Свежие раны на застывшем бетоне

Линкольн носит идеально выглаженные костюмы и никогда не жалуется на усталость. Джесс фыркает презрительное «машина»; не замечает, как останавливается взглядом на нем все чаще. У них недопонимания целый огромный список, расписанный по различным серьезно-несерьезным пунктам. С подпунктами, пометками на полях и сносками, сносками, бесконечными сносками. Он целует ее внезапно, когда она снова начинает кипеть от возмущения, кидая одну за другой претензии в его адрес, как будто может достать его, вытащить на поверхность что-то. И пальцами сжимает лацканы как можно сильнее, чтобы те не так идеально-выглаженными смотрелись. Только ничего не помогает, легче не становится ни на йоту. Выходки ее снова терпит, и терпит, и смалчивает. И лишь один раз спрашивает: «Ты действительно считаешь меня такой вот сволочью?» У Джесс язык застревает чуть ли не в глотке самой. Такие слова простые, сколько раз она их чуть ли не орала ему за спиной, а в глаза сказать не может. Не получается, язык всего-навсего отодрать от неба не может. И продолжает искать в нем изъяны, губами зачем-то снова цепляясь за рыжую девчонку, у которой голову от нее кроет. Ей бы поорать на Бранвелла и высказать ему все, что она думает. Проблема лишь в том, что не думает ничего. И чувствует себя дурой последней, откровенной идиоткой, когда ни с того ни с сего заваливается вечером в его офис и садится рядом на диван, ладони между коленями сжимая. А он не называет ее непоследовательной, хотя мог бы, имеет же полное право. Вместо этого обнимает за талию, голову на плечо укладывает и почти без насмешки говорит, что ее отчет по последней вылазке — брехня полная. Джесс фыркает, изворачивается, локтем его в ребра тыкает. А спустя час засыпает у него на коленях, пока он в который раз уже подправляет каждую ее оплошность, затирает несанкционированные миссии и взбалмашные выходки. Она втягивает его в эти непонятные недо-отношения — он поддается? Или же сам целует раз за разом кусанные пересохшие губы, стягивая с нее взмокшую после тренировок майку? — и продолжает цепляться за любую возможность уколоть, поддеть, подцепить. А он верит, как собака послушная верит всякий раз, когда у нее взгляд хоть на мгновение чуть более серьезным становится, когда она обещает, что для него, потерянного давно и не найденного, место всегда найдется. И не в Институте даже, брехня все это; рядом с ней. Раз за разом путают друг другу мысли, все усложняя только, когда пытаюсь упростить и выяснить, решить что-то. Они не встречаются, нет, не засыпают и не просыпаются вместе. На свидания не ходят и за руки не держатся; целуются всякий раз будто бы случайно, не планируя, а секс — одолжение какое-то. И иногда Джесс кажется, что Линкольн ее ненавидит за то, что она все дурит голову Клэри, смотрит на девчонку и улыбается ей слишком тепло и верно. А он и сам не знает. Но кожей к кожей — спасает; вдохами к выдохам — почти что нужно; спешными перерывами на секс, как на обед, — вытаскивает в реальную жизнь. Только ей бесить его нравится. Грязными ботинками прямо на стол, на бумаги, папки, документы. И чуть вскинув брови, вызов бросает. Одним своим внешним видом. Кто кого. Но в эту игру она играет одна, а он понятия не имеет, почему позволяет. Девчонка цепляет нехило, застревает под кожей и своими выходками совершенно не раздражает. Она говорит: — Когда планируешь меня бросить? — и звучит совершенно серьезно, без притворных обид или шуток. — Как только время в ежедневнике появится, так сразу, — обещает он ей таким же серьезным тоном. И как все это еще работает, совершенно непонятно. У Джесс Вэйланд большой потенциал, целая гора неуемной любви к себе и совершенно ничем не оправданное желание находится рядом с абсолютно противоположным ей Бранвеллом. А у него… У него просто ежедневник исписан всегда от корки до корки мелким рваным почерком.