Время и Стекло

Как обычно, Юрий задержался в тренерской после занятий, когда арена опустела, а последние фигуристки давно разошлись по домам. Но на этот раз у мужчины была вполне уважительная причина: он изучал недавние выступления Клементьевой, которые, к счастью, лежали в открытом доступе. Заход на сальхов, каскад, поворот плеч, связка, снова прыжок, замедленный выезд — всё это прокручивалось уже в пятом круге, раз за разом, с одной целью: понять, на какие точки давить, чтобы вытянуть подопечную на новый технический уровень. Недочёты, конечно, бросались в глаза, этого Юрий не отрицал. Но при очередном пересмотре он вдруг начал замечать детали, которые в тренировочном ритме быстро ускользали от его внимания. Какая-то особая пластика рук, манера держать спину, даже то, как она наклоняла голову… Казалось бы, незначительные нюансы, однако именно они тревожили сильнее всего. Потому что, вопреки всей дисциплине, всякому дистанцированию и чёткому порядку, странное ощущение от подопечной становилось всё ощутимее. И именно в этот момент, резко, как вспышка, за спиной раздался голос: — Бу! Юрий тут же дёрнулся, возвращаясь в реальность из мира бесконечных повторов и анализа, и рывком развернулся. А затем, увидев незваного гостя, раздражённо выдохнул: — Саня, мать твою… Ты чего подкрадываешься, как диверсант? — Да ладно тебе, Юр, — протянул Александр Пономарёв, придерживая стаканчик кофе и непринуждённо прислоняясь к дверному косяку. — Я ж не знал, что ты так глубоко уйдёшь в просмотр. Интересно, что ты там высматриваешь? Ошибки Клементьевой? — Вроде того. — Юрий вновь отвёл взгляд обратно к экрану. — Думаю, как создать ей программу с нуля. А то предыдущая, что была на закрытом показе, совсем никуда не годится. — Оу, и чем тебе её старая программа не угодила? — удивился Александр, присаживаясь на диван. — Откатала ведь чисто, без падений, вполне достойное выступление. Или тебя техническая начинка смущает? — А что, по-твоему, ещё может быть не так? — хмыкнул Юрий, не скрывая сарказма. — Если она с этой программой чудом попала в резерв, то в следующий раз комиссия даже смотреть в её сторону не станет. С таким техническим оснащением только на бесплатных катках выступать по выходным — и то для самой себя. — Юра, Юра, категоричности тебе не занимать… — Александр цокнул языком, но в глазах его плясали смешинки. — Вечно ты с места в карьер. Позволишь в таком случае тренеру со стажем пару слов вставить? — Ну, удиви, — буркнул Юрий, даже не поворачивая головы. — Хотя, если честно, сомневаюсь, что ты скажешь что-то, чего я ещё не слышал. — Может, и не скажу, но выслушать тебе придётся, — усмехнулся Пономарёв, устраиваясь поудобнее. — Не тащи всё на себе, Юр. Вот я, когда программу выстраиваю, почти всегда советуюсь с учениками. Не потому что они хореографы, вовсе нет. Просто они телом чувствуют, где движение ложится, а где идёт вразрез с природой. А когда фигурист чувствует программу изнутри, он и катает её иначе. Доверительный контакт с учеником — это не блажь и не слабость. Это часть нашей работы. Иногда — самая главная часть. И поверь, когда вы двигаетесь в одном направлении, это не роняет твой авторитет. Наоборот, только укрепляет. А ты, похоже, делаешь всё, чтобы между тобой и спортсменами стена была повыше. — Вы там с Клементьевой сговорились что ли? — в недоумении возмутился Юрий. — То она мне про сотрудничество две недели назад задвигала, теперь ты. Саня, лично меня по-другому учили. И Фельцман, как ты знаешь, никогда с нами тренировочный план не обсуждал. Он просто ставил задачу, и мы, хочешь не хочешь, её выполняли. И я считаю, что эта тактика до сих пор работает. Так что не вижу смысла что-либо менять. — Юра, — вздохнул коллега с терпеливой укоризной, — пойми простую вещь. То, что метод Фельцмана сработал на тебе, не означает, что он подойдёт каждому. У всех людей разный порог выносливости, своя чувствительность, свои пределы. А ты, сам того не замечая, подходишь к каждому спортсмену с одной меркой — будто они устроены точно так же, как ты. Будто каждый обязан пройти твой путь. Но это не так. И в этом твоя главная ошибка. Ты — выдающийся фигурист, тут и говорить нечего. Но как молодому тренеру тебе помимо опыта не хватает самого важного — умения различать. Видеть перед собой не просто исполнителя, а личность. И под эту личность подстраиваться. — Хорошо… — Юрий сдавил переносицу пальцами, будто пытаясь унять головную боль. — Допустим, я тебя услышал. Что тогда дальше? Что ты предлагаешь мне сделать? — Ну, для начала, попробуй понять, зачем Татьяна здесь, что её держит, к чему она стремится. Однажды я говорил с ней в первые дни сборов, на трибунах. Она сказала не прямо, но было видно. Её вдохновляет скорее не амбиция и не желание победить. Там что-то другое. Что-то личное. Кажется, она вернулась из-за одного фигуриста. Я не стал уточнять тогда, из-за какого, но… если ты хочешь найти к ней подход, тебе стоит копнуть в эту сторону. — То есть… — в усмешке Юрия скользнуло что-то снисходительное. — Она катается из-за кумира? — Зря смеёшься, — покачал головой коллега. — Судя по всему, своим примером он однажды указал ей путь. И знаешь, Юр, совсем неважно, кто это был. Главное, что это работает. Она здесь, вернулась после тяжёлой травмы, значит, в ней есть сила. Но ты её не чувствуешь. Или, что ещё хуже, не хочешь чувствовать. А это опасно. Потому что тренер, который не слышит ученика, не видит того, что у него внутри, и теряет больше, чем просто спортсмена. — Но личное… — произнес Юрий с отстранённым скепсисом, — это слишком шаткое основание для возвращения в спорт. — Ну, это только ты так считаешь. Только далеко не все выходят на лёд ради медали. Иногда ради кого-то. Ты ведь и сам наверняка посвящал кому-то программы не ради баллов. Разве нет? И на этот раз Юрий не нашёлся, что ответить, только слегка повёл плечами, словно хотел стряхнуть с себя этот вопрос. — Ладно, строгий учитель… — улыбнулся Александр и поднялся с дивана, разминая затекшую спину. — Свой совет я тебе уже дал. Узнай, кто был у Татьяны кумир, что послужило источником вдохновения. Попробуй установить контакт. Поверь, без этого ты не сможешь выстроить программу, которая действительно сработает. Комиссия ведь смотрит не только на технику — они хотят видеть целостность. А если ты не уловишь, что Татьяной движет, ни один прокат не вытащит её в основной состав. Но… — он развёл руками, — тебе решать, как всё будет. Но стоило Александру исчезнуть за дверью, Юрий, вопреки своей привычке отмахиваться от непрошеных советов, вдруг поймал себя на том, что не может просто так выбросить эти слова из головы. Что-то заставило его замереть, прислушаться к себе, осмыслить услышанное и наконец задаться вопросом: если Клементьева действительно вдохновляется кем-то… то кем? И почему каждый её элемент, каждое движение на льду напоминал что-то слишком далёкое, но прожитое?

***

После той же тренировки, которая завершилась коротким «заканчиваем» и уходом Юрия за служебную дверь, Таня добралась до коммунальной комнаты считай на автомате. Метро, пересадки, поиск равновесия в вагоне — всё это не отложилось, стерлось, оставило только туман. Зато когда девушка открыла дверь, комната вдруг показалась единственным местом на земле, где можно просто упасть. И Таня упала, не разуваясь, не снимая тренировочной кофты, в пропотевших штанах, с прилипшими к вискам влажными волосами. Первая неделя в новом режиме оказалась именно такой, какой она себя и представляла, — жёсткой, изнуряющей, беспощадной к любым колебаниям и слабостям. Таня держалась, стиснув зубы, а всё, что копилось внутри, выплёскивала наружу через работу до такой степени, что тело вскоре переставало слушаться счёта, двигаясь уже на чистой инерции, на одном упрямстве. Поначалу отношение тренера злило её настолько, что она всерьёз мечтала запустить в него ботинком — причём, не фигурально, а всерьёз. Или хотя бы сказать что-то такое едкое, цепляющее, что заставило бы его хоть на секунду слететь с этой ледяной отстранённости, хоть раз проявить эмоцию. Но он был непреклонен, и при этом ни разу не спросил: «Как ты себя чувствуешь?», ни разу не поинтересовался: «Тебе хватит?». Только команды и сухие указания исходили от него, и ничего более. В такие моменты Таня особенно остро чувствовала, как ей не хватает Людмилы Петровны, её мягкой, но уверенной силы, её спокойного голоса, её взгляда, в котором всегда находилось место и для поддержки, и для сомнений, и для простого человеческого тепла. В противовес той, кто понимала с полуслова, этот человек, замкнутый, холодный и отчуждённый, вызывал у Тани лишь отторжение. Но даже тоска по прошлому, по привычному уюту, не заслоняла другого. Почему-то, как назло, в голову лезло название программы, о которой говорили его поклонницы, — «Агапэ». Оно застряло в памяти, не желая исчезать, и вместе с ним приходили непрошеные мысли: почему она вообще так запомнилась людям? Что в ней было такого? И какого чёрта ей, Тане, вдруг стало это интересно? Однако резкий стук в дверь оборвал эту мысль, разрезал её на части, разметал в стороны и грубо швырнул Таню обратно в настоящее. — Сейчас! — откликнулась девушка, рывком поднимаясь с кровати, и через несколько секунд отворила дверь, впуская в комнату свет из коридора. Как оказалось, её решил навестить Иван, хозяин коммуналки. Это был мужчина лет сорока с небольшим, с усталым, но всегда добрым взглядом, и одет был в потёртую кожаную куртку, от которой тянуло прохладой, табаком и бензином, будто только что вышел из гаража. — Не потревожил, Татьян? — спросил Иван с лёгкой улыбкой. — Я как раз зашёл по делу. Сегодня день оплаты, напомнить хотел. — А, точно, — устало отозвалась Таня, прикладывая ладонь ко лбу. — Сейчас, одну минуту. Затем она отвернулась к тумбочке, где в старой шкатулке хранились отложенные деньги, отсчитала несколько купюр и молча вручила их Ивану. — Спасибо, Татьян. Всё чётко, как и всегда, — кивнул Иван, пряча деньги во внутренний карман куртки. — Мне с такими жильцами приятно иметь дело. А вообще… — задержал он на Тане сощуренный, внимательный взгляд. — Ты чего такая растрёпанная и вспотевшая? В спортзале набегалась? — Да так… — уклончиво ответила Таня, заправляя влажную прядь за ухо. — Живу чересчур активной жизнью. — А, ну одобряю такое. Здоровый образ жизни ещё никому не навредил. Наверное, мне тоже не хватает движения какого-то, как в молодости. Кстати… — тут Иван оживился, будто вспомнил нечто важное. — У меня же бар есть. Ну, точнее, рок-бар. «Старая Таверна» называется. Я там всем заправляю с тех пор, как решил сменить профессию музыканта на что-то более спокойное. Но, правда, сейчас народ стал реже заходить, затишье какое-то наступило. Вот я и подумал: почему бы не позвать жильцов? Всех уже обошёл, оповестил, а до тебя только сейчас очередь дошла. — «Старая Таверна»? — осторожно повторила за ним Таня и на миг представила атмосферу этого заведения. — Да ты не переживай, — уловив её колебание, подмигнул Иван. — У нас публика самая разная. Не только взрослые дядьки-байкеры в косухах, хотя, чего уж там, я сам немножко из этой компании. Но вообще у нас всё цивильно. Атмосфера отличная, живая музыка, свои в доску ребята. Кстати, в это воскресенье как раз выступление будет — наша кавер-группа играет. Заходи, не пожалеешь. — Ну… не знаю даже, — смутилась Таня. — Я с детства привыкла жить поочерёдно то дома, то в школе, то на тренировках. Режим с раннего возраста выработался… А даже если есть возможность куда-то пойти, я, если честно говоря, теряюсь. Не умею развлекаться среди шумных компаний. — Так тем более приходи! — улыбнулся Иван. — Никто не ждёт, что ты там что-то должна показывать или доказывать. Пришёл — музыку послушал, напиток взял, сел в уголке и отдыхаешь. Хочешь — общайся, не хочешь — и не надо. А если вдруг настроение будет особенное, можно и на сцену выйти. У нас это приветствуется, интерактив всегда был. Вообще, я тебе честно скажу: даже самые тихие и зажатые у нас со временем раскрываются. Проверено годами. — Он сделал паузу и, будто между делом, поинтересовался: — А вообще, интересно стало: что за тренировки у тебя такие? Вижу, выкладываешься ты по полной. — Это фигурное катание, — пожала плечами Таня. — Занятия у меня почти каждый день, а после них я так выматываюсь, что едва до кровати доползаю. Так что не уверена, что в ближайшее воскресенье получится выбраться. Но спасибо большое, Иван, что пригласили. Правда. — Ого… — Иван покачал головой, а в глазах мелькнуло искреннее удивление. — Так вот почему ты такая уставшая. А я стою, думаю: что это за спорт такой, что человека до такого состояния доводит? Думал, может, кроссфит или марафон какой-нибудь. А ты, оказывается, фигуристка. Видать, я притягиваю вас к себе, как магнит. К слову, ты уже вторая, кто мне на пути попадается. — Вторая? — брови Тани удивлённо поползли вверх. — Ну, да. Хотя, если по-хорошему посчитать, ты не вторая, а третья. С одним фигуристом я был, к несчастью моему, знаком ещё в нулевых. Этот парень был, скажем так, с характером. Тем ещё засранцем был, прости за выражение. Последняя реплика неожиданно развеселила уставшую Таню. — Фигурист в образе «плохиша»? — прыснула она, прикрыв рот ладонью. — Во-во. Именно так, — со смехом подхватил Иван. — Тип с характером, который никому не пожелаешь. Но, если честно, я не очень люблю о нём вспоминать. А вот совсем недавно ещё один парень, тоже фигурист, заехал ко мне в бар. Пообщались чуть-чуть, и всё. Приятный парень, пусть и немного хмурый. А теперь вот ты. Не удивлюсь, если вы трое каким-то чудом окажетесь знакомыми. — Интересно… — рассеянно пробормотала Таня, не особенно вникая в детали. — Мир фигурного катания, наверное, и правда тесный. — Думаю, что да. Я вот вообще ни сном ни духом не имел отношения к спорту, уж тем более к фигурному катанию, а всё равно жизнь с ним сталкивает. Круги, знаешь ли, иногда замыкаются странным образом. — Он уже сделал шаг назад, собираясь уходить, но на пороге обернулся. — В общем… Если решишься, концерты у нас каждое воскресенье, в десять вечера. Просто забей в поиске: «Старая Таверна, СПб». Найдёшь нас сразу. И, возможно, тебе это место откликнется и ты там найдёшь что-то своё. Ну, бывай. — До свидания, Иван, — устало кивнула Таня, но, помедлив мгновение, всё же добавила чуть теплее: — Постараюсь выбраться. Когда Иван всё же ушел, после него остался только лёгкий след запаха сырой кожи, табака и чего-то бензинового, будто бар и впрямь был не выдумкой, а продолжением его самого. А Таня, постояв ещё немного на пороге, медленно прикрыла дверь. Однако внутри неё всё ещё звучала странная цепочка из слов. «Старая Таверна». Нулевые. Рок-музыка. Байкеры. Фигуристы. Слова, которые, казалось бы, не должны были быть связаны, а всё же, сливаясь, давали ощущение смутной закономерности. Хотя, скорее всего, она просто преувеличивала, устала, зациклилась и теперь увидела связь там, где её нет. Но, по крайней мере, этот внезапный разговор хоть ненадолго отвлёк её от мыслей о Юрии и о той стене, что недавно выросла между ними.

***

Когда по расписанию выдался выходной, Юрий, вопреки привычке чахнуть дома, решил в кои-то веки провести время на свежем воздухе, а вернее — рассекать ему навстречу. Во внутреннем дворе старого дома он быстро устроился в седле мотоцикла, пальцы привычно скользнули по креплениям, и прозрачный щит визора мягко отделил лицо от ветра. А потом, не задавая себе маршрута, не выбирая направления, мужчина просто повернул руль в сторону набережной. Пока гладь Невы поблёскивала под мартовским солнцем, он вёл мотоцикл без цели, доверяясь движению и ветру, но лишь до тех пор, пока дорога сама не вывела его к Ледовому дворцу. Инстинктивно сбросив скорость, Юрий приподнял визор на ходу и заметил у крыльца белый автобус, в багажное отделение которого три девочки хлопотливо утрамбовывали свои чемоданы. И, похоже, делалось это всё под чутким присмотром Сергея Васильева. — Добрый день байкерскому сообществу! — произнёс он с улыбкой, приветственно взмахнув рукой в сторону Юрия, который уже спешивался с мотоцикла. — Смотрю, у тебя сегодня выдался выходной? — Решил проветриться, — лаконично отозвался второй, пожимая протянутую руку. — Пролетал мимо, и как-то само собой сюда вырулил. А вы, я гляжу, уже на выезде? — Да, скоро поедем в аэропорт, — кивнул Сергей, бросив взгляд на девочек, разговаривающих между собой. — Федерация отправляет основную группу на выездной этап подготовки в Сочи. Будем работать там ближайшие недели. — Сочи… — эхом отозвался Юрий, и в его голосе вдруг проступила ностальгическая отстранённость. — Удивительно. Я там не был с самой Олимпиады. С тех пор… больше десяти лет уже минуло. — Согласен, время летит быстро, — протянул Сергей. — Хотя я прекрасно помню тот период. Я тогда как раз работал с юниорами, ты ещё был подростком, тренировался у Фельцмана и как раз переходил во взрослую категорию. А Виктор Никифоров в очередной раз брал золото и доказывал своё первенство. Одним словом, красавец, гений, любимец публики и так далее по списку. Интересно, а ты с ним сейчас общаешься? Вы ж вроде как бок о бок тренировались. — Если честно, — с мрачной ноткой в голосе признался Юрий, — мы не общались с ним уже очень давно. Лет пять-шесть, наверное. Не то чтобы я специально его избегал — просто был погружён в свою жизнь. Тогда ещё заочное отделение накладывалось на турниры, да и… — он сделал многозначительную паузу, — семейные обстоятельства давали о себе знать. Так что вживую я его не видел, только если в новостях мелькнёт — и то чаще как ведущий каких-то спортивных шоу. — Понятно всё с тобой, — вздохнул Сергей. — А я, как ни странно, слышал около года назад от коллег, что его видели на одной закрытой встрече Федерации. Появился он там, как водится, при полном параде, а я тогда ещё подумал: видимо, он решил всерьёз обосноваться в тренерском штабе. Ан нет… сказали, что после той встречи его словно ветром сдуло. Даже с телеэкранов пропал. Вот я и решил у тебя спросить: может, ты в курсе, что с ним стряслось? — Этой информацией я точно не владею, — покачал головой Юрий. — Кто его знает, может, он просто взял паузу, решил наконец отдохнуть от публичности. В чём-то я даже понимаю это желание. Или, в конце концов, он мог заняться личной жизнью, по-тихому обрести семью и жить себе спокойно без лишнего шума. — Семья и Никифоров? — усмехнулся Сергей. — Звучит как что-то несовместимое в принципе. Ему хоть почти и сорок лет, но он, судя по слухам, холостяком как был, так и остался. Может он и правда ушёл в тень, подальше от всей этой публичности. Но чтобы завести семью… в такое верится с очень большим трудом. Ты, кстати, тоже выбрал другую дорогу, хотя мог бы ещё спокойно выступать лет до тридцати. Но, как оказалось, тренерство тебе стало предпочтительнее. Не жалеешь об этом выборе? Всё-таки золотые годы у фигуриста такие короткие… Из-за чего Юрий мгновенно сжал губы, не проронив ни слова. Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то, даже Сергей, уловил в его лице то, что сам себе уже давно запрещал произносить. — Давай лучше не будем об этом, ладно? — Ну, как знаешь, — пожал плечами Сергей, но договорить не успел: из кабины автобуса торопливо замахал рукой водитель, подзывая его. — Эх, ладно. Пора выдвигаться. А тебе, Юра, желаю удачи на работе. Может, ещё пересечёмся с тобой когда-нибудь в Сочи. — Возможно, — кивнул Юрий, пожимая руку коллеге на прощание. — Счастливого вам пути и мягкой посадки. Улыбнувшись ему в знак признательности, Сергей быстро поднялся по ступенькам в салон, где юниорки, не отрываясь от экранов телефонов, уже рассаживались по своим местам. Через пару минут автобус вздрогнул всем корпусом, медленно потянулся вперёд и, издав негромкое гудение, скрылся за поворотом. А Юрий, провожая транспорт взглядом, и вовсе не заметил, что мысли его уже давно блуждают где-то в другом измерении, где время текло иначе, где всё было по-другому. Где он сам был совсем иным.

***

20 лет назад

В том далёком детстве, когда дед впервые привёл его на лёд, дворец спорта поразил Юру своими масштабами: огромный, почти бесконечный, он простирался куда-то ввысь и вдаль, пугая и завораживая одновременно. Воздух звенел от морозной свежести и металлического эха коньков, стеклянные стены рассыпали вокруг световые блики, а гладкая ледяная поверхность казалась порталом в другой мир. Здесь царила суровая, но оттого не менее величественная красота, а маленький Юра, замирая от страха и восхищения, лишь сильнее сжимал шероховатую, надёжную ладонь деда. — Не робей, Юрка, — проговорил Николай, наклоняясь к самому уху внука. — Ты же сам мечтал сюда попасть, забыл? — Да, дедуля… — тихо отозвался Юра, но с места не сдвинулся, лишь переступил с носка на пятку, словно примеряясь к новому, неизведанному пространству. И пусть мальчишка твёрдо решил прийти сюда, сердце всё равно пустилось вскачь от волнения, от ледяного воздуха, от всего сразу. Но рядом с дедушкой этот страх терял свою чудовищную силу, ведь в шероховатости стариковской ладони, в его загрубевших пальцах и привычном, неизменном тепле пряталось нечто большее, чем просто прикосновение. Там была опора, что всегда служила для Юры главным источником силы. — Внучек, посмотри-ка лучше вон туда, на каток, — продолжил Николай, мягко проведя ладонью по затылку мальчика и указывая подбородком направление. — Угадаешь, кто там катается? Повинуясь словам дедушки, Юра тут же вскинул голову. И замер. На льду, в одиночестве, в центре этого замершего пространства, двигался кто-то, кого невозможно было не заметить. Это был Виктор Никифоров, ещё совсем юный, но уже блистательный, узнаваемый с первого взгляда. А кому, как не Юре, знать фигуриста, благодаря которому он вообще решился на этот подвиг — ступить на путь будущего чемпиона? Как и всегда, Виктор Никифоров в глазах ребёнка сейчас не просто катался, он практически существовал иначе, словно весь зал был подстроен под него, а воздух, казалось, почтительно расступался, принимая каждое движение. Волосы юноши, необычные своим серебристым цветом, собранные в небрежный хвост, едва касались воротника при каждом повороте, а тренировочный костюм сидел безупречно, подчёркивая и без того выверенную линию корпуса: высокие плечи, прямую спину и длинные руки, ловко прорезающие воздух. Наблюдая за фигуристом, можно было подумать, что он не просто повторяет программу, а сочиняет её здесь и сейчас — настолько органичными были его заходы, настолько музыкальными развороты, настолько естественными прыжки, что всё вместе казалось частью его самого, а гравитация была лишь условностью. — Он как из сказки… — выдохнул Юра, не в силах оторвать взгляд от этого волшебства, и лишь крепче сжал дедушкину руку. — Хм, из сказки, говоришь? — усмехнулся Николай, не сводя взгляда с Виктора. — Может, оно и правда как из сказки. Только знай, Юрка: за каждым таким чудом стоят годы упорства. Красота на льду только кажется лёгкой. На самом деле она вытачивается потом, болью и упрямством. Если хочешь так же, придётся учиться, много и без оглядки. Ты ведь готов к этому? — Да! — выпалил мальчик с горячностью. — Я хочу стать лучше, чем он, деда! — Ну, — рассмеялся Николай, растроганный эмоциями внука, — тогда так и будет, родной мой. Обязательно будет. В тот же вечер Николай записал внука в секцию, не раздумывая, и уже на следующей неделе Юра впервые встал на лёд. Маленький, неопытный, с дрожащими коленями, мальчик, как оказалось, уже обладал тем самым огнём, что рождается, когда детское «хочу» становится «буду». Сами тренировки начали проходить под руководством Якова Фельцмана, чьё имя в мире фигурного катания десятилетиями звучало веско. Безукоризненный в методике, жёсткий в требовании, он не просто воспитывал характер, а создавал результат. В его группе занимались все, кто выдерживал нагрузки, независимо от пола и возраста. И в этом суровом, неумолимом ритме Юре предстояло не просто учиться кататься, а искать и строить самого себя. Всё было новым, непривычным, пугающим и в то же время невероятно притягательным, хотя поначалу мальчику рядом с Фельцманом приходилось невыносимо тяжело. Тот держал планку на недосягаемой высоте, не снижая требований ни на шаг, заставлял подниматься снова и снова, когда колени дрожали, а силы иссякали до последнего предела. Сами ошибки пожилой тренер замечал мгновенно, и казалось, что от его взгляда невозможно спрятаться даже за спинами других учеников. Спустя полгода Юра даже хотел уйти, несколько раз всерьёз собирался бросить всё, но всякий раз что-то останавливало его, тихо напоминая: он сам выбрал этот путь. Правда, иногда, возвращаясь домой после изнурительных тренировок, он не выдерживал и тихо всхлипывал, зажимая кулаки в карманах, не позволяя слезам катиться открыто. А дома дед молча обнимал его, прижимал к себе, гладил по голове и не говорил лишних слов, чтобы не давить, когда внуку становилось особенно плохо. И казалось, одного только прикосновения старческой руки на плече было достаточно, чтобы мальчик снова обрёл силы и желание вернуться на лёд. К тому же, каждое утро, когда Юру приводили на тренировку, взгляд мальчика неизменно встречал одну и ту же сцену: в прозрачных лучах рассвета по льду почти бесшумно скользил Виктор, а в его мастерстве воплощалось всё то, что для мальчика пока оставалось за гранью реальности. Постепенно, месяц за месяцем, этот спортсмен становился для Юры не просто примером для подражания, а вызовом, живым доказательством того, что, хотя совершенство кажется почти недосягаемым, стремление к нему лишь разгорается сильнее. С этим внутренним убеждением мальчик тренировался на протяжении первого года, день за днём, под пристальным взглядом Фельцмана, сжав зубы, через усталость, без каких-либо поблажек. А Виктор, напротив, был тем единственным фигуристом, который, в отличие от остальных, ни о чём не переживал. Пока Юра, как и многие другие ученики, сосредоточенно шёл по указаниям тренера, Виктор сам прокладывал себе маршрут, делал то, что чувствовал, и чувствовал то, чего другим было не дано. Этой свободе Юра искренне завидовал, однако в то же время видел в ней силу, которая подвластна не всякому. Лишь исключительные могли выдавать на длинной дистанции столь высокий результат, и как до него дотянуться — оставалось загадкой. Такая расстановка ролей вскоре стала для всех обыденной, не вызывающей ничего, кроме рутины. И всё-таки в один день, случайный, ничем не выделявшийся, сила Виктора стала особенно заметной. В день, когда он, после множества мимолётных пересечений на льду, впервые за два года заговорил с Юрой. Тогда Яков уехал по делам — случилась редкая командировка, и всю группу передали на временное попечение его коллеге, Людмиле Сергеевой. Это была женщина лет сорока, с громким голосом, мягким взглядом и большим стажем работы. Вела она преимущественно девочек, но, как поговаривали коллеги, обладала редким даром — видеть в спортсмене не то, что он показывал, а то, что прятал, за что Людмилу называли мудрой не по годам. И вот, когда она появилась на тренировке вместо сурового Фельцмана, её присутствие подействовало на учеников как тёплый ветер после затяжной, вымораживающей метели. Пока остальные спортсмены, послушные её мягкому взору, старательно оттачивали элементы — и Виктор в их числе, держась от всех на почтительном расстоянии в дальнем конце катка, — лишь один Юра так и не вышел на лёд. Скованный неуверенностью, он стоял у бортика, зябко кутаясь в тренировочную куртку и судорожно сжимая ладонями рукава. Это не могло ускользнуть от внимания Людмилы, и она тотчас же оказалась рядом, бесшумно подошла и, бережно накрыв его плечи краем своего большого шерстяного пледа, усадила мальчика подле себя. — Не замёрз, малыш? — ласково улыбнулась Людмила, поправила сбившийся ворот его курточки. — Как ты себя чувствуешь, хорошо? — Хорошо, — выдохнул Юра, смутившись до кончиков ушей, и поспешно спрятал зардевшееся лицо в складках пледа. Помолчав немного, он тихо добавил, словно оправдываясь: — Я… просто смотрю на Виктора. Запоминаю, как он катается. — Ох, ну надо же! — рассмеялась Людмила. — Что ж, тогда смотри, малыш, смотри. Но пообещай мне одну вещь: сегодня ты всё-таки выйдешь на лёд. Иначе Яков больше не будет приглашать меня к вам. — Хорошо, Людмила Петровна, я сейчас пойду, — серьёзно кивнул мальчик и начал натягивать перчатки на ладошки. Но подготовка эта длилась недолго — по той простой причине, что к бортику, словно вихрь, в каком-то стремительном, завораживающем танце, с мелодичным скрежетом лезвий, переместился сам Виктор, чем заставил Юру вздрогнуть и отскочить назад. — Вы видели, Людмила? — воскликнул Виктор, замерев на месте после головокружительного пируэта, и привычным текучим движением откинул серебристые пряди за спину. Глаза юноши горели, дыхание сбивалось, но голос звучал победно. — Я только что отрепетировал нечто по-настоящему грандиозное! В этот раз моя программа станет самой необычной из всего, что вы когда-либо видели на льду. Потому что теперь в ней появилось главное — огонь, страсть и полная непредсказуемость. Зрители ахнут, я вам обещаю! — Эх, Витя, Витя… — Людмила устало покачала головой. — Всё я видела, поверь, всё. И теперь мне становится ясно, почему Яков с тобой столько лет мучается. Ты ведь совершенно не способен работать по шаблону, для тебя стандарт как клетка для вольной птицы. Ты всегда идёшь к своей цели напролом, даже если весь мир считает это полным безумием. — Но зато посмотрите на результат! — Виктор одарил женщину сияющей улыбкой, перед которой мало кто мог вообще устоять. — И признайте честно: все спортсмены вокруг делают только то, что должны, что написано в умных книжках. А где же жизнь? Где импровизация? Где та самая капелька безумия, которая превращает спорт в искусство? Пока остальные послушно отрабатывают стандарт, позвольте мне быть исключением. Я слишком долго шёл к этой программе, чтобы теперь свернуть на проторенную дорожку. В новом сезоне она станет моим триумфом, я это чувствую! Маленький Юра слушал эту пламенную речь, широко распахнув глаза, и только часто-часто моргал, пытаясь осмыслить услышанное. Каким же небожителем казался ему этот фигурист… Даже сейчас, когда Виктор стоял на том же льду, дышал тем же воздухом и тренировался в одном пространстве со всеми остальными, он всё равно оставался существом из другого мира. — Что ж… — Людмила скрестила руки на груди и с глубоким, почти философским вздохом покачала головой. — Слово гения, видимо, и вправду закон. А тебя, Витя, похоже, уже действительно ничто не исправит и никто не переделает — таким уж ты уродился. Но, как я погляжу, ты не столько программой своей окрылённый. Уж не влюбился ли случайно? Я угадала? — Не то слово! — буквально расцвёл от этого вопроса Виктор. — Вы даже не представляете, Людмила, как это чувство окрыляет меня, как наполняет тем самым вдохновением, без которого невозможно создать ничего по-настоящему стоящего! Мне кажется, я так давно ни в кого не влюблялся… Так давно не испытывал ничего подобного. — Ой, Витя, и кто же на этот раз стал твоей музой? — прищурилась Людмила, в чьих глазах заплясали лукавые искорки. — Если, конечно, это не большой секрет? — Как только я успешно выступлю с новой программой, тогда всё сразу и узнаете, — загадочно подмигнул юноша и, не дожидаясь ответа, ловко откатился от бортика прочь. — Ого… — выдохнул Юра едва слышно, когда они с Людмилой остались вдвоём. — Он влюбился… И поэтому так красиво катается? Правда? — Творческие натуры всегда такие, — вздохнула Людмила, провожая взглядом умчавшегося Виктора. — Если вспыхивают, то всё вокруг полыхает вместе с ними. А если влюбляются… тогда и вовсе башню сносит, да так основательно, что они начинают реальность переписывать. — Вдруг она посмотрела на Юру, и голос мгновенно приобрёл нарочито-деловую твёрдость: — Так, а ты, дружок, почему это до сих пор не на льду? А ну-ка давай заниматься. Думаю, ты уже достаточно отдохнул. Не дожидаясь повторного напоминания, мальчик послушно шагнул на лёд и, старательно балансируя на коньках, попытался сосредоточиться на вращениях. Он смотрел вниз, на свои ноги, стараясь не упасть, однако в какой-то момент вдруг почувствовал на макушке чью-то тёплую ладонь — кто-то, совершенно без церемоний, вихрем пронёсшись мимо, взъерошил ему волосы и тут же исчез, растворившись в морозной дымке катка. — Эй! — воскликнул Юра, растерянно оглядываясь по сторонам и пытаясь высмотреть среди мелькающих на льду фигур того самого хулигана. — Мне же дедушка сегодня утром специально пробор сделал! — Прекрасный пробор, — раздался вдруг из-за спины беззаботный, чуть насмешливый голос, и Юра, резко обернувшись, замер в изумлении: над ним, низко склонившись, стоял сам Виктор и хитро улыбался. — Просто великолепный, жалко стало портить, но искусство требует жертв. — Он подмигнул и вдруг добавил уже серьёзнее: — Слушай, мальчик, хочешь, покажу тебе пару фишек? А то ты всё время вниз смотришь, а это совершенно неправильно. Ногами надо чувствовать, а не глазами искать. Поехали? Он сразу же протянул мальчику руку, и тот, сначала зардевшись, с затаённой дрожью, всё-таки вложил в неё свою маленькую ладонь. Словно заправский наставник, крепко сжав его пальцы и, помогая младшему коллеге освоиться, Виктор показал опорный шаг, без тени занудства он объяснил, как правильно переносить вес, как не зажиматься в плечах, а потом уверенным, лёгким движением поправил Юре осанку. И только убедившись, что мальчик стоит ровно, отпустил его руку. — Ну что, полегче теперь кататься, правда? — отозвался Виктор, наблюдая за тем, как Юра пробует двигаться по льду. — Знаешь, если будешь вот так стараться каждый день, то в будущем вполне можешь вырасти до великого чемпиона. Ошеломлённый этими словами, мальчик сначала потерял дар речи — он и так чувствовал себя неловко оттого, что сам Виктор, его живой кумир, учил его держать баланс, а тут ещё и такие пророчества. Но вдруг где-то внутри крошечная искорка занялась пламенем. То был огонёк упорства, о котором Юра и не подозревал, но который отныне начал разгораться всё ярче. И спустя мгновение, набрав в лёгкие побольше воздуха, он, открыв рот, прокричал на весь зал так громко, что эхо заметалось под ледовыми сводами: — Я… однажды я перепрыгну вас, Виктор! Фраза сорвалась неожиданно не только для них обоих, но и для остальных учеников во главе с Людмилой Петровной. На несколько секунд в зале повисла абсолютная тишина, коньки перестали скрежетать, а Виктор, получатель адресованного послания, застыл как вкопанный на месте, пока Юра, пылая от стыда до самых корней волос, не понимал, откуда в нём взялось это дерзновение. Но, увы, слова уже прозвучали и теперь их никак не отозвать. — Ну, попробуй… — в глазах Виктора мелькнуло удивление, а вслед за этим послышался лёгкий смех. — А вообще, знаешь что, мальчик… — он чуть склонил голову, разглядывая Юру с интересом. — Если через много лет ты действительно сможешь меня удивить, то, возможно, я даже признаю, что у тебя есть талант. Как думаешь, получится у тебя такое? Маленькое сердечко забилось о рёбра, пальцы сжались в два дрожащих кулачка, а сам Юра, кажется, осознал — прямо сейчас что-то необратимо изменилось. Его обещание отнюдь не было бахвальством или сиюминутным импульсом перед Виктором. Прежде всего, это было обещание самому себе, вызовом и клятвой, чтобы начать тренироваться иначе, ещё точнее и упорнее, с тем упрямым огнём, который ещё не назывался амбициями, но уже горел в груди мальчика ярким, негасимым пламенем.

***

Настоящее время

Выходные у Тани прошли почти неразлучно с подушкой: у девушки не осталось сил даже на короткую вылазку в магазин. К тому же, в такие моменты ей отчаянно хотелось покинуть свою уставшую оболочку, стать бесплотным дуновением и оказаться в их старом доме на краю провинциального города, в своей девичьей комнате, быть укутанной в плед, согретой маминым голосом, льющимся так же мягко и легко, как в самом безоблачном детстве. Ей грезилось забытьё без мыслей о тренировках и суровом тренере, хотелось провалиться в сон под ту самую колыбельную, что мама пела ей, когда мир не требовал доказательств и не ведал боли. Конечно, Таня не помнила всех слов наизусть, только эфемерные обрывки, тающие во сне: «спи… не бойся… свет скользнёт по стенам…» — и исчезающие, оставляя после себя странную лёгкость. Быть может, когда-нибудь, вырвавшись домой хотя бы на денёк, она обязательно попросит маму спеть эту колыбельную снова, под аккомпанемент старой гитары, что всё так же стоит у стены. Чтобы хоть на мгновение вновь почувствовать себя маленькой девочкой, которой неведом был страх. Конечно, если мама ещё помнит ту песню. А если и забыла — пусть споёт что-то похожее, ведь в этих аккордах, Таня знала это точно, всегда пряталось нечто большее, чем просто музыка… Музыка? Тут в голове неожиданно промелькнули слова Ивана, хозяина коммуналки, о приглашении на концерт в его рок-бар, а сердце невольно сжалось при мысли, что она, Таня, там вообще окажется. Шумные компании всегда вызывали в ней беспокойство, и даже сейчас, в свои восемнадцать, девушка как и прежде оставалась той самой девочкой, для которой каток был единственным миром, а всё остальное лишь тенью за его пределами. Нужно ли было искушать судьбу, когда за окном вечерело, а в самом городе у Тани не было никаких родственников и знакомых? Если бы можно было просто отказаться, она бы так и сделала, но… что-то необъяснимое шептало ей подумать над этим предложением. В конце концов, не всё же свободное время думать о фигурном катании, как это всегда бывало? Вперившись рассеянным взглядом в побелённый потолок и перебирая пальцами край одеяла, Таня принялась решать — остаться ли ей в тишине комнаты или всё же поддаться странной тяге дойти до бара. Однако объяснить себе самой, откуда взялось это притяжение, девушка так и не сумела, сколько ни пыталась.

***

Присев на скамейку у бокового входа в Ледовый дворец, Юрий наблюдал за тем, как весеннее солнце, робко выглянув из-за облаков, сочилось сквозь кружево тонких ветвей, и как его золотистые блики заигрывали с хромом припаркованного неподалёку мотоцикла. По давней привычке молодой мужчина попытался отогнать воспоминания тем же привычным усилием, что проделывал бессчётное число раз на протяжении последних двух лет. Однако в этот раз они не подчинились — то ли вчерашний разговор с Сергеем незаметно расшатал внутреннюю крепость, то ли всему виной оказался этот мягкий день, напоённый влажным дыханием талого снега. Понять не представлялось возможным. Только Юрий, к собственному бессилию, уже провалился в прошлое, вспомнил свой первый шаг на лёд, когда крохотное, неуклюжее тело дрожало от чувства новизны, а сердце колотилось; вспомнил, как всё когда-то начиналось; вспомнил первое скольжение, первый болезненный удар, первый удавшийся прыжок, и даже имя того, на кого он тогда мечтал быть похожим, всплыло из глубины памяти. Конечно, сейчас Юрий уже не был тем поклонником, который запоминал вплоть до деталей каждое движение Виктора, как откровение. Конечно, многое изменилось с тех пор: и он сам, и Виктор, и их дороги. Жизнь успела обрасти обязанностями, ошибками, решениями, и между сегодняшним днём и тем мальчиком на трибуне пролегла почти целая эпоха. Но в том далёком детстве Виктор был для него путеводной звездой, и как бы Юрий ни пытался это отрицать с годами, эта правда продолжала жить, не поддаваясь забвению. Всё, что он помнил о выступлениях бывшего кумира, неизменно складывалось в хореографию души, перенесённую на лёд, а сама поверхность каждый раз отзывалась под его шагами, мягко подыгрывая, подхватывая ритм, как струна, отзывающаяся на пальцы музыканта. И сейчас мысли об этом фигуристе всплывали, как кадры старой плёнки, каждая — полная смысла. Сначала он вспомнил движение, родившееся из самой музыки, потом — образ, намёк на знакомую линию корпуса, грацию, узнаваемую с полувзгляда. А затем, на последнем кадре, когда всё это сложилось в единую картину, и звук замер в воздухе… Стоп. В тот же миг Юрий ощутил, как под кожей пошёл холодок, будто кто-то провёл по нему кончиком ножа. Потому что движение, что он когда-то, ещё мальчишкой, увидел у Виктора, снова промелькнуло в памяти. Только… теперь оно принадлежало другому телу. Другому времени. Нынешнему. Он почувствовал, как это знание, ещё не облечённое в слова, надавило изнутри, стремясь вырваться, но не находило пути. А потом рука сама потянулась к телефону, лихорадочно вбивая в поиске старые записи Виктора, который когда-то своим примером учил чувствовать лёд, искать в нём не только прыжки, но и музыку между ними. Теперь, когда прошлое, пробившееся сквозь внутреннюю броню Юрия, оказалось слишком близко, ему вдруг стало важно найти подтверждение. Или опровержение. Но с каждым кадром, отражавшим Виктора, он всё острее чувствовал, что нечто слишком знакомое, и в то же время чужое, перенятое, присвоенное уже существует, движется, дышит… в ней. А потом, не позволяя себе даже глубоко вдохнуть, Юрий открыл записи старых прокатов Татьяны, выложенные в открытом доступе. Видео загружалось долго, точно решая, стоит ли открывать ему эту картину, но когда наконец экран мигнул и изображение проступило, мужские пальцы застыли, а сердце, кажется, вовсе перестало биться, повиснув в грудной клетке тяжёлым, ледяным комком. «Так вот кто её вдохновение… Только… почему я сразу этого не понял?»