Свежие раны на застывшем бетоне

Брак трещит по швам. Джесс считает себя полной дурой, что вообще согласилась когда-то выйти за него замуж, Линкольн видит это, но молчит. Они слишком разные, даже близнецы этого никак не изменяют. И дело совсем не в детях; он все равно слишком привык к этой псевдо-идеальной семье, чтобы ее отпустить. А она все чаще уходит молча, не продолжая серьезных разговоров и не начиная скандалов. Получилось так, что Джессика Эрондейл — потрясающая мать и совсем никчемная жена. Она не готовит часами на кухне, не подбирает красивое платье для очередного званного ужина. Вместо этого она возвращается с очередной миссии вместе со своим парабатаем, перепачканная в крови и грязи сильнее, чем Алек. Она улыбается Линкольну с провокацией и проверяет его на ревность дважды в неделю, открыто флиртуя с охотниками, что младшее ее лет на десять. — У нас никогда не было семьи, Бранвелл, — усмехается она с порога, когда перебирает пива в баре и заваливается домой во втором часу ночи. Он молча проглатывает это, прекрасно понимая, что по сути она права. Даже на уровне отношений они всегда были каждый сам по себе. У них из общего — дети, ничего больше. Брать очередную в списке фамилию Джесс отказалась, рассмеявшись ему в лицо, сказав, что это будет просто смешно. И слишком легко отпускала его на месяцы в Аликанте; Линкольн всегда слишком серьезно подходил к вопросу своей карьеры, а Джесс в который раз вбивала себе в голову, что она самодостаточна и брак никак на это не влияет. Они продолжают играть на публику, продолжают делать все, чтобы близнецы чувствовали себя ничуть не хуже других детей. А сами не проводили больше получаса в одной комнате последние года три. — Заведи любовницу, — звучит откровенной провокацией во время очередной напряженной беседы, когда она наклоняется к нему слишком быстро, облокачиваясь на стол между ними. — Давай, Бранвелл. Я бы посмотрела на эту девчонку, что так легко раздвинет перед тобой ноги. С твоими-то связями одну шлюшку найти не проблема, правда? Он бьет по столу и срывается, когда она уже закрывает за собой дверь и громко смеется в коридоре. Линкольн виноват ничуть не меньше; Линкольн изначально знал, что такую, как Джесс, не обуздать и не привязать к себе. — Дай мне развод, — говорит он ей во время очередного приема. Джесс делает глоток шампанского — совсем не ее напиток, и они оба это знают — и широко улыбается, больше на публику, чем ему. — А больше тебе ничего не дать? — шипит она так тихо, чтобы никто другой не услышал. И за это он ее практически ненавидит. За это и за то, какую идеальную семью они продолжают играть для всего Клэйва. Влиятельная пара нефилимов, поделившая между собой дипломатию и военное искусство, с двумя замечательными светловолосыми близнецами. — Да, Марк и Кира делают потрясающие успехи, — слишком громко говорит Джесс, обращаясь к Клэри, и подхватывает ее под руку, уходя, фактически в очередной раз выскальзывая. — Им скоро получать первые руны. Все в меня, будут лучшими, я даже не сомневаюсь. Линкольн давно мог бы высказать все тому же Алеку. Сказать, чтобы тот повлиял на свою сестру, чтобы она прекратила выворачивать его наизнанку. Но у них двоих словно негласный договор молчать. Молчать, засыпать в разное время в разных комнатах и притворяться идеальной семьей. Ему стоило оставить несносный светловолосый ураган с сотней проклятий в его сторону где-то на двадцать девятом году жизни. Тогда, когда во всем этом была острота, была потребность бороться с ее характером, а потом мирно засыпать после очередного секса. Джесс считает себя полной дурой, потому что все продолжает его провоцировать, сама не зная, зачем ей это нужно. Развод и правда был бы хорошим выходом. Развод или измена, как повод к этому самому разводу. Вместо этого она продолжает гнуть свою линию независимости, обставляя любые прикосновения, поцелуи, близость, как подачки. Как подачки и снисходительные жесты. Она влезает в свою привычную шкуру, не успевая вылезать из-под него, не успевая слезать с него. Линкольн говорит: — Меня тошнит от такой жизни. Джесс знает, почему продолжает отравлять их жизнь и дальше; она все еще берет его на слабо за старую, давно сказанную фразу, за слетевшее много лет назад с языка «я вынесу тебя любую». И такую тоже? С такой тоже справится? Только вот он этого давно не помнит. Не помнит и не имеет никакого понятия, что начатая в молодости игра, совершенно непродуманная и бездарная, продолжает вестись по сей день. — У нас с Алеком миссия на несколько дней, — говорит она, словно не слыша его. — Магнус поживет в Институте, заодно побудет с Рафом. Только попробуй ему хотя бы намекнуть, что у нас что-то не так. Мне не нужно, чтобы мой брат потом узнал, как прекрасно мы живем. — Мы только познакомились, да? — уточняет Линкольн. Она не говорит, что, когда они только познакомились, она считала его шпионом Валентина и хотела раскроить ему башку об угол его же стола. Она улыбается широко и, словно случайно скинув на стол ровную стопку его листов, добавляет: — Близнецы будут скучать, так что побудь настоящим отцом, а не тем, что вечно занимается своей пресловутой дипломатией и заполняет отчеты ночами напролет. Если все это попытка культивировать друг в друге ненависть, то они прекрасно с этим справляются. И как еще выдерживают это оба? Как еще не вцепились друг другу в глотки? Мысленно он однажды представил, как бы вцепился ей в горло и как следует встряхнул. И вот он — край. Брак трещит по швам все сильнее и сильнее, разваливается на глазах. Настолько, что в итоге кажется, что сам брак изначально был иллюзией, а руны ничего не значат и не несут никакого смысла. Джесс возвращается с миссии посреди ночи сама не своя. Прижимается к Линкольну губами, тянет его на себя, залезая на его стол. На утро обращается все в ту же слишком гордо-независимую версию себя. Занимается приготовлением близнецов к церемонии нанесения первых рун; все слишком легко и непринужденно. А вечерами лупит грушу в тренировочном зале так, что он слышит это из собственного кабинета. — На, возьми, — говорит он ей, протягивая собственную фотографию. — Примотаешь скотчем на грушу, станет легче. — Повешу вместо мишени и попрошу Алека научить меня стрелять. Уверена, с такой мишенью попаду с первого раза, — отвечает она язвительностью на его язвительность. Брак трещит; отчего-то не рвется. Взаимная непереносимость балансирует на грани существующе-несуществующей. Ей бы стоило придушить его как-нибудь в постели. Она терпеть не может этот проницательный взгляд, что видит ее насквозь.