Время и Стекло

Настоящее время

На приподнятое запястье опустилась снежинка, растаяла на тёмной ткани резинки, и Юрий почувствовал на коже освежающий холод. Капля коснулась самого эпицентра боли, затягивая её красные отметины, а когда покатилась по руке, внутри что-то дрогнуло и ослабло. Впервые за годы, под тихим покровом весеннего снега, он позволил воспоминаниям остаться. Прямо сейчас вся его жизнь проносилась перед ним, сжавшись до горстки мгновений, и каждый вспыхивавший фрагмент вонзался в сознание новым уколом. Но больше он не останавливался, продолжая вызывать из небытия всё, что когда-то составляло его суть, всё, чем он когда-то жил. Время обладало коварным даром возвращать его к этим мгновениям. Возвращать не саму жизнь, а лишь её призрачные кадры, а потом, сговорившись с превратностями судьбы, утекать в пустоту, отбивая в такт потерям и невозврату. И продолжать свой бег. Наконец пришлось принять правду, что тот период — такая же часть его жизни, как всё, что было до. Как и всё, что придёт после. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Наверное, это было давно, ещё в юности, в ту пору, когда он был эмоциональным парнишкой, которого захлёстывал вихрь сильнейших чувств. Но сейчас он наконец ощутил давно забытое, тёплое, солёное щипание в уголках глаз. Он плакал беззвучно, пряча слёзы в тени просторного капюшона, стараясь, чтобы ни один звук не выдал подступившей слабости. Но, кажется, на этот раз он так глубоко ушёл в воспоминания, так отдалился от реальности, что совершенно забыл о существовании внешнего мира. И о том, что Татьяна всё это время находилась рядом. — Юрий? — Она робко прикоснулась к его рукаву, слегка дёрнув за ткань. — Юрий… вы меня слышите? Но он, увы, не слышал её. Отчего в душу Тани снова закралось предчувствие, которое она испытала, увидев его задыхающимся на льду, — ощущение, что всё вот-вот повторится. — Юрий! Он ещё не успел опомниться, услышав своё имя, но уже через секунду её руки — с той удивительной силой, что рождается на стыке испуга и отваги, — развернули его к себе. И в тот миг, что уместился между двумя вздохами, к нему наконец вернулось ощущение себя. Но едва он обрёл это чувство, как дыхание тут же застряло в груди. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга, будто увиделись впервые. Что, в общем-то, было правдой, потому что Таня увидела своего тренера с совершенно незнакомой стороны. Её взгляд, тревожный и пронзительный, замер прямо напротив него, вылавливая из тени капюшона его блестящие следы. Увиденное на секунду остановило её сердце. И теперь эта боль открыто проявлялась прямо перед ней, под тихо кружащимся снегом. — Татьяна… Я… — Юрий шмыгнул носом, зажмурился и прижал пальцы к уголкам глаз в тщетной попытке сдержать новые слёзы. — Прости. Этого… не должно было быть. Ты не должна была это видеть. Он почти не сомневался, что его подопечная уже измучена этими приступами слабости, однако тут же его уверенность пошатнулась. — Но… это уже случилось, Юрий, — тихо проговорила девушка. — Вы не должны себя ни в чем винить. Её слова отозвались в нём вспышкой тепла, согрели, растопили последние ледяные глыбы, после чего слёзы стали медленно стихать, оставив после себя лишь влажный след на ресницах. А уже в следующий миг его руки, движимые робкой неуверенностью, страхом ошибиться, сделать что-то не так, но всё же повинуясь порыву, начали медленно подниматься к её плечам. — Тогда, если ты не возражаешь… Не дав ни секунды на осознание, он застал её врасплох объятием, впервые идущим от его собственной воли. Это касание сильных рук вызвало у Тани такой бешеный стук сердца, что она уже не могла определить его природу — то ли от давно жившего в ней волнения, то ли от внезапности происходящего. Но даже сквозь эту бесконтрольную дрожь, рождённую близостью, Таня понимала: его порыв был всего лишь попыткой ухватиться за клочок покоя в рушащемся мире. И потому она позволила его рукам сомкнуться вокруг себя, притянуть ближе, его голове — найти приют в изгибе своего плеча, его рваному дыханию — стать теплом в её волосах, а его беззвучным слезам — отпечататься в памяти. Однако, пустив его за эту черту, ощутив его руки на себе, почувствовав щекой прохладу его кожаной куртки, она полностью забыла, что значит дышать спокойно.

***

Когда они наконец оказались в парадной и дверь захлопнулась, отрезав их от холода улицы, наступила тишина, слишком ощутимая и неловкая. И вместе с тем принесла с собой осознание: всё, что с ними случилось, весь этот комок из боли, неожиданных поворотов и решений, на которые они бы никогда не пошли в обычной жизни, втиснулся в один-единственный, бесконечно тянущийся день. И то, что от Юрия и Тани остались лишь выжатые оболочки, не вызывало ни малейшего удивления. — Вот мы и пришли… в моё временное пристанище. — За всё время, что они добирались сюда, Таня смогла выдавить из себя только эту фразу, после чего устало опустилась на ступеньку, обхватив колени руками, и замолчала. Не в силах сказать что-либо в ответ, Юрий осторожно присел рядом с девушкой. Потом краем глаза заметил, как её плечи бессильно обвисли, а взгляд, целиком отсутствующий, медленно пополз вверх по стенам, выцветшим под тусклым светом единственной лампочки. Они молчали минуту, две, а может, и все пять — счёт времени никто не вёл. Но куда упорнее они избегали встречи взглядами — так они пытались хоть как-то обуздать нахлынувшее на обоих смущение. И пока что лишь эта лестничная площадка была нейтральной территорией, где неспокойные мысли могли перегореть. Прошло какое-то время, и тишину разорвали голоса гогочущих студентов, которые, спускаясь по ступенькам, живым потоком обтекли присевшую пару. Лишь когда звуки их шагов растаяли внизу, Юрий, словно очнувшись, нашёл в себе силы заговорить. — Кхм… Получается, ты здесь комнату в коммуналке снимаешь? Таня мгновенно откликнулась на его вопрос, но в её движениях, в потупленном взгляде читалась всё та же нескрываемая неловкость. — Пока что, да… Пока я в резерве, Федерация оплачивает лишь самое необходимое. К сожалению, жильё в эту статью расходов не вписано. Так что, выходит, всё ещё приходится опираться на помощь родителей. Слово «родители» она произнесла намеренно — даже сейчас, в смятении, она помнила, что должна тщательно скрывать своё происхождение, не оставляя ни единой зацепки. — Не то чтобы мне здесь было совсем уж плохо… — её взгляд снова ускользнул в сторону. — Жильцы здесь, в общем-то, тихие. Вот эти студенты, что сейчас прошли, — как раз мои соседи. И хозяин у нас… он вполне сносный. Сначала, конечно, находиться одной среди четырёх стен было нелегко. Но потом как-то обжилась, и всё вокруг даже приобрело свою особенную атмосферу. Хотя я до сих пор чувствую тоску… Пока она говорила, Юрий осознавал, что её слова рождают в нём странный резонанс. И если бы он мог прикоснуться к этому чувству, словно к реальному предмету, то под пальцами оказалась бы игольчатая фигурка боли. Или леденящая гладь одиночества, которое, как выяснилось, было общим для них обоих. — Пусть я никогда не жил в коммуналке, среди чужих людей… — прошептал Юрий. — Но очень хорошо могу понять это чувство оторванности… Наверное, непросто было решиться на переезд, оставив всё, что было твоим домом? — Как сказать… Если считать по времени, то до моего города два часа езды… но даже такое расстояние иногда ощущается как пропасть. Таня привалилась к лестничной перегородке, вжавшись плечом в холодные завитки чугуна, и устало выдохнула. Её внимание приковала к себе громада окна, занимавшего почти всю стену. По ту сторону стекла, из сгустившейся ночной серости, на миг возникали одинокие снежинки, пересекали золотистый поток фонарного света и сразу растворялись внизу, будто им так и не суждено было коснуться земли. — Как сейчас помню… — тихо произнесла Таня. — В тот день, когда я уезжала на сборы… тоже шёл снег. Не такой густой, но почему-то врезался в память. Было раннее утро, «родители» и Людмила Петровна провожали меня на вокзале, шептали слова напутствия. А ещё, помню, наставница часто повторяла мне: «Всё проходит. И это тоже пройдёт… Завтра наступит новый день, и он непременно принесёт с собой что-то новое. Хорошее или не очень — мы не знаем. Но мы не должны бояться его прихода». Эти слова становились моей опорой, когда не оставалось сил сделать шаг. Но чаще всего я вспоминала их в больнице во время травмы. Наверное, именно тогда они были мне нужнее всего. Повинуясь течению памяти, Таня продолжала говорить, не замечая того, как её лицо преображает медленно рождающаяся улыбка. — Знаете, Юрий… у меня есть одна забавная история. Это было, когда я ещё передвигалась на костылях. Мне тогда так захотелось навестить Людмилу Петровну, что я уговорила маму отвезти меня на каток. Мои ровесницы как раз отрабатывали программу, а я, встретив тренера, стала упрашивать её не бросать меня. Говорила: возьмите обратно, как только нога заживёт. Она тогда покачала головой: «Таня, ну какая же ты упрямая! Тебе бы о здоровье думать, а ты уже о коньках думаешь». А я не унималась — слишком уж сильно хотела вернуться к тренировкам. Но… моя мотивация тогда была… в разы сильнее, чем раньше. Её слова звучали шёпотом, словно она опасалась, что их может услышать кто-то посторонний, а не только один Юрий. И пусть её откровение было половинчатым, пусть с умалчиванием деталей и оглядкой, но ей нужно было проговорить это, чтобы рассеять общую неловкость. Только одну вещь она всё же упустила из виду: в тот момент Юрий не просто слушал. Он смотрел на неё, но так осторожно и ненавязчиво, что это казалось лишь тенью внимания. Конечно, в первую секунду ему хотелось, как всегда, отступить в глубину собственной сдержанности, не рискуя выйти на свет. Но сейчас, в полумраке, его взгляд снова находил её черты, как это уже бывало прежде. — Представляю реакцию Людмилы Петровны, когда ты умоляла её на костылях вернуть тебя в группу… — дёрнул уголками губ Юрий. — Но, как ни странно, после твоей истории… теперь я точно знаю, что упрямство тебе не мешает. Потому что благодаря ему… у тебя хватило сил начать всё сначала… Он почувствовал, как само просится с языка: «В отличие от меня». Но слова были отправлены обратно внутрь себя, где им надлежало всегда оставаться. Нет, он не был готов подсовывать ей своё прошлое, этот тяжёлый чемодан без ручки, доверху набитый старыми ошибками. И без того он уже позволил себе мгновение слабости, когда обнял её. — Татьяна… — прошептал мужчина, не отрывая от неё взгляда, — скажи… когда ты была в больнице, как мама помогла тебе найти силы для возвращения? Как… у тебя это получилось? Она почувствовала, что вопрос Юрия вновь заставляет её ступить на зыбкую почву, где приходилось балансировать между правдой и вымыслом. И потому, подчиняясь встроенному механизму защиты, она выбрала знакомый маршрут обходных путей. — Всё довольно просто… Мама всегда знала, что я была поклонницей Никифорова. Но тогда, со сломанной ногой, я даже не допускала мысли, что смогу вернуться на лёд после реабилитации. Даже былой интерес к этому спортсмену угас. Однако мама… она помнила, что когда-то зажигало во мне огонёк. И нашла способ возродить во мне силы. Каждый раз, приходя в больницу, она часто говорила о том, как я хотела на него равняться. Напоминала о самых вдохновляющих программах, которые мы потом пересматривали вместе. Рассказывала, как в детстве я неумело и смешно копировала его грациозные движения. И вот эти простые, казалось бы, вещи, воспоминания… они стали тем спасательным кругом, что не дал мне утонуть. Однако эта версия была приукрашена до слащавости, в то время как в реальности всё было намного сложнее, и эмоции тогда переполняли Таню совершенно противоречивые. К счастью, Юрий не стал допытываться, да и оснований для сомнений не имел: её преклонение перед Никифоровым было подлинным, а помощь родителей в таких обстоятельствах выглядела совершенно естественной. — Да, история проста… — Юрий прислонился к стене, украдкой наблюдая, как девичьи пальцы вцепились в правое колено. — Но даже такая простая поддержка… она многое значит. Хотя самое сложное, наверное, это отношения с отцом. Странно, правда? Матери обычно готовы на всё, чтобы спасти своего ребёнка, а отцы… либо где-то далеко, даже если рядом, либо и вовсе отсутствуют. Таня внутренне вздрогнула, ощутив, как сердце резко подкатило к самому горлу, хотя Юрий высказался предельно мягко и обтекаемо, не вкладывая в слова никакого скрытого смысла, кроме собственных воспоминаний. Будь он в ином состоянии, не таком истощённом, а более собранном, он непременно заметил бы, как девушка внезапно застыла от этих слов. Однако каждый из них в эту минуту думал только о своём отце, и эта неожиданная точка пересечения породила слишком затянувшееся молчание. — Д-да… — Таня изобразила подобие улыбки, но получилось натянуто и неуверенно. — Отцы… это всегда особая история. И поэтому… с мамой мы всегда были гораздо ближе. Почему-то ей необходимо было добавить это оправдание, объяснить, почему мать занимает так много места в её рассказах, тогда как об отце — либо полное молчание, либо безликое упоминание в слове «родители». Однако в восприятии Юрия эти слова вызвали чувство узнавания, как будто их судьбы оказались зеркалами друг для друга. — Татьяна… Про то, что случилось… И что ты увидела на улице и… Я должен сказать, что… Он хотел любым способом убедить её вычеркнуть те инциденты из памяти, но Таня, встретившись с ним взглядом, уже опередила эту невысказанную просьбу. — Не нужно, Юрий… Я понимаю вас. По-настоящему понимаю. И знаю не понаслышке, что есть вещи, которые не хочется открывать никому. Потому что они настолько сокровенные, что ты только и можешь их спрятать в себе. Поверьте мне… я никогда не буду расспрашивать вас о том, что сегодня произошло. Потому что уважаю вас, а значит и вашу тайну. Я никому и никогда не расскажу о том, что сегодня случилось. Это я вам обещаю. Её тихие, проникновенные слова подействовали на Юрия как бальзам — напряжение медленно отпустило его плечи, унося с собой всю тяжесть минувшего. Лишь тот, кто прошёл через боль и побывал на дне, способен без лишних фраз понять того, кто сейчас застрял в этой яме. И Татьяна оказалась таким человеком… таким, которому можно было верить. — Спасибо тебе… — шёпотом откликнулся он. — Спасибо, что ты поступаешь, как… настоящий друг. Застыв, Таня ощутила, как по спине рассыпались мурашки, трепетные, жгучие и куда более волнующие, чем его недавние объятия. — Наверное… — чуть улыбнулась она, — я просто не могла поступить иначе. Потому что всегда считала, что в команде важно держаться вместе, а не поодиночке, что бы ни происходило. Пожалуй, это были единственные слова, сказанные ею сегодня абсолютно искренне, без уклончивости и прикрас, в отличие от всего предыдущего. Однако, когда все важные слова были произнесены, ни тому, ни другой до последнего не хотелось менять эту неудобную, холодную ступеньку на тепло собственного жилья. Что ж, теперь они и вправду стали сплочённой командой. Настолько, что попрощались, пусть и нехотя, но в идеальной синхронности: её шаги зазвучали на подъёме, а его — отдалились внизу у выхода. И всё же, словно повинуясь безмолвному уговору, они в последний миг обернулись. Хотя теперь их разделяли лестничные пролёты, а взгляды, увы, встретиться уже не могли.

***

Пригревшись у батареи в своей маленькой комнатке, Таня протапливала дыханием оконное стекло и рисовала пальцем незамысловатые узоры. Слишком многое произошло за удручающе короткий срок, а сознание не успевало переработать этот лавинообразный поток эмоций. Раньше это ощущение можно было отодвинуть на задворки сознания, заглушить, не замечать. Но теперь от него невозможно было спрятаться. Подобно ребёнку, который впервые дорвался до запретных сладостей, захлёбываясь и давясь, но уже не в силах оторваться, Таня впервые хотела поглотить всю информацию о Юрии, какую могла только найти. Да, она клялась хранить его тайны и не выпытывать сокровенное, однако отпустить эту историю уже не могла. И даже вернись она к прежним внутренним запретам, это стало бы лишь жалкой игрой в прятки с самой собой. Очередной попыткой убежать от правды, такой же тщетной, как и все предыдущие. Сейчас, превозмогая дрожь, она упрямо вбивала его имя в поисковую строку, чтобы узнать то, что оставалось далеко за кулисами его выступлений. Она пролистывала его заброшенный Инстаграм, пытаясь по снимкам от юности до последней публикации понять, каким он был и как менялся. Вчитывалась в комментарии, надеясь разглядеть отношение к нему других. Но чужая жизнь, упакованная в идеальные квадратики постов, не раскрывала главных ответов. За исключением одной фотографии, которая не была похожа на остальные. Это был старый семейный кадр, сделанный в день шестнадцатилетия Юрия. На нём подростка окружали взрослые, среди которых легко угадывались родители и, скорее всего, дедушка. Что, если именно этот архивный снимок и был ключом, открывающим дверь к чему-то важному? Осознав, что одной зацепки мало, Таня копнула глубже. Оставив в стороне сухие официальные статьи, она с головой ушла в архивы старых фан-сообществ — давно затихших, но всё ещё хранивших бесценные крохи информации, когда-то по крупицам собранные самыми преданными поклонниками. В одном из таких архивов ей попалось старое видео — репортаж с самой первой победы маленького Юрия. Судя по всему, съёмка происходила уже по завершении официальной церемонии. Как раз в этой записи Таня снова увидела пожилого дедушку, которого заметила ещё на том семейном снимке. На видео маленький Юрий стремительно подъезжает к бортику и, весь в слезах, бросается в объятия дедушки. Старик, заслоняя внука от камер, крепко обнимает его, и всё это время в руке у мужчины был зажат… плюшевый тигр. Таню пронзило воспоминание: эту самую игрушку она видела не единожды. Значит, тигр правда являлся особым символом, и, возможно, именно с него всё когда-то началось. А трогательная сцена, где после первой победы Юрия обнимал тот добрый старик, лишь подтверждала их глубокую связь. Словно удар грома среди ясного неба, её посетила догадка: а что, если «Агапэ» было посвящено тому самому дедушке? Или всей его семье, как высшая дань любви тем, кто прошёл с ним весь путь? Ведь та невероятная эмоциональность, с которой Юрий исполнил программу, была сродни обнажению самой сокровенной части души перед всем миром. Предположение оказалось столь очевидным, что было похоже на истину, но в следующее же мгновение девушка вспомнила другой эпизод — когда во время тренировки Юрий с жестокостью ударил себя резинкой по запястью. —…я не хочу эту программу обсуждать. Таню будто окатило ледяной волной, когда в сознании возникло новое, куда более пугающее осознание. Неужели причина его категоричности и отстранённости крылась в том, что… Нет… Боже, нет. Зачем, ну зачем ей вообще пришла в голову эта чудовищная мысль? Этому не было никаких доказательств, как и убедительных опровержений. Да и в принципе создавалось впечатление, что все следы ухода Юрия из спорта были безупречно стёрты. Не было ни единого комментария от родственников и ни одного официального заявления Федерации. Существовали только домыслы, которые с упорством, достойным лучшего применения, множили самые вовлеченные поклонники и журналисты. Ходили разные слухи: одни говорили о непосильных физических нагрузках Юрия, другие — о провальном выступлении два года назад, когда он впервые оказался в самом низу протокола. Последняя версия казалась правдоподобной, но, пересматривая репортаж о том роковом решении, Таня наткнулась на отрывок, слишком бросающийся в глаза, чтобы быть случайным. — Юрий, подождите! Пожалуйста, объясните, что заставило вас принять такое внезапное решение? В чём причина? Ваш проигрыш? Конкуренция? Здоровье? — Время. Потому что ничто не вечно. Так было, есть и всегда будет. Она нахмурилась, пытаясь понять, что он имел в виду, ведь это слово звучало для неё как не поддающийся расшифровке ребус. Сознание продолжало подкидывать ей разнообразные версии случившегося, но внезапно Таня застыла, будто нашла недостающий фрагмент, который перевернул всё. Она обнаружила его там, где никогда бы не ожидала, — в недавних словах Александра, которые теперь наполнились совершенно иным смыслом. — Лет несколько назад знакомый мой охранником работал в одном спортивном комплексе. Как-то поздно вечером он наткнулся на человека на катке. Говорил, тот сорвал с себя конёк и с силой швырнул его в стеклянную перегородку. И, похоже, это была самая настоящая паническая атака. Описание того безликого персонажа внезапно, словно луч прожектора в темноте, высветило пугающую истину, что этот герой, возможно, ей знаком. И пока сознание цеплялось за эту догадку, в памяти продолжал сам собой идти рассказ Александра: — Сначала тот человек лежал на льду, всё тело его трясло, дыхание сбивалось, глаза ничего не видели… Потом его увезли в больницу. Не знаю, кто это был, но лично мне было ясно: этот человек перегорел, потому что много работал, много от себя требовал, пока просто не сломался. А всё могло начаться с того, что он просто решил взять на себя больше, чем мог. По крайней мере, я так думаю. Таня почувствовала, как её собственные пальцы резко сжались на ткани водолазки, как в груди начал образовываться невыносимо болезненный, холодный сгусток, на минуту блокирующий дыхание. И всё потому, что её целиком поглотило понимание. Это он. Это точно был он. После того, что она видела на льду собственными глазами, после того, как лично удерживала Юрия от пропасти, как считывала эту боль по каждому вздрагиванию, по его неожиданным слезам, как всё это с легкостью накладывалось на построенные ею теории, — этот пазл сложился окончательно. Вот почему он винил время — два года назад оно совершило над ним убийство, выскоблив изнутри всё живое и оставив лишь пустоту, заставило измениться, замкнуться в себе, а в момент возвращения на лёд вскрыло рану, дабы напомнить о том, что с ним тогда случилось. Именно в этом была его правда. Правда, свидетельницей которой довелось стать самой Тане. Правда, услышанная не в словах, а в их горьком отсутствии. И сегодня она, всегда державшаяся правила не знать лишнего и не вторгаться в чужие границы, сознательно позволила себе понять его истинную суть. Спустя минуту до неё дошло: похоже, этой поддержкой она загнала себя в ловушку. Она знала, что любое отклонение от безопасных ролей было чревато ударом по её же тайне. А теперь, получив новую информацию и поняв всю серьёзность положения, она ощутила, как у неё в голове всё пошло вразнос. В таком состоянии она просто не была способна строить планы, не способна понять, как теперь действовать, как держаться рядом с Юрием, как не подвести его доверие, как оберегать свою тайну и… как усмирить это бешено колотящееся сердце. — Молодец, Таня, просто молодец… — шептала она, крепко зажмурившись и прижимая ладони ко лбу. — Ну как… как ты умудрилась всё это допустить из-за собственной бестолковости…

***

Поправляя лямки рюкзака, Юрий с обречённостью вздохнул: похоже, жизнь настойчиво сталкивала его лицом к лицу с прошлым, от которого он бежал все эти годы. Но… раз уж оно настигло его, то оставалось одно — воскресить былое в себе и заново пережить, чтобы стать сильнее. Продолжая свой ночной путь по заснеженным улицам, он с удивлением поймал себя на мысли, что вот так, без всякой цели, не бродил по городу много лет. И некуда было деть взгляд — каждая улочка, каждый угол напоминали о детстве и юности. Однако, неожиданно для самого себя, ноги понесли его вглубь мрачных улиц, и уже через несколько минут он оказался на крыше старого дома, где когда-то сам дедушка любил проводить время в юности. Юрий безошибочно узнал это место — именно здесь Николай открыл внуку тайный путь, позволявший проникать на крышу, оставаясь невидимым для посторонних глаз. Стоило подняться, как весь ночной город теперь расстилался у его ног, укутанный в сияющую дымку уличных огней. Снегопад к тому времени стих, и Юрий наконец мог разглядеть знакомый городской пейзаж, который сейчас представал перед ним в совершенно новом свете. Отсюда было видно всё: и призрачные контуры Исаакиевского собора, и дальнюю полоску реки, и бесконечные вереницы таких же стареньких крыш, уходящих к самому горизонту. Наверное, только в такой момент, сидя на краю карниза, можно почувствовать себя умиротворённо, когда ничего не мешает тебе вернуться к истокам памяти, даже ты сам. Только в такой момент, чувствуя ветер в волосах и холодную поверхность крыши под пальцами, он вдруг вспомнил руки, что не дали ему сегодня упасть. Вспомнил хрупкие плечи, за которые он цеплялся, когда слёзы выдали боль. И вспомнил голос, прорвавшийся сквозь отчаяние и вырвавший его из омута. Всё это он помнил. Но он также помнил и другое, когда дал себе слово, что больше никогда не найдёт повода для улыбки. И тут же, в очередной раз нарушая клятву, тихо и ласково усмехнулся, продолжая смотреть на ночной город. Как же часто люди зарекаются… И как часто забывают, что повод может быть совсем рядом, даже когда ты перестал его ждать.