Время и Стекло

Он знает, что они идут ко дну, Но ей легче притворяться, Что всё в порядке, близость краха пряча внутри. Alec Benjamin — Pretending

Бывает так, что история повторяется через год, два, а иногда и через много лет. К несчастью, не миновала этой участи и Таня, которой прямо сейчас в кабинете врача следовало услышать заявление, касающееся её самой. Она угадала эти слова ещё до того, как врач произнёс их — по тому, как он неспешно листал документы, как вдумчиво рассматривал рентгеновский снимок, как в движениях появилась та особая осторожность, что всегда предваряет дурные вести. И когда в кабинете наконец повисла пауза, Таня поняла: сейчас она услышит не рекомендацию. А окончательный вердикт. — Похоже, у меня для вас не очень приятные новости. По снимку уже видно, что колено снова дало реакцию на нагрузку, и старая травма опять о себе напомнила. По сути, вывод один: с этого дня Татьяне нельзя оставлять обычный объём нагрузки. О сложных прыжках сейчас и речи быть не может — до полного восстановления колена они исключены. Сначала снимаем обострение, проходим реабилитацию, при необходимости делаем дополнительное обследование, и только потом будем решать, как возвращать нагрузку. Иначе в следующий раз есть риск вылететь надолго. Несмотря на то, что за окном всё было озарено тёплым солнечным светом, внутренний мир Тани в этот момент пребывал в полном разладе с окружающей картиной. Даже сплошной серый полог туч показался бы более уместным, чем это ясное небо. Рецидив. Это слово обрушилось на девушку с тяжестью свинцовой гири, оставляя глубокие вмятины там, где, казалось, всё уже срослось. Будто назло всем жертвам и стараниям, случился рецидив, а заключение вместе со снимком подтверждало неприятные итоги тренировок, включая то самое падение на асфальт, скорее всего, ставшее последней каплей во всей этой ситуации. На какое-то мгновение Таня словно провалилась внутрь себя, а слова замерли на губах, так и не родившись. Ответом внешнему миру было лишь напряжение в пальцах, сжимавших снимок так, что на него переходило всё скопившееся, немое отчаяние. Юрий заметил это сразу и, понимая, что в таком состоянии она просто не может говорить, взял на себя роль голоса, который должен прозвучать вместо неё. — Мы вас услышали. И предпримем все необходимые меры, — с тихим вздохом ответил он, забирая со стола заключение. — Я очень рассчитываю на ваше благоразумие, — строго посмотрел на него врач, — а то я уже не раз видал на своём веку, как десятки смельчаков при всех противопоказаниях снова бросались на лёд и в итоге, как я и предупреждал, плохо заканчивали. Хотя бы вы не повторяйте ошибки этих людей. Юрий без труда узнал в этих словах отголосок собственного прошлого, отчего даже на мгновение почудилось, что в кабинет проник холод тех дней, когда боль и отчаяние служили ему единственным средством выживания. Но внешне мужчина старался сохранять невозмутимость, дабы не выдать себя. — Будем иметь в виду, — ответил он нарочито уверенно и снова взглянул на Татьяну, надеясь, что она наконец отзовётся, произнесёт хоть слово. Но, в подтверждение своих опасений, она по-прежнему оставалась безмолвной и отрешённой, словно её отгородил от мира плотный стеклянный колпак, не пропускающий ни единого звука. Единственным свидетельством её присутствия в разговоре стал медлительный, задержавшийся кивок, скорее безотчётный, чем намеренный. Это означало, что она действительно восприняла и осмыслила сказанное. Только вот её реакция на известие выглядела слишком неестественной. Она не проявляла бурных эмоций, не выказывала ни грусти, ни малейшего всполоха протеста, как поступила бы на её месте любая другая фигуристка, обеспокоенная своей карьерой. Напротив, Татьяна встретила этот удар с почти пугающим спокойствием, будто происходящее её мало волновало. К такому умозаключению Юрий мог бы вполне легко прийти, если бы доверился первому, поверхностному впечатлению. Но, не случись между ними тех разговоров в тренерской и на лестнице, не проведи они вместе тот вечер на грани откровений, он вряд ли бы осознал, почему реакция девушки была именно такой. А теперь, наблюдая за тем, как Татьяна молча уставилась в стену и бережно гладила правое колено, он многое, очень многое понимал без лишних слов.

***

Молчаливо достигнув кофейного автомата за поворотом, Таня без раздумий выбрала напиток и запустила кнопку «старт». После приговора, вынесенного врачом, необходимо было хоть как-то собраться, наметить дальнейшие действия, найти в себе силы, но краешком сознания она понимала — кофеин окажется не более чем обманчивой подмогой, кратковременным облегчением, но никак не вернёт способности здраво рассуждать. Её мысли уже потеряли всякий порядок и рассыпались в хаотичном граде, подобно бусинам, скатившимся с разорвавшейся нити. Начать всё сначала — вот какова теперь новая реальность. Точно как в неудачной игре, когда ты провалил уровень, достигнутый ценой невероятных усилий, и после беспощадного «Game Over» на тёмном экране тебя просто отшвыривает назад. Но как будто бы твоего падения было недостаточно, и создатель игры решил сделать условия ещё более суровыми. Теперь прохождение этапа отягощено травмированной ногой, процессом её восстановления, сжатыми временными рамками для подготовки программ и… знакомым чувством, что ты вновь балансируешь на острие. Для искажённого восприятия Тани этот поток мыслей длился мучительно долго, хотя на самом деле прошло меньше минуты, пока автомат наполнял стакан ароматной жидкостью. Но когда машина писком известила о готовности кофе, девушка даже не дотронулась до него. Её больше не было в этом тихом, просторном коридоре. Она просто перенеслась в иное измерение, где целиком погрузилась в бездну усталости и тревоги, и потому совсем забыла, что всё это время Юрий находился рядом с ней. Он не говорил ничего, лишь наблюдал за её состоянием и терпеливо ожидал, когда в ней пробудится достаточно сил для диалога. Но как только Юрий увидел, что её рука потянулась к стакану, то заподозрил, что из-за неуверенной хватки напиток рискует оказаться разлитым. — Татьяна… — он бережно отстранил её от автомата и принял стакан из её рук, — присядь, пожалуйста. Ты выглядишь совсем потерянной. Таня непроизвольно отшатнулась, но случилось это не столько из-за проявления заботы, сколько из-за самого факта сокращения дистанции. Лишь затем, осознав, какое впечатление это производит со стороны, смущённо опустилась на скамейку. — Да, наверное, так и есть. Я просто… устала. И это было пределом её откровенности с ним. Больше она не могла донести, что тяжесть внутри вызвана не только сорвавшимися планами, а чем-то гораздо более весомым. Теперь всё, что копилось внутри, было обречено оставаться в темноте, без права быть высказанным. А она, отказавшись от каких бы то ни было лишних слов, приговорила себя к молчанию. Это оставалось её последним островком контроля, в то время как всё остальное рухнуло и стало нагромождением осколков. Но даже если Таня не намеревалась ничего произносить, даже если делала вид, будто просто измотана, Юрий различал за этим совершенно иную картину. Наблюдая за девушкой, уставившейся в пол, он в первую очередь вспомнил самого себя. Ведь именно таким он был сам два года назад, накануне собственного краха, — отрешённым, не замечающим ничего вокруг и настолько ушедшим в себя, что даже его наставник Вячеслав оказался бессилен вывести его из этого состояния. Тогда его тоже пытались расшевелить словами, вопросами и доводами «не ломать карьеру», но ни одно из этих средств не достигло цели, потому что он был глух ко всему, кроме собственного внутреннего шума. Сейчас в Татьяне он услышал тот же шум, только куда более тихий, приглушённый, но от этого не менее опасный. И если теперь оставить это без внимания, судьба совершит новый виток. Но теперь уже с ней. А он… просто не мог допустить этого. Его тренерский и просто человеческий долг подсказывали, что проигнорировать момент сейчас — значит позволить случиться чужой катастрофе. Как однажды случилось с ним самим. — Может, ты сейчас хочешь высказаться? — тихо спросил он, присаживаясь рядом и протягивая Тане стаканчик кофе. — Ты, кажется, упоминала о трудностях, что сбивают тебя с пути. Наверное, сейчас самое время поговорить о них, не откладывая в долгий ящик. Сердце Тани резко подпрыгнуло, выбившись из ровного хода, а на лице на долю секунду отразилось замешательство, вызванное как сутью предложения, так и осознанием внутреннего, вполне обоснованного сопротивления, поднимавшегося в ответ. Да, она помнила об их уговоре обсуждать сложности, но… что делать теперь, когда пришло время исполнить обещание? Получается, снова ходить по грани между ложью и честностью, как эквилибрист по канату, изо дня в день, снова и снова, лишь бы не сорваться вниз. — Это правда. Помимо трудностей с ногой, есть другие вещи, которые меня тревожат, — выдохнула Таня, так и не забрав у Юрия напиток. — Например, риск снова отстать от остальных, как это уже однажды случилось. Или страх, что мы с вами ничего не успеем подготовить. Или успеем, но наши программы окажутся сырыми, что не приведёт меня в сборную. Или то, что я… И вновь она насильно прервала себя, замолчав на полуслове. Но, повернувшись к Юрию, с ужасом поняла — по его нахмуренному и задумчивому лицу было очевидно, что он сомневается в правдивости её слов. Слишком аккуратно она подбирала формулировки. — Мне кажется, — осторожно, но настойчиво начал Юрий, — это далеко не все причины того, что сейчас с тобой происходит. Есть что-то ещё, что мешает тебе. Причём, гораздо сильнее, чем просто травма или страх отстать. Однако, взглянув девушке в глаза, Юрий увидел там глубокую растерянность, словно его слова не внесли ясности, а лишь сильнее спутали её мысли. Да и как могла она отреагировать иначе, когда её попросту загнали в тупик? — Юрий… — произнесла Таня, ощущая, как досада, смешанная с потребностью защититься, начала рваться наружу с той же силой, с какой она привыкла её подавлять. — Когда мы разговаривали на лестнице, я не лезла в ваши личные дела, не спрашивала о причинах срыва. Своё обещание я держу. Но теперь… прошу того же и от вас. Юрий почувствовал, как внутри него что-то с треском оборвалось. Хотя, безусловно, она имела право так сказать ему. И тем не менее, он понимал, что её ситуация была чем-то похожа на его собственную, а значит, требовала серьёзных решений. — Я услышал и понял тебя. Но и ты, пожалуйста, выслушай меня. Через несколько месяцев тебе предстоит выступать на соревнованиях. Выступать ты будешь в новых, ещё более стрессовых условиях. И если ты все эти месяцы будешь держать свои проблемы в себе, это непременно отразится на твоём прокате. Даже будучи идеально подготовленной, ты можешь проиграть из-за всего, что скопилось у тебя в голове. Потому что… невысказанные переживания давят изнутри сильнее, чем ты думаешь. Они становятся тем грузом, который тянет на дно в самый ответственный момент. Рассказывая о своём горьком опыте между строк, он чувствовал, что Татьяна, скорее всего, уже давно обо всём догадалась, поскольку была свидетельницей этих последствий. И даже если так, даже если она всё понимала, это не умаляло важности его слов и того посыла, который он пытался до неё донести. Но внезапно он вспомнил недавние слова самой девушки, осознав, что лучшим решением будет озвучить именно их: — Сейчас, в сложившихся условиях, мы уже не можем позволить себе действовать порознь. Ты сама не раз говорила, что для тебя важна сплочённость. Но почему-то сейчас ты поступаешь прямо противоположно. После чего эмоции внутри Тани начинали медленно закипать, приготовившись вот-вот вылететь мощным взрывом, если не разрушить последние устои. Она разозлилась на Юрия и в то же время разозлилась на саму себя, ведь ей снова приходилось вступать с ним в противоборство, защищаться и при этом внутренне признать, что он, чёрт возьми, был прав. Он уличил её в противоречии, в том, что её слова расходились с поступками. Но какой у неё оставался выбор, кроме как действовать именно так? Правильно. Никакого. — Да, — выпалила она, едва сдерживая себя, — я не отказываюсь от своих слов… Но они относились исключительно к нашей командной работе на льду. Ни к чему больше. А всё, что тревожит меня в этих рамках, я вам уже назвала. Но то, что лежит за их пределами, — это мои личные проблемы. И разбираться с ними только мне. Когда Юрий услышал её почти рассерженный голос, то понял, его попытка помочь и докопаться до сути проблемы была воспринята как навязчивость. Из-за чего Татьяна лишь сильнее отстранилась от него, даже отодвинулась на несколько сантиметров, напрочь забыв об остывающем напитке, который Юрий продолжал держать. Но, выплеснув своё недовольство, Таня испытала не облегчение, а странное чувство пустоты внутри, будто отпустила вместе с гневом последние остатки сил. Впрочем, Юрий тоже ощущал усталость от этой конфронтации. Разногласия в их совместной работе случались и раньше, но ещё никогда не достигали такого накала, как сейчас, и потому неудивительно, что диалог строился с таким трудом. — Как тебе угодно, — глухо ответил Юрий. — Только смотри, чтобы потом не пришлось жалеть о том, что проблемы будут мешать тебе на льду. — Не будут, не беспокойтесь, — солгала Таня, напугавшись резкости собственного тона. Потом с тяжёлым вздохом поднялась со скамейки. — Извините, Юрий, но… лучше я прямо сейчас поеду домой. Отдохну как следует. Но стоило ей развернуться и сделать шаг, как правое колено тут же предательски подогнулось, напомнив не просто о травме, а о полной потере контроля над собственным телом. От неожиданности Таня коротко вскрикнула, но не успел этот звук растаять в воздухе, как Юрий резко встал и подхватил её, словно с самого начала знал, что подобная самоуверенность приведёт к закономерному финалу. — Так… — устало выдохнул мужчина, так и не отпустив её. — Видимо, тебя нужно и правда проводить, хотя бы до такси. В таком состоянии сейчас… тебе действительно нужна опора. Когда его крепкие руки легли ей на плечи, в груди Тани что-то болезненно сжалось, напомнив о пропасти между двумя мирами, о кошмаре и действительности. И если во сне эти руки казались угрозой, срывающей маски и лишающей защиты, то теперь — с неожиданной бережностью возвращали равновесие, даже вопреки возникшему конфликту между ней и тренером. От этого становилось только страшнее, потому что в её системе координат он не должен был быть тем, на кого хотелось опереться. И всё же на короткий миг что-то внутри Тани перемкнуло, создало паузу, в течение которой она почти готова была обмякнуть, принять эту помощь, но вовремя пришла в себя и, собрав всю оставшуюся волю, высвободилась из рук тренера. — Не надо. Я пойду сама. — Уверена? — скептически взглянул на неё Юрий. — Я, напротив, подозреваю, что твоя гордость ни к чему хорошему не приведёт. Лучше… — Нет, — почти отчаянно сказала Таня, обрывая его. — Пожалуйста. Оставьте меня. После этих слов тишина в коридоре сгустилась. Юрий на мгновение застыл, а у Тани что-то внутри осело, как бывает после необдуманного удара — только теперь этот удар пришёлся по ней самой. А уже через секунду, не позволив себе ни оглянуться, ни замедлить шаг, она поспешно, как беглец, направилась к выходу из Ледового Дворца. Было видно, как она, выпрямив спину, упорно пыталась выглядеть стойкой и не выказывать слабости, хотя и продолжала хромать. И это не могло не вызывать в Юрии очередную волну раздражения, за которой всё равно оставалась тревога. Он уже двинулся было вперёд, чтобы догнать девушку, но в последний момент всё-таки удержал себя, с силой сжав кулаки. Не без досады, но где-то в глубине возникло холодное, трезвое понимание — остановиться было нужно. Чтобы дать возможность Татьяне успокоиться в полной тишине, остыть самому, переосмыслить услышанное, осознать сказанное и… отпустить из памяти ощущение её хрупких плеч под своими ладонями. Ну и заодно позволить тому несчастному кофе на скамейке окончательно расстаться с теплом, раз уж он так никому и не понадобился.

***

Час, проведённый в пути до коммуналки, выдался слишком долгим и отвратительным. Всё сложилось как нельзя хуже, начиная от новостей врача и заканчивая обрывом диалога с тренером. Неудивительно, что Таня так отчаянно стремилась доехать на метро к своему острову, вернуться в коммуналку, утонуть в тишине, но как только она достигла этой цели, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, стало очевидно — внутренняя буря даже не думала стихать. Более того, эта буря продолжала терзать девушку, раскачивать, как одинокую лодку из стороны в сторону во время дикого шторма, где каждая волна эмоций грозилась сломать, перевернуть, утопить, стереть с поверхности. И происходило это только потому, что она… оттолкнула Юрия. Оттолкнула из-за устоявшегося, глубокого вбитого рефлекса держать дистанцию. Теперь же за этим порывом поднимался знакомый, но от этого не менее болезненный стыд, накатывающий с такой силой, что Таня готова была стать незаметной, уменьшиться до размеров пылинки, исчезнуть в узком просвете между половицами и переждать там, пока чувство вины не отпустит. Будто подчинившись этому желанию, Таня, так и не сняв верхней одежды и не спустив с плеча спортивную сумку, медленно сползла спиной по двери и приземлилась на пол, как марионетка, потерявшая ниточки. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Остановить внутренний обвал, удержать его, не дать ему смести всё до основания. Господи, как же хотелось почувствовать спокойствие хотя бы сейчас. Ведь тогда, у кофе-автомата, у неё не получилось собрать себя. Тогда она хотела выглядеть уверенной, но в итоге раскрылась так, как бы не хотела ни перед кем: неуклюжей, потерянной и обезоруженной. А та мгновенная растерянность перед Юрием, которого ещё два дня назад она подпустила слишком близко, а сегодня вынуждена была отстранить, только ярче подсветила её внутреннюю шаткость, такую ощутимую, что никакая травма не могла сравниться с ней. Она была нестабильной. Нестабильной во всём, куда ни взгляни: и в медицинском заключении, где чёрным по белому значились тревожные показатели, и на прошлых прокатах, где её результаты граничили рядом с куда более уверенными спортсменками, и сейчас, когда она не могла выбрать, кем быть — открытой или притворяющейся, ближе или дальше, теплее или холоднее. Вся её жизнь превратилась в одно сплошное колебание стрелки, потерявшей направление. Возможно, и вовсе без надежды на то, что эта неисправность когда-нибудь уйдёт. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ничего. Всё образуется. Она переживёт этот ураган, выспится, перестанет терзать себя мыслями о неустойчивости, сделает выводы и больше не позволит себе отступать от выбранной линии поведения. Завтра она спокойно поедет к физиотерапевту и будет, в точности как два года назад, восстанавливать ногу, затем они обсудят программы с Юрием так, будто недавний разговор вовсе не сбил их с толку. Тем более, выбор концепций для выступлений по-прежнему был открытым, а значит, оставалась возможность укрыться за рабочим процессом, не думать о вещах, истощающих последние силы… …вычеркнуть из памяти тяжесть его рук на её плечах, короткий миг, когда он был слишком близко, когда хотел понять её, а она от него — отгородиться. Вычеркнуть. И не дать его словам «…ты поступаешь как настоящий друг…» прорасти внутри. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Таня закрыла глаза, разжала сведённые напряжением пальцы, и на миг ей почудилось, что тревоги отползли в тень, мысли перестали биться как птицы в клетке, а трезвый рассудок начал брать верх. Осталось лишь закрепить это состояние старым, как мир, ритуалом. Сейчас она просто откроет сумку, вытянет оттуда свой оберег и в который раз напомнит себе, что не одинока. Что есть хоть одна неизменная величина в этом бесконечном колебании — в виде газетной вырезки с самым важным, неповторимым образом. Но когда её пальцы нашли боковой карман сумки, всё вокруг замерло. Секунду, может, две, Таня просто сидела молча, словно её сознание с трудом расшифровывало полученный сигнал. А потом что-то невидимое, но леденяще-тяжёлое ударило прямо в сердце, пройдя сквозь все наспех возведённые баррикады самоуспокоения. Оказалось, что всю дорогу боковой карман оставался открытым. И не просто открытым. А совершенно пустым. Таня снова сделала вдох. Но выдоха так и не последовало.

***

Оставшись в тренерской в полном одиночестве, Юрий машинально открыл блокнот, решив хотя бы набросать новый тренировочный план, учитывая нынешнее состояние здоровья Татьяны. Всё казалось простым и понятным, но стоило стержню коснуться бумаги, как первая же нацарапанная строка дрогнула под рукой. Линия поехала в сторону, оставляя некрасивый зигзаг, отчего стало ясно — сосредоточиться не выйдет. Мысли распадались, буквы рассыпались на бессмысленные штрихи, а вся концентрация упрямо стекала к одной фразе. «Оставьте меня…» Натужно изгоняя из головы это назойливое эхо, Юрий склонился над столом, упёрся лбом в ладонь, через силу вывел первый пункт плана — и тут же перечеркнул его. Вторая попытка провалилась так же быстро. Третью даже не было смысла начинать. И вообще… кого он пытается обмануть? Сегодня ни о каком плане не может быть и речи, пока в памяти витает отголосок их разговора. — Ну и чего ты ожидал, гений… — прошептал он. — Сам когда-то закрылся ото всех, никого к себе не подпускал, а теперь решил, что запросто поможешь другому справиться с тем же самым. Молодец, Плисецкий. Браво. Но даже понимая, что он непрошено вошёл в личное пространство девушки со своими расспросами, задело вовсе не это. Куда сильнее резонировало, что после ухода Татьяны вновь возникло ощущение незавершённости. Тихое, ускользающее и уже сильное знакомое по прежним дням, но всё ещё не поддающееся объяснению. Внимание… почему его внимание по-прежнему задерживается на подобных деталях, особенно если они так или иначе связаны с ней? Этот внезапный вопрос на секунду обездвижил Юрия, вызвал в нём всплеск досады, а затем вынудил отказаться от намерения задержаться в тренерской. Одним резким движением он затолкал блокнот в рюкзак, погасил свет настольной лампы и начал собираться домой. Всё равно сегодня ничего путного не родится. Пока что его мысли витают где угодно, только не над работой. Чёрт… а ведь раньше он мог с лёгкостью отсекать всё постороннее, закрываясь в коконе концентрации. Спустя несколько минут Юрий был готов уйти и, прежде чем покинуть тренерскую, наклонился за коробкой с дисками, оставленной Яковом. Если уж ответственность за этот скрытый от всех архив перешла к нему, значит, следовало отнестись к делу с должным почтением и найти в квартире место, где диски могли бы лежать так же надёжно, как когда-то у бывшего наставника. Добравшись до парковки, Юрий остановился у своего мотоцикла, чьи металлические детали вспыхивали бликами под апрельским солнцем, открыл крышку кофра, аккуратно поставил внутрь коробку и только тогда позволил себе выдохнуть. В середине дня жизнь вокруг Ледового Дворца не останавливалась ни на минуту: машины на стоянке сменяли друг друга, воздух то и дело прорезал хлопок закрывающейся дверцы, а где-то поблизости перекликался беззаботный смех прохожих. Однако для Юрия всё это существовало будто в другом пространстве едва слышным гулом, не в силах прорвать круг его погружённости в себя. Ладно. Завтра всё встанет на свои места. Он непременно составит новый план тренировок, они с Татьяной наконец определятся с программами и сделают вид, что сегодняшний разговор вовсе не оставил следа. Они будут, как прежде, корректны, профессиональны и будут держать дистанцию от всего, что не касается дела. А сейчас он спокойно поедет домой, окунётся в привычную рутину, отведёт место для архива, накормит кошку и… Вдруг Юрий ощутил лёгкое, но настойчивое потягивание за штанину, словно чьи-то крошечные пальцы вцепились в ткань джинсов, не собираясь отпускать. И в следующую секунду у самого его колена прозвучал тоненький, но громкий голосок: — Здясьте! Резко распахнув глаза от неожиданности, Юрий опустил взгляд и увидел, что за его джинсы крепко держится малыш лет двух-трёх, облачённый в ярко-синий комбинезон с весёлыми аппликациями зверей. Не выпуская ткань из пальцев, мальчик поднял голову и посмотрел на Юрия снизу вверх с такой открытой улыбкой, будто перед ним оказался не тихий незнакомец, а какое-то новое чудо его небольшого мира. — Здясьте! — ещё раз выкрикнул русоволосый малыш и даже подпрыгнул, словно приветствие само вытолкнуло его вверх от избытка веселья. Первой реакцией Юрия стало, разумеется, привычное, отработанное годами напряжение: в момент, когда мысли стояли на грани хаоса, меньше всего ему хотелось какого-либо навязчивого присутствия. Но, непонятно почему, эта детская открытость подействовала на Юрия странным, почти завораживающим образом. Ожидаемая холодность вдруг растворилась, не успев сомкнуться вокруг него, и тогда мужчина медленно опустился на корточки, чтобы встретиться с малышом взглядом на одном уровне. — Эй… ты что, тут совсем один? Или, может, заблудился? — тихо спросил Юрий и лишь через мгновение осознал, как смягчился его голос и как легко, без его воли, на губах родилась слабая, но по-настоящему искренняя улыбка. В ответ мальчик потоптался на месте, развернулся и уверенно вытянул пальчик в сторону ближайших скамеек. Юрий машинально проследил за движением маленькой руки и, к своему немалому изумлению, понял, с чьим ребёнком он только что разговаривал. В эту самую секунду к ним, широко и неторопливо шагая, приблизился не кто иной, как Александр Пономарёв. А мальчик, едва завидев отца, мгновенно вспыхнул радостью и засеменил навстречу, слегка покачиваясь, но с удивительной для своих лет уверенностью. — Папа! Папа! Туть… дядя! Александр рассмеялся, растроганный этой непосредственностью, и одним плавным движением поднял сына на руки, слегка подбросив вверх, что вызвало у малыша восторженный визг. — Вижу, вижу, Евгеша, но это не просто дядя… — Александр с преувеличенной таинственностью посмотрел на сына, а затем перевёл взгляд на Юрия. — Это мой коллега по работе. Его зовут Юра. И, судя по всему, ты уже с ним успел пообщаться? — Дя! — энергично закивал головой Евгеша, подтверждая догадку отца. Выпрямившись, Юрий позволил себе ещё миг понаблюдать за сценой между Александром и мальчиком, в которой пульсировала простая, незамутнённая радость, что давно ускользнула от него самого, и лишь потом обратился к коллеге: — Надо же… не думал, что когда-нибудь доведётся увидеть твоего сына. Чужие дети и вправду растут быстрее, чем успеваешь это заметить. — И не говори, — улыбнувшись, Александр поправил шапку у Евгеши, чтобы та не съехала ему на глаза. — Два годика всего, а уже коммуникацию с внешним миром налаживает. Общительный, прямо как мама. Да, сынок? — Дя, папа! — громко ответил ребёнок, уткнувшись носом в отцовскую куртку. Александр же, крепче прижимая сына к себе, выдохнул с усталой, родительской нежностью и продолжил свои полушутливые причитания: — Он тебе, надеюсь, джинсы не испачкал? А то я видел, как он вцепился в тебя. Наверняка руки в чём-то измазал, пока к тебе бежал. Юрий машинально скользнул ладонью по джинсам, проверяя, не задержалась ли на них пыль после дерзкой атаки маленьких пальцев. — Да нет, всё в порядке… — отозвался он и слегка улыбнулся. — Хотя, признаться, энергии в нём столько, что он вполне смог бы затмить половину юниорской сборной. — Ну да, он иногда у нас слишком неугомонный пацанёнок… За ним везде хочешь, не хочешь, а поспевай. Погоди-ка… — Александр нахмурился, лишь сейчас осознав, что в развернувшейся картине что-то не сходилось. — А ты чего так рано уезжаешь? У вас же должна быть сейчас тренировка с Татьяной. Что-то случилось? — К сожалению, случилось, — вздохнул Юрий, отводя взгляд. — У Татьяны возникли некоторые проблемы с коленом, поэтому на время придётся прекратить тренировки. А мне необходимо разработать для неё новый план занятий. Ну и, пока есть такая возможность, будем подробнее продумывать будущие выступления… Раз уж обстоятельства повернулись таким образом. Он говорил спокойно, но где-то между словами, в лёгких паузах, по-прежнему таилось всё, что он не решался озвучить: и тяжесть собственной вины, и смутная растерянность, и та самая пустота, что осталась после их разговора с девушкой. И как же хорошо, что ни Александр, ни кто-либо иной не обладали способностью прочесть подлинный ход его мыслей. — Ох, это и вправду весьма печально, — задумчиво произнёс Александр, проводя свободной рукой по своим коротко стриженным волосам. — Совершенно не вовремя у неё эти проблемы с ногой случились. Да ещё и известия о грядущих соревнованиях пришли, мягко говоря, не внушающие особого оптимизма. — Что ещё за известия? — насторожился Юрий, ощущая, как внимание резко собирается в одну точку. — Видишь ли, в чём загвоздка… — Александр аккуратно поставил сына на землю, когда тот начал капризно ёрзать на руках, выказывая желание походить рядом с мужчинами. — Я тут недавно созванивался с Серёгой Васильевым… И, в общем, он мне прозрачно намекнул, что в ближайшее время планируется обновление экспертного состава на контрольные прокаты. Пока состав до конца не утверждён, так что никто не скажет, чего от них ждать. Один сядет — будет смотреть на чистоту и дисциплину, другой — на подачу и свежесть, третий вообще зацепится за общее впечатление. Так что вам с Татьяной придётся приложить двойные усилия, учитывая её ситуацию с ногой. Да и нам с Соней и Мариной предстоит нелёгкий период. Эта новость обрушилась на Юрия как удар под дых. Ещё одна непредвиденная сложность, ещё один сбивающий с толку фактор неопределённости. Будто сама судьба решила подвергнуть его и Татьяну всесторонней проверке на стойкость и терпение. Оставалось только гадать, чем этот перечень испытаний собирался пополниться дальше. — Н-да… Не самая обнадёживающая информация, — произнёс Юрий, опираясь рукой на кофр. Александр только устало развёл руками, продолжая наблюдать за тем, как Евгеша нацелился пнуть крошечный камень. Но, несмотря на внимание к сыну, мужчина не мог не отметить про себя странную, ни с чем не сообразную мягкость в поведении Юрия. — Смотрю, ты сегодня сам на себя не похож, — улыбнулся Александр. — Сколько мы с тобой работаем, ни разу не видел, чтобы ты был в таком состоянии. Расслабленным его точно не назовёшь, но той суровости, что всегда тебя отличала, сейчас точно нет. Юрий хмыкнул, отчётливо зная, какие события и переживания стояли за этой переменой, и решил ограничиться лишь одним, самым поверхностным пунктом. — А, это… не обращай внимания. Сегодня просто ко мне заезжал Фельцман. Чтобы попрощаться перед отъездом из страны. И передал мне кое-что, что счёл нужным оставить. Своего рода… эстафету. На последних словах его взгляд снова скользнул к кофру, где покоилась коробка с дисками. — Ого, лично Фельцман, — с изумлением произнёс Александр. — Неожиданно, что он вообще решил здесь появиться по такому трогательному поводу. Обычно мы все, и я не исключение, привыкли воспринимать его как самого неприступного человека. — Есть такое, — кивнул Юрий, погрузившись в воспоминания. — Но… мне кажется, никто из нас в своё время не застал бы его таким, какой он есть сейчас. Александр задумался над его словами и, похоже, действительно разглядел в них долю истины. — Наверное, так и должно быть… — ответил он. — Ученик и тренер, даже при максимально доверительном контакте, всё равно остаются по разные стороны границы, которую не следует пересекать. Но Фельцман, как мне кажется, придерживался этой дистанции слишком буквально и во всём. Поэтому никто по-настоящему не разглядел в нём обычного человека. Это настолько сильно рифмовалось с тем, о чём размышлял Юрий несколько минут назад, что внутри отозвалось острой, режущей болью. Как удивительно схожими иногда оказываются обстоятельства. И с какой пугающей точностью жизнь может воспроизводить одни и те же сценарии, даже если действующие лица в них меняются. Но стоило Юрию лишь подумать о том, чтобы завершить этот разговор или хотя бы направить его в иное русло, как ход мыслей внезапно оборвался голосом Евгеши: — Папа, папа, сматли, сто я насёл! Александр и Юрий одновременно повернулись к мальчику, который, едва удерживая равновесие, поднял над собой небольшой, смятый бумажный прямоугольник, обнаруженный, судя по всему, под ближайшей скамьёй. — Евгеша, сынок, — с лёгким укором покачал головой Александр, — мы же с мамой тебе говорили — нельзя поднимать что попало с земли. Давай-ка лучше отнесём её и выбросим в урну? — Неть! — обиженно воскликнул ребёнок и прижал находку к груди. — Эта сакловище! Отчего Юрий, к собственному удивлению, прыснул в кулак. — Кажется, кое-кому придётся отступить и позволить забрать эту бумажку в качестве трофея. — Ох, — с видом поверженного вздохнул Александр и, опустившись к мальчику, перешёл к тактике мягких переговоров. — Ну тогда, искатель сокровищ, у меня к тебе деловое предложение. Давай отдадим эту бумажку на хранение твоему новому знакомому — дяде Юре? А потом обязательно заглянем к нему и заберём сокровище обратно? — Ну… Халасо, — после секундного раздумья согласился Евгеша. Развернувшись, он деловито подошёл к Юрию и, серьёзно насупившись, протянул ему смятую бумажку. — На! Хлани. Усмехнувшись, Юрий без промедления понял, что малышу стоит подыграть, и аккуратно принял из его пальцев клочок газеты. В собственной ладони этот листок выглядел ещё более крошечным, особенно после того, как мгновение назад его сжимала детская рука. — Спасибо вам, Евгений Александрович, — прошептал Юрий, чуть наклонившись к ребёнку. — Я непременно сберегу ваше сокровище. Оно будет храниться у меня в идеальной сохранности. — Вот видишь, Евгеша, — с улыбкой произнёс Александр, вновь поднимая сына на руки, — а ты переживал. Ничего с твоей находкой не случится. Она теперь под надёжной защитой. Одновременно с этим он быстро подмигнул Юрию, мол, на самом деле, делай с этой бумажкой, что хочешь. Юрий сразу понял невербальный посыл, кивнул коллеге в ответ и опустил руки в карманы, чувствуя под пальцами шероховатую фактуру бумажки. — Что ж, время прогулки истекло, пора закругляться, — продолжил Александр, пока мальчик со всем обожанием обнимал его за шею, прижимаясь щекой к щеке. — Отнесу этого исследователя жене в машину, а сам на тренировку пойду. Мои спортсменки, видать, уже заждались меня. А вам с Татьяной желаю удачи и, самое главного, крепкого здоровья для неё. Надеюсь, её восстановление пройдёт быстро. Юрий потупил взор, мысленно возвращаясь к образу хромающей девушки, что упрямо отдалялась от него. — Я тоже на это надеюсь, — тихо сорвалось. — В любом случае… спасибо за пожелания, Саш. Увидимся на следующей смене. — И тебе того же, коллега, — кивнул Александр, переводя взгляд на сына. — Ну а ты что притих, Евгеш? Не забудь тоже попрощаться с дядей Юрой. Скажи ему «пока-пока». Устроившись поудобнее на руке отца, мальчик нашёл взглядом своего нового знакомого: — Пака, пака, дядя Юла! — и дружелюбно помахал ему открытой ладошкой, но с таким воодушевлением, что яркая синяя шапочка окончательно сползла набекрень, открывая вихры светлых волос. И это, конечно, заставило мужчину улыбнуться вновь, будто сама сцена просила именно такой реакции. — До встречи, Евгений Александрович, — кивнул Юрий и, подняв руку с бумажкой, продемонстрировал мальчику, что сокровище в полной безопасности. Как и всё остальное, что ему необходимо было сохранить. Вскоре он стал свидетелем того, как Александр донёс свой драгоценный груз до автомобиля, бережно передал его миловидной женщине, обменявшись с ней парой слов и улыбкой, и только после этого направился обратно ко входу в Ледовый. Юрий же вновь остался один, и в эту тишину неожиданно просочилось тёплое и вместе с тем горькое ощущение, сжавшее сердце, словно возвращающее его к увиденной минутой раньше сцене. Каждое взаимодействие Александра и его крохи отзывалось в нём давними воспоминаниями — о собственном детстве, а ещё сильнее… о человеке, с которым он, не считая матери, ни разу не поговорил за последние два года. О том, кого когда-то называл отцом. И пусть Юрий всё ещё не был готов ко встрече с ним, факт оставался фактом: после разрыва память продолжала жить, а сцена на парковке лишь разбудила те эмоции, которые он так упорно гасил в себе. С ними, конечно же, следовало разобраться в будущем, когда-нибудь, может быть, но сейчас Юрий решил сосредоточиться на вещах, имеющих прямое отношение к работе и его личным планам. А ещё — решить, куда же всё-таки определить артефакт, который доверил ему подающий надежды дипломат Евгеша, торжественно возложив на него миссию хранителя. Раскрыв ладонь, Юрий посмотрел на изрядно потрёпанный кусочек газеты, вырезанный из давно пожелтевшей полосы. По сути, никакой ценности он не представлял, и единственной причиной его сохранности оставалась детская игра, в которую Юрий ненадолго согласился вступить. А значит, теперь, без малейших угрызений совести, бумажке можно было определить место в мусорном контейнере. Именно так Юрий и намеревался сделать, хотя сожаление за несдержанное слово, данное ребёнку, на секунду шевельнулось в нём. Однако стоило его пальцам зацепить бумажку за отогнутый уголок и, почти не осознавая движения, перевернуть её обратной стороной вверх… как всё вокруг провалилось в беззвучную пустоту. И теперь, замерев окончательно, с кровью, стучащей в висках, Юрий уставился на потускневший от времени портрет, который невозможно было спутать ни с каким другим.