Время и Стекло

Тишину над катком прерывало плавное скольжение коньков, а уже совсем скоро в мареве морозного воздуха проступили очертания юноши. Синий венок на его голове контрастировал с серебром волос, струившихся за плечами, в то время как всё тело жило в движении. Его скольжение по льду было немой поэзией, плавной сменой образов, рожденной единством пластики и звука. В прыжке, на миг освобождаясь от тяжести, он становился частью холодного пространства, воплощением стихии зимы. И вдруг в тишине послышалось что-то едва различимое, будто шум аплодисментов, донёсшийся издалека. Он оглянулся, но трибуны оставались пустыми, и тогда впервые ощутил, как знакомая реальность начинает истончаться, подобно туману на рассвете. Юноша резко остановился, и уверенность, секунду назад делавшая его хозяином льда, уступила место медленному, холодному беспокойству. Пустые трибуны погружались во мрак, и там, в наступающей темноте, рождались призрачные лица, а их пронзительные взгляды буравчиками впивались в юношу, отчего становилось слишком жутко. В следующий миг его охватил ужас от прозрения: внимание зала было наполнено не похвалой, а тем самым безмолвным осуждением, которого он боялся больше всего. Юноша понимал: если это осуждение обрушится на него со всех сторон — ему не выстоять. Если они увидят его настоящего — это станет концом. Господи, только бы они остались в неведении. Только бы не распознали ту правду, что он так тщательно скрывал. Но мольбы остались без ответа. Вместо этого с трибун, словно нарастающий прилив, донёсся шепот, подхваченный сотнями голосов: «Не притворяйся… Не притворяйся… Не притворяйся… Мы и так всё знаем. Мы всё знаем… Мы всё знаем…» Поздно. Они уже раскрыли его суть. Тотчас по лицу, искореженному гримасой страха, скользнула тень осознания — этот мир больше не примет его. Всё существо пронзил инстинкт бегства, приказывая броситься прочь, укрыться в спасительном мраке, где не достигает свет прожекторов. В попытке исчезнуть юноша обернулся к выходу — и застыл. Прямо перед ним, перекрывая дорогу к отступлению, стоял Юрий Плисецкий, появившийся так внезапно, будто соткался из самого воздуха. Неведомая сила парализовала волю юноши, он ощутил себя намертво прикованным к этому проклятому льду. Он не мог сбежать от Юрия… нет, она не могла бежать от Юрия. Ловушка захлопнулась, заставляя её остановиться, и только тихий щелчок отозвался в сознании погребальным эхом. Где-то внутри оставалась крохотная надежда, что хотя бы он оставит её тайну неприкосновенной. Но она видела — на лице Юрия отражалось разочарование. Может, даже усталость. Только жестокие слова ещё оказались впереди: — Сколько ещё ты хотела вот так притворяться? Я ведь давно это знаю. После чего Юрий двинулся вперёд, заставив её сердце сделать мучительный кульбит. Знает… знает… знает… одного слова хватило, чтобы ощутить себя убитой. Она не могла сдвинуться с места, даже попробовать сделать малейшее движение, когда его пальцы дотронулись до её виска. От этого прикосновения по спине пробежала волна противоречивых ощущений — ледяная дрожь встретилась с внезапным теплом, создавая причудливую смесь. Пока она цепенела, пальцы всё так же касались её кожи, затем скользнули ниже, запутываясь в искусственных серебристых волосах. И прежде чем она успела отшатнуться, его рука резко сжала пряди, притягивая её лицо к своему. Физической боли не было, лишь всепоглощающий страх, когда тонкая маска начала отслаиваться, словно вторая кожа, а из-под светлого парика показались настоящие, чёрные волосы. Всё было кончено, только что его руками с неё сорвали последние покровы, обнажая ту, кем она была на самом деле. Внезапно пространство превратилось в бесчисленные отражения, застывшие в руках безликой толпы, и все эти зеркала повторяли один и тот же образ: её саму, застывшую в отчаянии. Она в панике потянулась руками к лицу, пытаясь скрыться от запечатлённого в зеркалах ужаса, но не смогла пошевелиться, будто невидимые путы стянули её конечности. И тогда сквозь нарастающую панику снова послышался его голос, уже слишком пугающий и чужой: — Разоблачена… разоблачена… разоблачена… Ты… разоблачена… «Прекрати… хватит… пожалуйста…» Ей хотелось крикнуть это ему в лицо, но голос пропал, отнимая последнюю возможность сопротивляться. Оставалось лишь ждать неминуемого — жеста, который должен был окончательно поставить точку. И этот жест не заставил себя ждать. Всё произошло в мгновение ока. Резким движением Юрий взметнул руку — и конёк, сверкнув в воздухе мерцающей дугой, устремился в неё с той самой разрушительной силой, с которой когда-то он целился в стеклянную перегородку, символ всех его разочарований. Теперь этим стеклом, разбитым вдребезги, стала она. Острое лезвие вонзилось в грудь с приглушённым хрустом. Судорожно вздохнув, Таня уже приготовилась к своему концу, но вместо крови из раны хлынули осколки — сотни прозрачных осколков, застывших в воздухе сияющим ореолом. Тут же пространство за спиной распалось на части, и её начала поглощать нарастающая пустота. — Заслужила… заслужила… заслужила… Падение было плавным и медленным, точно погружение в ту самую кроличью нору, что увлекла за собой Алису. Свет арены потускнел, тьма всё ближе наступала, а сверху, с самого края разлома, за её падением наблюдали те же безликие тени и Юрий, в руках которого застыла… маска Виктора. Та самая маска, что так долго была её второй кожей, теперь стала всего лишь трофеем в его руках. В груди застрял крик, слёзы подступали, душили, но не могли прорваться. А она всё падала… Холод растекался по телу, мысли гасли одна за другой, и казалось, что теперь бездна — единственное, где ей позволено только быть, но ничего не видеть, не слышать, не знать, не произносить ни слова. Но даже когда мгла целиком сомкнулась над ней, затягивая в ещё более глубокие слои небытия, откуда-то сверху продолжали звучать голоса: — Хватит притворяться, Таня. Хватит. Всё кончено. Ты разоблачена. Ты окончательно разоблачена…

***

На этих словах Таня вздрогнула, широко распахнула глаза и с первым рваным вдохом ощутила, как сознание возвращается, наполняясь очертаниями комнаты, мягкостью подушки и теплом одеяла. Правда, ощущение падения в бездну по-прежнему витало где-то внутри. Из-за этого она несколько минут просто лежала без движения, глядя в потолок и позволяя приглушённым шумам вытеснить последние следы кошмара. Сквозь стену прорвался чей-то смех, хлопнула дверь, раздались ясные шаги, точно всё это было тонкой нитью, ведущей к настоящей жизни. Таня медленно разжала онемевшие пальцы, словно высвобождаясь из невидимых тисков, и, всё ещё дрожа, провела ладонью по лицу. Кожа покрылась тонкой плёнкой пота. «Господи… приснится же такой сюр…» Она с нервным смешком поняла, что эти унылые стены, эти привычные голоса соседей стали для неё спасением, вырвав её из сковывающих объятий сна, из того ужаса, где она не могла двинуться, где её волосы стали серебристыми, где она надела маску Виктора, где в неё с силой запустил конёк Ю… «Разоблачена… разоблачена… разоблачена…» Таня резко встряхнула головой. Разум упорно, с отчаянием твердил, что всё это просто бред, остаточное эхо дурного сна, однако сердце знало точнее: кошмар был худшим и при этом самым ярким воплощением её опасений. А разочарованный взгляд Юрия, казалось, всё ещё ощущался где-то рядом… Развернувшись на бок, будто прячась от этого присутствия, Таня уставилась в окно, где понемногу просыпался двор-колодец. Потребовалось время, чтобы успокоиться, вновь привыкнуть к реальности, вглядеться в ежедневный, унылый пейзаж, куда с трудом пробивался утренний свет. Но тишина вновь раскололась. «Не притворяйся… Не притворяйся… Мы всё знаем…» Чёрт! Таня почти яростно сбросила с себя одеяло, обрывая этот мучительный поток мыслей, и принялась собираться на тренировку. Движения её были резкими и механическими, будто она доказывала что-то самой себе, но по скомканной одежде и неуверенной походке было ясно: делала она это через огромную силу. Становилось очевидным, что страсть к занятиям на льду, когда-то горевшая так ослепительно, теперь постепенно угасала, вытесняемая страхом… Страхом, что её тайна, это проклятое наследие минувшего, способна в любой момент перечеркнуть все её достижения и заставить других от неё отречься. Прямо как во сне, одним выверенным ударом, бьющим прямо в сердце. Его ударом. Перекинув спортивную сумку через плечо и поправив растрёпанные волосы, Таня с горькой усмешкой покачала головой. А ведь всё пошло наперекосяк с того вечера, когда они оказались с Юрием один на один, когда она нарушила собственные правила, после чего жизнь необратимо изменила свой курс, без шанса что-либо переиграть.

***

Для Юрия это утро тоже стало первым за долгое время, которое он встречал иначе. Перемены не бросались в глаза, однако по отдельным штрихам угадывалось нечто новое. Или давно забытое, воскресшее в тот вечер, когда осыпались внутренние запреты. И отменить эти изменения уже было невозможно. Теперь в нём появлялось желание подольше оставаться в постели, вдыхая свежий воздух из приоткрытой форточки. Руки сами тянулись к шторам, впуская в комнату солнечные лучи, а сам он стал проводить у окна чуть больше времени, следя за тем, как весна неспешно, но настойчиво отвоёвывает себе пространство, растапливает снежные сугробы, наполняет северный город теплом. Завтрак тоже претерпел изменения: на смену безвкусным, сухим гренкам пришла вполне аппетитная паста с беконом. Даже привычка искать облегчение в резинке на запястье постепенно теряла силу. Когда Юрий это понял, внутри него что-то сдвинулось, и тогда, будто отозвавшись, воспоминание заговорило её голосом, возвращая те самые слова, сказанные в полумраке парадной: — Всё проходит. И это тоже пройдёт… Завтра наступит новый день, и он непременно принесёт с собой что-то новое. Хорошее или не очень — мы не знаем. Но мы не должны бояться его прихода. Даже попрощавшись с кошкой и покинув квартиру, даже во время поездки на мотоцикле к Ледовому Дворцу, где предстояла очередная тренировка, Юрий не мог перестать думать о том мгновении. Ветер хлестал в стекло шлема, пронизывал куртку насквозь, светофоры мелькали один за другим, снег таял под колёсами, превращаясь в слякоть, а слова Татьяны так же неотступно витали рядом, словно невидимый спутник. — Поверьте мне… Я никому и никогда не расскажу о том, что сегодня случилось. Странным образом это приносило ему спокойствие, хотя где-то внутри оставалось чувство, что с этого момента Татьяна неизбежно вплетена в его историю, в его боль, даже если и знала лишь её поверхностный слой. И чем ближе он подъезжал к месту работы, тем громче звучал в голове вопрос: а возможно ли теперь, после всего пережитого и после того, как она увидела его без брони, сохранить прежнюю холодность? Медленно продвигаясь по коридору со шлемом в руке, Юрий упорно искал ответ на этот вопрос. Он хотел понять, какую роль теперь играет, как ему следует действовать, как относиться к девушке, вызывавшей у него доверие и тихое чувство благодарности, каким тоном теперь с ней разговаривать на тренировках и как… случайно не перейти ту грань снова. Но прежде чем он успел как следует разобраться в своих мыслях, за порогом тренерской его уже ждал сюрприз, мгновенно обнуливший всё, о чём он только что думал. В такой ранний час Юрий обычно ожидал увидеть в тренерской разве что уборщицу или Александра, известного своей заразительной бодростью. Но очертания фигуры, поворачивающейся к нему в этот момент, заставили пальцы непроизвольно сжать дверную ручку. Ощущение было уж слишком узнаваемым, как если бы над городом проплыла серая туча, скрыв едва поднявшееся солнце и оставив после себя лишь холод. Точно как в те давние времена, когда Яков Фельцман всё ещё был его наставником.

***

Последние метры до Ледового Дворца дались Тане с трудом, будто она шла сквозь густой туман, сотканный из страха и тревоги. Хоть разум и твердил, что это состояние породил дурной сон, мысль о тренировке всё равно заставляла её внутренне съёживаться, а пальцы, так крепко вцепившиеся в лямку спортивной сумки, начинали мелко трястись. Отогнать голоса, поскорее отогнать бы эти голоса, назойливо повторявшие одни и те же фразы. Но они, словно стремясь окончательно сломить, лишь усиливали свою власть. «Хватит притворяться… Хватит. Всё кончено…» Стиснув зубы, Таня мгновенно ускорила шаг, как если бы попыталась скрыться от этого мысленного преследования. Но, точно в насмешку над её попыткой, в правом колене снова возникло коварное покалывание, мгновенно переросшее в пронизывающую боль. — Ай… — прошипела она, замерев на полпути и согнувшись, — ну почему именно сейчас, когда это меньше всего нужно… Сделав паузу и дождавшись, когда острое ощущение сменится глухим нытьём, Таня перенесла вес тела на левую ногу, из-за чего её походка стала медленной и неуверенной. Нет, дальше тянуть с этой проблемой было нельзя. До начала тренировки оставалось чуть больше сорока минут, и этого вполне хватало на визит к врачу. Что Таня и сделала, совсем скоро оказавшись у нужного кабинета. — Извините, можно? — приоткрыв дверь, тихо произнесла она, и тут же ощутила характерный, резковатый запах антисептика. Врач, пожилой, сутулый мужчина, поднял взгляд от бумаг. — Татьяна? У тебя что-то срочное? — С коленом проблемы… — слегка прихрамывая, Таня подошла к стулу и опустилась рядом с мужчиной. — С утра беспокоит, а тренировка уже скоро. Хотелось бы провериться, пока есть возможность. Она говорила размеренно, стараясь не показать волнение, но последние слова всё равно прозвучали неровно. Кажется, врач это отлично слышал, и тем не менее, сразу принялся за осмотр. Несколько минут ушло на диагностику, пальцы осторожно исследовали колено, проверяя состояние связок, но, что и следовало ожидать, каждое прикосновение к уязвимому месту заставляло Таню вздрагивать. Параллельно врач расспрашивал о характере боли, где и как она проявилась впервые. Но когда девушка заговорила о падении на асфальт, он вдруг вспомнил запись в её медицинской карте о старой травме — и это заставило насторожиться. Как выяснилось позже, не напрасно. — Ну, что могу сказать… во время осмотра мне не понравилась некоторая нестабильность. На фоне старой травмы такие вещи лучше не угадывать на глаз, а сразу проверять. Поэтому я сейчас выпишу тебе направление на снимок, чтобы исключить более серьёзное повреждение. И, конечно, на сегодня никаких тренировок. Кстати, Юрий уже в курсе твоего визита ко мне? От вопроса по телу Тани мгновенно разлился холод. «Сколько ещё ты хотела вот так притворяться? Я ведь давно это знаю…» — Нет… — сглотнула она, глядя в сторону, — пока нет. Сегодня Таня чувствовала себя настолько потерянной, что в какой-то момент перестала понимать, кому отвечает — реальному врачу перед ней или призрачному образу из собственных кошмаров. Наверное, так даже лучше, что тренировка не состоится. Потому что теперь было очевидно — перед встречей с Юрием ей просто необходимо прийти в себя и сделать передышку. Хотя бы на несколько минут. — В любом случае, — врач протянул ей направление, — мне всё равно предстоит поговорить с ним, когда получу результаты снимка. От этого всё-таки зависит ваш дальнейший план тренировок. Но вообще — хорошо, что ты не стала игнорировать проблему. Молчание человеку всегда дорого обходится. А в спорте — тем более. Давай, не буду задерживать тебя, лучше поскорее возвращайся со снимком. Таня автоматически кивнула врачу, сжимая в руке бланк, и покинула медицинский кабинет. Тихий щелчок замкнувшейся двери ненадолго заключил её в одиночестве, наедине с эхом только что окончившегося разговора. — Молчание дорого обходится… — повторила она, хотя слова слетели так тихо, что скорее угадывались по движению губ.

***

За всю свою жизнь Юрий почти не припоминал случая, чтобы Яков Фельцман менял свой привычный образ. Его стиль оставался аскетичным, но утонченным, с неизменным акцентом в виде тёмного пальто и шляпы, напоминающей головной убор Михаила Боярского. Со временем этот образ стал узнаваемой чертой, настоящей визитной карточкой, которую ученики воспринимали как нечто культовое. И даже сейчас, спустя столько лет, наставник выглядел совершенно так же, не отступая от своих принципов. По строгому выражению его лица можно было подумать, будто он в преклонные годы решил вернуться к тренировкам, и Юрий на миг, с некоторой иронией, почти поверил этому впечатлению. Однако действительность напомнила, что Яков здесь всего лишь гость. Неясным оставалось только то, что побудило его к этому визиту. На мгновение задержавшись у входа, Юрий позволил себе привыкнуть к неожиданному появлению старика — всё-таки они не виделись около полутора лет. Но, похоже, настал час столкнуться друг с другом снова. — Так значит, Яков… — с губ Юрия слетела усмешка. — Вы наконец решили навестить меня? Не прогадали… пришли прямо перед началом рабочего дня. С присущим ему спокойствием Яков неспешно опустился на стул у стены, и только тогда Юрий заметил усталость, затаившуюся в чертах бывшего наставника. Усталость, что ложится на лица тех, кто слишком долго нёс непосильную ношу. Усталость, похожую на ту, что Юрий видел в себе самом. — А как же… думаю, сейчас самое время, — хрипло ответил Яков, положив ладони на колени. — Разве мог я позволить себе отвлекать наставника, который готовит воспитанников к прокатам, прямо посреди занятия? Юрий ответил ему улыбкой, исчезнувшей так же быстро, как и появившейся. — С дисциплиной и чёткостью у вас никогда не было проблем. Отправив шлем на диван с таким видом, будто совершал давно отточенный ритуал, и сняв кожаную куртку, Юрий как можно скорее приступил к подготовке. Пока он натягивал спортивную кофту и собирал волосы в хвост, так и не сумев подобрать слов для продолжения беседы, Яков, казалось, мгновенно распознал это затруднение. И вновь обратил свой пронзительный взгляд на мужчину. — Ну что, раз уж я здесь, расскажи о себе. Как поживаешь? Много ли юных дарований уже прошли через твои руки? Смог ли привыкнуть к новой роли? Эти вопросы, простые по сути, заставили Юрия прервать переодевание. Он замер, мысленно пробежавшись по прошедшим годам работы, вспоминая, какими они были на самом деле. Сколько было моментов, когда он готов был всё бросить, сколько бессонных ночей прошло в нерешительности, сколько сложностей возникало во взаимодействии с напарниками и воспитанниками, сколько времени потребовалось, чтобы принять новый жизненный этап. И всё-таки… — Отвечая на ваш вопрос, Яков, дела мои идут терпимо. И, пожалуй, да… я полностью привык к этой роли. Он бы хотел сказать больше, но откровенно сознался себе, что подробности просто хочет оставить внутри. И, настроившись на привычное ворчание со стороны Якова, вдруг различил совершенно другой ответ: — Вижу, тебе совсем не хочется обсуждать эту тему. Что ж, твоё право. Может, тогда предложишь старику чаю? После этих неожиданно мягких слов напряжение Юрия заметно ослабло. Но, как нарочно, вернулось вновь, когда он начал доставать чашки и коробку с чайными пакетиками. Почему-то ему вспомнился тот вечер двумя днями ранее, когда Татьяна наливала здесь чай и, протягивая кружку, нечаянно коснулась его пальцев. По телу пробежала странная волна тепла, и Юрий, чуть тряхнув головой, поспешно нажал кнопку электрочайника, как бы возвращая себя в настоящее. — А вы… как поживаете, Яков? — немного рассеянно спросил он, устраиваясь за столом рядом со стариком. — Что интересного случилось за эти годы? Неподдельное удивление в глазах Фельцмана выдавало, что он не ждал такого поворота беседы. Но в то же время был тронут интересом со стороны бывшего ученика. — Как поживаю… Ну, в целом, неплохо для пенсионера. — Он снял шляпу и устало провёл рукой по седым волосам на затылке. — Много стран удалось посетить, наконец начал читать книги, стал чаще видеться с детьми и внуками, что не может не радовать… но там, где внуки, есть и Лилия… прости Господи. С другой стороны, ради встречи с внуками пойдешь на многое. Поэтому приходится мириться с обществом этой дамы. Юрий неожиданно для самого себя усмехнулся и, откликнувшись на щелчок чайника, принялся наполнять кипятком подготовленные кружки. Когда прошло несколько минут и чай стал готов к употреблению, старик принялся согреваться напитком, а Юрий, не успев притронуться к своей кружке, вдруг обратил внимание на то, что с собой принёс Яков. А была это небольшая коробка на полу, которая до настоящей минуты почему-то оставалась незамеченной. Она стояла в тени, скромно прижавшись к ножке стула, но теперь будто сама просилась в руки. — Интересно… — Юрий нахмурился, прикидывая объём содержимого в коробке. — Неужели это целый комплект методических разработок, о которых я никогда не слышал? Яков отодвинул кружку с таким видом, будто готовился к важному заявлению, и перевёл взгляд вниз. — Хм… Близко к истине, но нет, это не методички. Скорее, кое-что более наглядное и практичное. И, собственно, именно ради этого я пришёл. Чтобы вручить тебе. А причина проста… Он умолк на мгновение, и в тишине раздался тихий, сдержанный вздох. Было очевидно, что старик собирался произнести самые трудные слова. — В общем, Юра… мне предстоит покинуть Россию. Возвращаюсь на историческую родину, в Германию, чтобы провести там остаток жизни. Поэтому… после нашей беседы мы, вероятно, больше с тобой не встретимся. Эта новость не должна была задеть Юрия лично. Всего лишь констатация факта, ни больше, ни меньше. Тем более, он как никто знал, что их совместный путь с тренером был полон трудностей и включал в себя множество размолвок. Но почему-то в душе поселилась непонятная горечь, будто он снова расставался с чем-то ценным. Вот что на самом деле привело сюда старика… — Почему вы решили поступить именно так? — спросил Юрий, глядя на него. — А что ещё должно удерживать меня здесь? Увы, уже ничего. Своё я здесь отжил, теперь настала пора вернуться к истокам. С внуками буду общаться по видеосвязи, они смогут навещать меня в Нюрнберге, книги я продолжу читать и там. Ничего глобально не изменится. Хотя, если честно… по Петербургу я всегда буду тосковать… Внимательно изучая его лицо, Юрий с удивлением обнаружил, что черты некогда грозного тренера теперь смягчились до неузнаваемости. Время стёрло былую строгость, оставив после себя лишь печать прожитых лет и непростых решений. — Ясно. А по Лилии… — заговорщически прошептал Юрий, — случайно не собираетесь скучать? — Ох, Плисецкий… Не задавай больше таких неприятных вопросов. — Хорошо, хорошо, не буду… — усмехнувшись, Юрий наконец сделал глоток чая. Но когда носок ботинка случайно задел коробку, мужчина вновь вернулся к главному вопросу: — И всё-таки… что за наглядный материал вы мне хотите отдать? — А ты сам посмотри. Юрий ощутил пробудившееся любопытство, но когда рука извлекла из коробки старый DVD-футляр, оно сменилось полной растерянностью. — Это архивные записи с выступлений? Моя догадка верна? — Не совсем так. На самом деле здесь собраны все неизданные программы моих учеников. Разумеется, те, что удалось запечатлеть. Эти программы никогда и нигде не использовались. По разным причинам. В основном потому, что оставались незавершенными, их снимали с разработки и заменяли новыми. Но я сохранил эти материалы как память. Можно сказать, это уникальная коллекция, поскольку Федерация никогда не знала об их существовании. — Он усмехнулся. — И не знает до сих пор. — Странно… Я думал, вы предоставляете такие вещи системе, а не скрываете от других. — Юрий открыл футляр, и тогда луч света заиграл на зеркальной поверхности диска, создавая радужные блики. — Почему вы решили не отдавать их Федерации? — Вообще-то я и до этого не был уверен, что хочу отдавать архив туда. Слишком долго он пролежал у меня дома, чтобы вот так просто сдать его в общее хранилище. Но пару дней назад я всё же решил передать архив… только по пути столкнулся… кхм, как бы помягче сказать… с непредвиденными обстоятельствами. А потом вдруг понял, что не хочу нести коробку туда. Вспомнил, что ты работаешь тренером в Ледовом… и в итоге я пришёл к тебе, а не в Федерацию. Осмыслив сказанное, Юрий медленно поместил футляр обратно в коробку. Но пальцы на мгновение задержались на пластике. — Яков… я ценю ваше решение передать эти диски мне, однако… всё равно не до конца понимаю, почему вы выбрали меня. Я считал, что подобные материалы надлежит передавать либо в Федерацию, либо доверенным преемникам. Например… тому же Никифорову. Вы могли бы в свое время вручить этот материал ему. Он ведь успел поработать и тренером, и постановщиком программ. Пусть и недолго. Яков в ответ лишь отрицательно качнул головой. — Юра… в этом ведь и вся проблема. Он был тренером недолго, а потом ни с того ни с сего ушёл на телевидение. А Виктора я, к сожалению, знал достаточно, чтобы понимать мотивы его сумасбродных поступков. Если ты всегда был вспыльчив, упрям, но дисциплинирован, то он… он оставался единственным, кто не поддавался влиянию. Причём, в негативном смысле. Он всегда был себе на уме, эксцентричен, слишком часто менял решения и думал только о своих желаниях. К сожалению, за все годы работы с ним мне приходилось принимать это во внимание. Ты ведь сам понёс урон, когда Виктор забыл о твоей программе и уехал в Японию. Уверен, теперь ты понимаешь, к чему я веду. Здесь Юрий не мог не признать справедливость слов. Сложно было забыть столь противоречивый нрав и выходки Виктора, но определённое уважение к нему всё же сохранилось. Ведь именно Виктор когда-то показал ему, что в фигурном катании есть место не только дисциплине, но и настоящему искусству. Однако сам Яков не мог оправдать очевидные недостатки фигуриста, как ни пытался найти им разумное объяснение в своё время. — Потому мой выбор был однозначен — эту память могут хранить лишь проверенные люди, — продолжил Яков. — Люди, понимающие ценность прошлого. Возможно, я не демонстрировал этого открыто, но всегда видел в тебе эту надёжность. Кроме того, ты продолжаешь работать тренером, следовательно, эти диски по праву должны перейти тебе. Я не сомневаюсь, что ты обеспечишь целостность архива. Потому что для тебя ответственность всегда была на первом месте. Теперь удивление отразилось на лице Юрия, смешавшись с чем-то похожим на досаду. Его брови поползли вверх от неожиданного, но такого точного замечания, а следом прозвучал растерянный смешок, больше напоминавший нервный выдох. — Может быть, и смогу, но… — Он замолчал на несколько секунд, разглядывая коробку с дисками. — Но я не уверен, сколько ещё продержусь в роли тренера. Ведь в последнее время я… — он потупил взгляд, — замечаю, что всё чаще отхожу от привычных методик работы. Разумеется, за этой скупой фразой таилось нечто иное — воспоминание о лестничной клетке, где он балансировал на грани, но впервые не чувствовал одиночества. Но делиться этой историей он, конечно же, не собирался, пряча её глубоко внутри. — Каждый из нас временами отдаляется от норм, — произнёс Яков. — Но это не означает, что следует бросать тренерство. Как мне известно, ты вполне неплохо справляешься… А теперь, глядя на тебя сейчас, убедился, что твоё решение стать тренером было не напрасным. Юрий усмехнулся. Видимо, произошедшие в нём перемены не ускользнули от внимания окружающих. — Ну… Тогда мне не казалось, что я поступаю целенаправленно. Скорее, чтобы занять себя делом и не оставаться в одиночестве. И… Яков, — он на мгновение задержал взгляд на старике, — если вам это важно, я обещаю сохранить архив. И в этот миг произошло то, чего Юрий практически никогда не наблюдал — тонкие губы Якова дрогнули в улыбке. — Что ж… В таком случае пришла пора прощаться. Свою задачу здесь я уже выполнил, диски остаются у тебя. А мне скоро предстоит собирать вещи и отправляться в аэропорт. Ну а ты, Юра… я уверен, тебе ещё многое предстоит осмыслить. Эти слова проникли в самую глубину сердца, согрели и высветлили сокрытые эмоции. Они позволили понять Якова без лишних слов и осознать, что даже такие люди, как он, способны сохранить человечность. И тогда, движимый искренним порывом, Юрий протянул руку в знак глубокого уважения к старику. — Спасибо, Яков. Правда. Спасибо за всё. Молчание Якова говорило о том, что его тронули ответные слова. Он без раздумий принял рукопожатие, словно отсекая этим жестом прошлое и оставляя только момент настоящего. Сегодня всё между бывшим наставником и учеником развивалось по-новому, непривычно. Жаль, что впервые и в последний раз. И хотя внешне это никак не выразилось, старик окончательно осознал, что Юрий, при всех их разногласиях, навсегда сохранит место в его судьбе. Он останется в его памяти тем самым мальчишкой, чьё восхождение к пьедесталу он направлял с самого начала. Возможно, сурово и требовательно, но всегда честно. И сейчас, пожимая его руку, Яков признался самому себе — этого упрямца он будет ещё долго вспоминать.

***

Оставшись на скамейке у медицинского кабинета, Таня бездумно перебирала пальцами застёжку спортивной сумки. Ожидание результатов снимка немного затянулось, отчего в тишине коридора всё спуталось, смешалось, не желая покидать сознание: недавний сон, навязчивые голоса, боль в колене, неизвестность, стыд за собственную слабость и всепроникающий страх, от которого невозможно было укрыться. Но как же ей этого хотелось… и как тщетны были любые попытки. Тогда, подобно спасительной соломинке, мелькнула внезапная мысль, пальцы на секунду замерли, после чего начали медленно разделять молнию надвое. Нужно было поскорее добраться до бокового кармана, до пожелтевшей газетной вырезки, теперь хранившейся там, а не в паспорте, как когда-то. Казалось, стоит лишь на мгновение прикоснуться к образу Виктора, прижать его к груди, всё это смятение — и сон, и страх, и дрожь — на какое-то время отступит, рассеется. Но едва пальцы дотянулись до бумажки, как из-за поворота коридора, бесшумно, словно порождение самой тревоги из сна, возник Юрий. Электрический разряд паники пронзил девушку насквозь, а рука, так и не успевшая извлечь вырезку, застыла на полпути. Сам Юрий, только что проводив Якова и настроившись на тренировку, не ожидал встретить девушку у медицинского кабинета. После прощания с наставником он чувствовал странную смесь облегчения и грусти, но теперь эти эмоции сменились настороженностью, ведь Юрий был точно уверен, что она уже готовится к занятию. — Татьяна? Ты… что-то случилось? Ответа сразу не последовало. Таня моргнула, словно возвращая себя в настоящее, и только после этого голос нашёлся. — Здравствуйте, Юрий… Ещё как случилось, — сказала она отстранённо, непривычно отстранённо, и опустила глаза, не в силах выдержать внимательный взгляд напротив. Юрий сразу заметил эту реакцию, также успел увидеть и то, как пальцы Тани резко отдёрнулись от бокового кармана, который так и остался раскрытым. Переполненная тревогой, она совершенно позабыла о необходимости застегнуть молнию. Нахмурившись, будто вспомнив, что такую эмоцию у девушки видел не в первый раз, Юрий на мгновение задумался, затем осторожно присел рядом. — Расскажи о своём состоянии. Мне надо понимать, что с тобой. От того, насколько мягким оказался Юрий в реальности по сравнению с сегодняшним кошмаром, девушке стало не по себе. Воспоминание о сне нахлынуло с новой силой: как его пальцы коснулись её виска, на мгновение задержавшись с обманчивой нежностью, затем резко рванули вниз, увлекая за собой фальшивые пряди и маску. — Как я себя чувствую… — Таня инстинктивно придвинулась к краю скамейки, — даже не знаю. Противоречивые ощущения, если честно. Та история с падением на асфальт… в общем, моё колено снова начало болеть. Поэтому я была у врача. Делала снимок. Сейчас как раз жду заключения. Врач сказал, что ещё поговорит с вами, если что-то окажется не так. Но пока тренировку на сегодня порекомендовал отменить. Всё это время она упорно отводила взгляд, избегая зрительного контакта, и лишь тогда Юрий догадался, что её отчужденность, скорее всего, связана с тем самым вечером. Как и его осторожность напополам с замешательством. — Если твоё самочувствие оставляет желать лучшего, — ответил он ровно, — то тренировка точно не пойдет на пользу. Правильно тебе сказал врач. Но… в любом случае, если тебя сейчас беспокоит что-то ещё помимо боли в колене… лучше не молчи. «Не молчи. Какая странная ирония…» Таня тяжело вздохнула, осознавая, что её откровение не принесёт облегчения ни ему, ни ей. Ведь молчание в её случае всегда означало безопасность, ровно как и принцип незнания лишнего, ею же самой успешно нарушенный. Но всё же… что-то внутри на мгновение оттаяло от его непривычно мягких слов. — Вы, наверное, думаете, что корень проблемы в том инциденте, но… дело не в нём. Просто есть сложности, которые относятся ко мне лично, и они… немного сбивают меня с пути и… Она замолчала, обрывая себя — привычный рефлекс оказался сильнее, цензурируя любые лишние слова. А Юрий, наблюдая за тем, как ей было нелегко говорить с ним, вспоминая её отважный поступок, помощь ему, понял одно — прежнюю холодность он больше не сможет сохранить. Как верно подметил прозорливый Яков, перемены в нём действительно начались, затрагивая в том числе отношение к окружающим. Оттого и не случайно, что он стал говорить с Татьяной так, как никогда не позволял себе прежде — с лёгкой улыбкой, без попыток её сдержать. — Хочу поделиться с тобой словами одного человека. Недавно он сказал мне, что это естественно, когда человек иногда отклоняется и теряет направление. Но это не повод что-либо оставлять. Потому, когда будет тяжело, давай вместе обсудим, что тебе мешает, и продолжим двигаться дальше. Договорились? Таня почувствовала, как его слова наполнили сердце теплом, но потом причинили резкую боль. Как смешно и печально, что она вынуждена следить даже за этим. Но… не она ли настаивала на том, что в команде важно быть вместе и прислушиваться друг к другу? Не она ли с самого начала хотела, чтобы Юрий относился к ней с таким же участием и уважением, как в своё время Людмила Петровна? Да, она хотела, но тогда ещё не осознавала возможных последствий. Теперь же обещание хранить его тайну и скрывать свою от него же самого переплелись, как два встречных потока, создавая водоворот. Водоворот, в котором ей придётся выживать. — Договорились, — только и вырвалось у Тани лживое согласие, сопровождаясь вымученной улыбкой. Со своей стороны Юрий решил, что девушка просто испытывает усталость, поэтому ответила так неуверенно. Но… ему показалось, он должен добавить что-то ещё, возможно, поговорить об их дальнейшем взаимодействии, даже подбодрить девушку. И именно в эту минуту дверь медицинского кабинета открылась. Они обернулись одновременно и увидели врача, державшего в руках бумаги и снимок с рентгеновским изображением колена. — О, Юрий, — приподнял брови пожилой врач, — вы уже здесь. А я как раз собирался позвать вас с Татьяной в кабинет. Нам необходимо обсудить результаты снимка. Ну и… заодно понять, какой режим нагрузки теперь будет безопасным. После чего напряжение, развеяв мимолётное спокойствие, мгновенно накрыло обоих.