то неприятное такое. Горькое. Соленое. Что-то отдаленно похожее на чувство вины. Повисшая пауза; звенящая тишина давит на плечи, на спину, придавливает к земле почти ощутимо. Джесс хочется отмотать последние несколько минут назад. Как все исправить, она не знает. Не придумывает ничего лучше, чем тихо, осторожно подойти к нему сзади и положить ладонь на плечо Линкольну. Он почти не реагирует. Она говорит: — Мне жаль. Я не знала. Он накрывает ее ладонь своей, хмыкает. Как-то горько, но слишком живо. Настолько, что у нее больше не возникает вопросов по поводу его эмоций. Линкольн целует тыльную сторону ее ладони и молчит еще секунд двенадцать. Потом на выдохе: — Иди к своей семье. Ты нужна им ничуть не меньше, чем они тебе. Чертово «прости» застревает у нее в глотке. Она не может сказать банально одно слово, произнести несколько звуков. Чмокает его в плечо, упирается лбом. — Когда-нибудь я расскажу тебе эту историю, — обещает он. По сути, оно ей и не нужно. Она и без того понимает, как много там должно было быть боли. Как тяжело все это было. Она понимает. И отчего-то чувствует себя инфантильной девчонкой, что выпендривается каждой своей заслугой. Не одна она здесь страдала. Не одна она знает о том, что такое пережить потерю близкого человека.