Время и Стекло

И страшно ей; и торопливо

Татьяна силится бежать:

Нельзя никак; нетерпеливо

Метаясь, хочет закричать…

«Евгений Онегин», Пушкин А.С.

Пустота ледяным куском лежит в груди. Пустота, в которой слились воедино непереносимая правда и боль, не оставляя место для дыхания. Кажется, даже сердцебиение стало ненужным в этой внезапно образовавшейся мерзлоте, возникшей лишь потому, что… Вырезки нет. Она просто пропала. И Таня даже не могла представить, где именно могла её потерять, словно из всего прожитого ею дня кто-то вырвал один маленький, но важный фрагмент и выбросил, не оглядываясь. На эмоциях, накативших стремительно, точно прилив, она швырнула спортивную сумку в угол, даже не пытаясь проследить за её полётом, и лишь глухой удар о стену сообщил, что та достигла цели. Не теряя ни секунды, Таня бросилась на поиски, перебрала каждый сантиметр пола, выбежала в коридор, спустилась по лестнице, проверила марш за маршем, задержалась у парадной, обошла весь двор вокруг дома и прислушивалась к собственному дыханию. Но как только отчаяние отозвалось под рёбрами тяжёлым провалом, стало ясно — надежды рассыпались, а хаотичные движения сменились какой-то бессильной остановкой, как будто организм сам понял: дальше бегать уже не за чем. Но даже замерев посреди оживлённой улицы, Таня вопреки всему лихорадочно восстанавливала в памяти весь свой путь, начиная с того момента, когда расстегнула боковой карман и затем совершенно забыла о нём из-за растерянности. Словно ускоренная плёнка, кадры локаций мелькали слишком стремительно, чтобы успеть вмешаться, нагнуться, поднять, исправить. И в каждой из этих точек вырезка могла выскользнуть. В каждой без исключения. А мысль о том, что момент утраты не сохранился ни в памяти, ни в реальности, что его нельзя «перемотать» и вернуть, оказалась мучительнее самой пропажи. Эмоции, смешанные с болью в колене, свалились на Таню с такой тяжестью, что ей пришлось прижаться ладонью к стене дома, дабы устоять. Господи, да что с ней не так… Каким образом ей пришло в голову, что хранить вырезку в спортивной сумке безопаснее, чем в паспорте, где она лежала месяцами? К тому же, это не телефон и не кошелёк, утерю которых можно заявить и рассчитывать хотя бы на минимальный шанс возвращения. Нет. Подобные памятные мелочи вроде бумажки не становятся предметом поисков. Они просто исчезают. И в тот миг, когда до неё дошло, что со своим талисманом она рассталась навсегда, внутри неожиданно проснулся циничный и рациональный голос, будто созданный для того, чтобы потушить пожар тревоги: «Ну и что с того? Хочешь — сделай новую вырезку. Снимков Виктора хватает. Или у тебя руки не дойдут скачать картинку из интернета?» Но… это была не просто картинка. И никому не объяснить, почему именно этот крошечный клочок обладал для неё такой ценностью. Попробуй расскажи об этом кому-нибудь — только покачают головой и решат, что она чересчур сентиментальна или даже нездорова. И будут правы по-своему. Таня выровняла спину, заставила себя сделать ещё один вдох поглубже, будто таким образом могла восстановить по кусочкам всё разлетевшееся внутри. Но едва возникла попытка смириться с реальностью, как вдруг прорвалась мысль: а что, если… Юрий всё же наткнулся на вырезку? Эта догадка пронзила сердце метко выпущенной стрелой. Но… даже если всё случилось именно так, что это могло означать для него? Ровным счётом ничего — перед ним всего лишь изображение Виктора, которое могло принадлежать кому угодно, необязательно ей. Да и вряд ли Юрий вообще заметил случайный бумажный обрывок. Скорее всего, просто прошёл мимо, не взглянув вниз, а вырезка осталась безымянным сором, затоптанным чужими подошвами. И всё же сама возможность того, что его взгляд хотя бы на секунду задержался на этой вещи, заставляла кожу покрыться тоненьким слоем холода.

***

Устроившись за кухонным столом, в скупом свете одинокой лампы, Юрий продолжил разглядывать вырезку. Само собой, Пушинка тут же учуяла подозрительное шуршание под пальцами хозяина и даже пробовала лапкой выхватить находку, но мужчина, в свою очередь, каждый раз отводил руку, чтобы защитить вырезку от посягательств любознательной кошки. Осознав, что до потенциальной игрушки ей не добраться, Пушинка лениво потянулась, выгнув спину, и тёплой полосой меха скользнула вдоль ног Юрия. Сам же мужчина оставался поглощён изучением портрета, на котором был изображён… Виктор Никифоров, собственной персоной. Самое забавное заключалось в том, что без вмешательства ребёнка Юрий бы и вовсе не заметил эту вырезку. Получалось, что он действительно сдержал данное малышу обещание сохранить сокровище. И, если идти дальше по цепочке размышлений, то он не просто сохранит его, но и сможет вернуть бумажку её подлинной владелице — Татьяне. Набиралось множество косвенных признаков, упрямо склонявших к мысли, что потеря принадлежала именно ей, и Юрий с какой-то необъяснимой уверенностью принимал эту мысль как факт. В самом деле. Он столько раз замечал, как Татьяна прижимает к ладоням что-то маленькое, будто укрывает от мира значимый секрет. Теперь же, держа в пальцах вырезку, Юрий почти без колебаний понимал: её руки всегда прятали именно это. Судя по пожелтевшей бумаге, Татьяна хранила эту вещь при себе на протяжении долгого времени. Наверное, столько, сколько себя помнила, стремясь подражать стилю своего кумира, поклоняясь его образу до такой степени, что носила эту вырезку постоянно с собой, словно талисман. Что сразу навеяло воспоминания о словах Александра: — Её вдохновляет скорее не амбиция и не желание победить. Там что-то другое. Что-то личное. Кажется, она вернулась из-за одного фигуриста. И, судя по всему, своим примером он однажды указал ей путь. С точки зрения здравого смысла всё выглядело очевидно: перед ним был обычный след прежнего восхищения Виктором и едва ли стоило искать в этом потайной смысл. Но теперь такая точка зрения уже не выдерживала проверки. В её контуре вдруг возникло смазанное, но настойчивое несоответствие, которое Юрий не мог так просто проигнорировать. И заключалось оно в словах, произнесённых девушкой тогда, в раздевалке, перед самыми первыми прокатами. В тех самых словах, которые он услышал, стоя по другую сторону двери: — Если бы ты был рядом, ты бы сказал, как поступить правильно. И тогда я бы не боялась. Ты бы нашёл слова, чтобы меня утешить. Но даже если бы ты ничего не говорил, ты бы всё равно поддержал меня своей улыбкой. Ты не даёшь мне сдаться. «Если бы ты был рядом… Если бы ты был рядом… Если бы ты был…» Юрий нахмурился, проводя пальцем по хрупкому краю бумаги. Вот что его действительно настораживало — не само увлечение творчеством Виктора, а то, как прозвучала фраза, случайно им услышанная. В её голосе не было фанатичного восторга. Там была… надежда. И какая-то беззащитная нежность. Будто бы эмоции девушки были связаны с Виктором куда глубже, чем принято в обычном восхищении фигуристом. Как если бы это напоминало… влюблённость? Вдруг Юрий ощутил в груди короткий, но удивительно отчётливый укол. Ну зачем… зачем он вообще втянул себя во всё это? Ему ведь с самого начала не следовало заглядывать в её внутренний мир. А что в итоге делал он? Всё равно осторожно касался её истории, её чувств, возможно, спрятанных в этой хрупкой бумажке. Касался — и уже не мог себя от этого удержать. А вслед за этим в голову пришли другие слова, сказанные Татьяной на ступеньке: — Мама… она помнила, что когда-то зажигало во мне огонёк. И нашла способ возродить во мне силы. Тяжело вздохнув, Юрий придвинул вырезку ближе и позволил себе рассмотреть версию, о которой раньше почему-то не задумывался. Если предположить, что Татьяна действительно могла быть влюблена в Никифорова, занимавшего в её жизни особое место с ранних лет, то многое начинало обретать логику. Особенно если вспомнить, что после перелома ноги именно эта внутренняя привязанность к Виктору помогла ей подняться и продолжить путь в спорте. — Я слишком сильно хотела вернуться к тренировкам. Но моя мотивация тогда была… в разы сильнее, чем раньше. В таком случае всё походило на поклонение, переплетённое с тайной целью — в буквальном смысле приблизиться к Виктору, пусть даже через подражание. Именно поэтому Татьяна так тщательно скрывала истинные мотивы, избегала разговоров о личном и долгие годы держалась за хореографию Никифорова, будто только через неё могла признаться в той самой любви. — Я понимаю вас. И знаю понаслышке, что есть вещи, которые не хочется открывать никому. Потому что они настолько сокровенные, что ты только и можешь их спрятать в себе. Значит, её слова действительно подтверждали: это была огромная, замкнутая в себе вселенная чувств, собранная вокруг одного имени. И Юрий вдруг понял, что невольно проникает в неё, отмечая в памяти всё — и разговоры, и паузы, и те проблески скрытности в девушке, которые, вопреки всему, заставляли его смотреть ещё внимательнее. Но в следующий миг в сознании Юрия возникла другая фраза, сбивая выстроенную последовательность рассуждений: — Я не особо интересуюсь биографиями фигуристов. Я больше смотрю, как они катаются. То есть… Получается парадоксальная картина: движение к Виктору и бегство от всего, что может рассказать о нём подробнее. Зачем? Она опасается слухов, способных разрушить созданный ею идеал? Или же какой-то неприятной правды? Тогда это влечение к человеку её мечты кажется ещё более противоречивым. Слишком много вопросов, на которые не найдёшь ответа в поисковике. И лучше всего на них сможет ответить только сама Татьяна. Чужая душа — потёмки, а Юрию, увы, было не под силу разгадать логику её действий. Вероятно, он видел лишь вершину айсберга, даже не подозревая о том, какие истинные глубины скрываются под поверхностью. Хотя могла существовать и другая возможность: под водой не было ничего таинственного, всё давно лежало на виду, а его собственные догадки оказались всего лишь тенью фантазий, родившихся из усталости и переизбытка мыслей. Но даже осознавая, что это всего лишь предположение, Юрий на миг представил себе, как проходит время, Татьяна добивается своей первой крупной победы и, чисто гипотетически, Виктор, до того не появлявшийся публично целый год, обращает внимание на девушку и наконец-то выходит в свет. Между ними завязалось бы общение на почве общих интересов, и Татьяна наконец сблизилась бы с мужчиной, о котором всегда грезила. А Виктор, несмотря на значительную разницу в возрасте, не упустил бы случая продемонстрировать свой шарм перед такой молодой, упорной, образованной и вполне красивой де… На последних словах Юрий почувствовал, как в груди внезапно ёкнуло что-то острое и болезненное, и резко оторвал взгляд от вырезки — злил сам факт, как легко мозг подсовывает такие объяснения. — Значит так, товарищ Плисецкий… — тихо произнёс он, убирая бумажку в карман куртки, и провёл ладонью по спине кошки, бродившей рядом. — Пора выйти на воздух. А то от этих мыслей начинает мутиться в голове.

***

Пронизывающий ветер с реки цеплялся за края шарфа, пробирался под воротник, касался кожи ледяными пальцами и делал Таню ещё более одинокой и растерянной, чем она чувствовала себя несколькими часами ранее. Даже телефонный разговор с матерью, сведённый к бытовым вопросам и обсуждению состояния колена, не дал ей того утешения, на которое она, возможно, рассчитывала. Однако слабая, едва теплящаяся надежда подсказывала: может быть, именно мама станет тем единственным человеком, с которым она сможет разделить хотя бы тень своих переживаний. — В общем, вот как обстоят дела, мама… — резюмировала Таня, неспешно продвигаясь вдоль набережной и слегка прихрамывая, — сначала мне нужно постепенно привести колено в норму. И лишь потом я смогу вернуться к полноценным тренировкам. А за эти несколько недель необходимо успеть подобрать музыку и темы для двух программ, чтобы время не пропадало даром. — Понятно, Танюш… — вздохнула Елена на том конце провода. — Но, если честно, не очень меня радует, что ты опять будешь работать через собственный предел. Ты ведь и так один раз пережила травму. Мне бы не хотелось, чтобы и на этот раз всё обернулось плохо. — На этот раз я приложу все усилия, чтобы всё прошло без осложнений. У меня хватит сил, мам, правда, — немного слукавила Таня, глядя на то, как у её ног толпилась стайка голубей, где каждый второй склёвывал хлебные крошки и то и дело отлетал, хлопая крыльями, если кто-то из прохожих приближался. А когда воркование птиц осталось позади, Таня замедлила шаг у парапета, к которому лениво прижимались мелкие речные волны, и всмотрелась вдаль. Сумерки подкрадывались незаметно, горизонт уже налился алым светом и мягко коснулся водной глади, но это небесное сияние оказалось слишком красивым и умиротворённым, чтобы совпасть с той резкой болью, которая продолжала пульсировать внутри. — Мам… — Таня ощутила, как сдавило горло перед вопросом, к которому она никогда не приблизилась бы добровольно, если бы обстоятельства не загнали её туда, где отступать уже некуда. — Я давно хотела задать тебе один важный вопрос. Скажи… Когда ты подарила мне вырезку в больнице тогда и рассказала правду… Ты потом сожалела о своём решении? Она знала, что сейчас нагрянет тишина, но не больше, чем на несколько секунд. Как обычно, мама попытается собраться с эмоциями и только потом ответить. Так и случилось. Пришлось немного подождать. — Знаешь, совсем недавно я встретила Людмилу Петровну, когда продавала твои костыли. В разговоре она сказала одну вещь, о которой я и сама когда-то много думала. Иногда один честный разговор способен многое изменить. Но жизнь, к сожалению, не кино. В реальности всё происходит иначе. Когда я решилась сказать тебе правду о твоём происхождении, мир не стал ярче, не появилось никакого чуда. Просто стало немного легче дышать, и чувство вины отступило хотя бы на шаг. Но… я понимала, что если промолчу навсегда, то будет куда больнее, особенно если ты узнаешь обо всём от кого-то другого и возненавидишь меня за это молчание. А вообще… Это очень сложная тема, родная. И каждый приходит к своему решению, как правильно поступать. С дрожью вдохнув холодный воздух, Таня прокрутила внутри себя слова матери, которые разом, как ключ, отперли давно запечатанный сундук воспоминаний. — Возможно, ты права… — произнесла она после небольшой паузы. — Может быть, действительно, если бы ты никогда не открыла мне эту правду, было бы хуже. Или, наоборот, нет… не уверена. Возможно, я бы продолжала жить в счастливом неведении, просто обожала бы его с экрана, как нечто сказочное, и не подозревала никогда, что между нами существует какая-то связь. Просто… в последнее время случаются моменты, когда я понимаю, что с этой тайной я стала ещё более замкнутой. И мне самой от этого не становится легче. Может быть… это с нами будет не всегда? Сказать, что Таня была поражена этим проблеском искренности среди моря недомолвок, означало бы не передать и малой части случившегося. Она действительно произнесла это вслух, прямо в разговоре с матерью, словно внутри что-то сорвалось с удерживающих узлов. Но, как и прежде, Елена не позволила этому порыву развернуться. Она пресекла его сразу, предельно спокойно и точно вонзив в дочь свои доводы, будто штык: — Танюш… Я знаю, что это тебя сковывает. Но здесь есть принципиальное различие. Одно дело — открыть правду тому, кому это действительно нужно знать. И совсем другое — довериться постороннему, который может не сберечь твою тайну и просто разболтать её всем. Проще говоря, предать. Людям не нужна искренность. Им нужна сенсация, повод для пересудов, чтобы использовать тебя, как игрушку для потехи, и растоптать. А я просто не хочу, чтобы подобное случилось с тобой. Горькая, невыносимая горькая логика. Логика выживания, не допускающая наивных возражений. И очень быстро этим словам удалось остановить Таню, в душе которой больше не осталось ни искорки тепла. — Я понимаю, мам, — обречённо вздохнула она, наблюдая за тем, как закатные лучи солнца дробятся о мелкую рябь реки. — Прости, что затронула эту тему. Мне просто хотелось с тобой поделиться… — и беззвучно добавила губами, — вероятно, напрасно. Положив конец разговору, Таня спрятала телефон в карман и лишь в очередной раз осознала, в какой прочной клетке они обе прожили столько лет. Даже не требовалось вслушиваться в знакомые аргументы, чтобы понять, почему в их случае нельзя позволить себе откровенность. — Но… — склонив голову и облокотившись на парапет, прошептала Таня, — если все риски давно известны, почему мне от этого только труднее? Я не знаю, как быть… Просто не знаю… Теперь этот тихий монолог звучал не только снаружи, но и внутри неё, замыкаясь круг за кругом и с каждым повтором вытягивая последние остатки сил. — Уж лучше бы я родилась от обычного мужчины… Тогда было бы намного проще жить. И, будто надеясь вытолкнуть из себя скопившуюся досаду, Таня резко двинулась дальше, хотя уже совершенно не понимала, куда именно направляется. Часть эмоций всё равно оставалась внутри, прожорливо выедая всё живое и значимое, оставляя лишь одно убеждение — сколько ни собирай частицы надежды на возможный просвет, они всё равно рассыплются мельчайшим крошевом, не давая возможности создать что-либо прочное. Но вдруг, преодолев сквер неспешной, слегка хромающей походкой, Таня почувствовала смутное ощущение узнавания — и довольно скоро поняла, откуда оно взялось. Стоило лишь повернуть голову на доносившиеся из-за деревьев гитарные риффы, как взгляд упёрся в знакомую, мигающую неоновым красным, вывеску рок-бара «Старая Таверна». Как и в прошлый раз, у входа задержалась разношёрстная компания: несколько байкеров с мотоциклами, притулившимися вдоль стены, пара мужчин, лениво куривших и негромко переговаривавшихся сквозь клубы дыма, и две девушки в чёрных косухах, юбках и массивных ботинках. И внезапно Таня осознала, что смотрит не на их внешний вид, а на то, как уверенно они держатся, словно им не нужно постоянно умалчивать что-то, не нужно держать спину прямо ради чужого одобрения, не нужно соответствовать понятию «правильности». Сама атмосфера свободы, в которой эти люди существовали, вызывала у девушки странное чувство трепета и, к собственному удивлению, больше не отталкивала. Даже наоборот… необъяснимо звало, вопреки старому чувству тревоги. «Может быть… именно сегодня я смогу найти там что-то своё?»

***

Дверь захлопнулась за её спиной, отрезав сквер, ветер и собственный сковывающий страх. Но даже оказавшись внутри заведения, в гуле голосов, Таня не могла до конца убедить себя, что сделала верный, а не безрассудный шаг. Где-то в глубине, в самой сердцевине привычного мира, уже возникал тревожный сигнал о сбое программы, однако на этот раз девушка сознательно отказалась подчиниться рефлексу развернуться. Хоть в одном месте, хоть на один вечер, она должна была задержаться дольше нескольких минут. Хоть однажды — позволить себе не уступить собственной нестабильности. Скромно устроившись у барной стойки, Таня сняла шарф и куртку, аккуратно повесив их на спинку стула, и принялась разглядывать меню. К собственному облегчению она заметила раздел с безалкогольными напитками и, почти не раздумывая, остановилась на кофе. Но едва решение оформилось, как возникло горькое послевкусие от воспоминания: то самое утро, когда из-за размолвки с Юрием стаканчик кофе так и остался забытым на скамейке, как символ всего, что пошло тогда наперекосяк. А уже через минуту Таня отчётливо поняла, что именно заставило её войти сюда и раствориться среди незнакомых лиц. Это было состояние — состояние накопленного напряжения и усталости, от которых она пыталась избавиться. Или хотя бы приглушить — если это, конечно, получится. — Спасибо, — голосом, увядшим до шёпота, ответила Таня, притягивая чашку, только что поставленную барменом, втянула носом аромат пряного кофе и обвела взглядом помещение ещё раз. Постепенно приспособившись к полумраку, к тёплым жёлтым светильникам под потолком, к стенам, украшенным плакатами, пластинками в рамках и снимками рок-групп, названия которых ей были незнакомы, Таня решила, что может поздравить себя с маленькой победой. Ей удалось войти сюда, даже если она была пока что сторонним, притихшим наблюдателем среди настоящих участников этой жизни. Но это уже что-то значило. И уже совсем скоро, чувствуя, как кофе медленно разливается внутри тёплым, бодрящим потоком, Таня начала задерживать взгляд на окружающих, но уже не с опаской, а с осторожным, почти робким любопытством. Вот женщина с фиолетовыми волосами у пустой сцены что-то горячо доказывала своему спутнику, сопровождая слова резкими взмахами электронной сигареты. Вот пожилой мужчина в косынке с черепами медленно, смакуя каждый глоток, тянул что-то золотистое из бокала, сидя в одиночестве на диване, и, казалось, был совершенно доволен тем, где оказался. Вот за ближайшим столиком молодая компания парней заливисто смеялась, обсуждая недавнюю вечеринку, перебивая друг друга и хлопая по столу ладонями. Но этот смех, к удивлению Тани, не резал слух и не выбивался из общего фона, а естественно, как ещё один инструмент в оркестре, растворялся в нём, становясь частью общего ритма этого места. И Таня, сидя неподвижно, оставаясь практически незаметной тенью в углу, начала чувствовать, как медленно, по миллиметру, вплетается в ткань этого пространства, доселе ей абсолютно неизведанного. Мысли о травме, о матери и о тяжёлой тайне стали медленно отплывать, освобождая пространство для простого созерцания жизни, текущей здесь и теперь, — жизни, которая ничего от неё не требовала. Но как только девушка снова, уже почти расслабленно, поднесла кружку к губам, как до сознания вдруг донеслось собственное имя, окликнувшее её откуда-то со спины: — Татьяна? Не задумываясь, девушка повернулась на голос и сразу же узнала его обладателя. — Добрый вечер, Иван… Его появление не вызвало в Тане напряжения, поскольку ещё при входе, увидев вывеску, она понимала, что их встреча если не вероятна, то уж точно не невозможна. И теперь, когда это случилось, она даже чувствовала странную благодарность за то, что первым её здесь окликнул именно он, а не кто-то совершенно незнакомый. — Ну что, всё-таки решилась заглянуть? — с дружелюбной улыбкой произнёс Иван, закатывая рукава свитера. — Не напугал тебя наш шумный антураж? — Нет, на этот раз нет, — тихо ответила Таня, потупив взгляд. — Просто… очень захотелось куда-нибудь вырваться и немного отдохнуть. Иван с одобрительным видом кивнул, делая шаг по направлению к бару. — Вполне себе хорошее желание. И, признаться, приятно, что твой выбор пал именно на «Таверну». Значит, не зря я её так нахваливал своим жильцам. Ну и… как тебе здесь? По душе место? Обслуживание ребят устраивает? — Пока сложно сказать… — Таня мельком взглянула на сцену, где музыканты уже начали возиться с аппаратурой, настраивая звук. — Я тут всего-ничего сижу. Но… да, пожалуй, место хорошее. И напиток действительно вкусный. Однако, прислушиваясь к её ответу, Иван уловил в интонации нечто настораживающее. К тому же замкнутость, с которой девушка держалась, и усталый, словно погружённый в себя взгляд ясно говорили о скрытом напряжении. — Что-то ты сегодня совсем невесёлая… — участливо заметил Иван, склонив голову набок. — На тренировках устала? Или, может, кто-то обидел? В ответ на его вопрос Тане хотелось подобрать правдоподобную отговорку или хотя бы бросить небрежную шутку, чтобы немного разрядить обстановку, приободрив и себя, и собеседника. Вот только… внутренних ресурсов, позволявших играть в притворство, оказалось до обидного мало. — Наверное… я лучше промолчу… Она вновь уставилась в кружку, пытаясь вернуться в свою обычную, отстранённую оболочку, но ощущение, что Иван стоит у неё за спиной, было столь же явственным, как и прежде. Некоторое время он тоже молчал, прокручивая внутри себя неясные догадки, а затем широко распахнул глаза, будто его настигла неожиданная мысль: — Хм… Думаю, я знаю один способ поднять тебе настроение. Таня посмотрела на Ивана с некоторым сомнением, скосила взгляд в сторону бара, где на полках одним рядом выстроились бутылки, и, догадавшись о намерении мужчины, усмехнулась. — Нет… С алкоголем я точно не дружу. — А я и не о нём говорю, — покачал головой Иван с улыбкой. — Просто подожди здесь. Я ненадолго отлучусь. Ловко лавируя между столиками, он направился в сторону соседнего помещения, утопающего в полумраке, на ходу перекинулся приветствием с кем-то из своих, хлопнув мужчину по плечу, и вскоре исчез за поворотом. А Таня, чувствуя, как напряжение всё отчётливее сковывает пальцы, сжала кружку и сдавленно выдохнула. «И что он вообще затеял?»

***

В дальнем углу помещения, где полумрак стелился густыми слоями, на мягком диване расположился Юрий, сжимая в руке бутылку колы, из которой давно выветрилась вся газировка. Он просидел здесь уже около часа, старательно пытаясь отгородиться от мыслей о вырезке, которые лишь сильнее запутывали его, и вообще, искренне надеялся переждать этот вечер так же, как привык пережидать многое в своей жизни. Но довольно быстро стало понятно, что этой тактике не дано было осуществиться сполна. — Доброго времени суток, байкер-фигурист, — окликнул его Иван, без всякого стеснения вторгшись в это хрупкое подобие покоя. — Как поживаешь? Наслаждаешься атмосферой или прячешься от мира? С видимой неохотой Юрий отвёл взгляд от бутылки и неспешно посмотрел на подошедшего. — Доброго вечера. Или не слишком доброго… А, впрочем, неважно. Дела идут своим чередом… Надеюсь, и у тебя всё хорошо. Он полагал, что выглядит хотя бы немного приветливым, но всё же сосредоточенное, замкнутое в себе состояние, столь узнаваемо перекликавшееся с напряжением Татьяны, было слишком очевидным, чтобы Иван его не заметил. — О-о-о, — протянул он, одаривая Юрия долгим, испытующим взглядом, а затем улыбнулся. — Непростое, смотрю, состояние. Это у вас, фигуристов, поголовная меланхолия или лёд делает своё дело — сначала стынут ноги, а потом и душа перестаёт оттаивать? Юрий слегка нахмурил брови. — В каком смысле? — Помнишь, я говорил, что комнатку одной фигуристке сдаю? Молоденькая, серьёзная такая. — Что-то припоминаю, — с нарастающим подозрением бросил Юрий, делая глоток колы. — Ну так вот, — опустившись на соседний стул, продолжил Иван, — она как раз сюда зашла, тоже сидит, грустит, не знает куда себя деть. Думаю, это знак. Вам точно надо пообщаться. Я не настаиваю, конечно. Не моё дело сводить людей. Но всё же… не каждый день появляется возможность с кем-то близким по духу поговорить. В прошлый раз, как вспомнилось Юрию, Иван уже заводил разговор об этом потенциальном знакомстве. И так же, как и в прошлый раз, предложение не вызывало особого энтузиазма. Но всё же что-то внутри Юрия ослабло, отпуская натянутые до предела поводья сопротивления. Возможно, это была накопившаяся усталость от тяжких мыслей. Или то новое, непривычное состояние, которое делало его чуть более уступчивым, чем прежде. — В принципе… — выдохнул Юрий, отодвинув бутылку колы в сторону. — Можно попробовать. Если она тоже не против, конечно. С удовлетворённым кивком Иван поднялся на ноги. — Ну вот и славно. Пойдём тогда, представлю тебя. Уверен, вам найдётся, что обсудить. Когда Юрий вместе с Иваном вошли в соседнее помещение, людей там оказалось заметно больше — по всей видимости, публика уже стягивалась к сцене в ожидании выступления группы, в связи с чем путь к бару превратился в медленное продвижение сквозь плотную стену звуков, сладковатого дыма и человеческих тел. Юрий без колебаний держался за широкой спиной Ивана, позволяя тому прокладывать дорогу, и даже не пытался высматривать девушку взглядом. А зря. Сама Таня оставалась на том же месте, уперевшись взглядом в какую-то царапину на столешнице, и даже не заметила, что к ней уже подошли практически вплотную. — Ну что, — раздался голос Ивана, приглушённый общим шумом зала, — вот и то самое хорошее настроение, которое я тебе обещал. Вернее, человек, с которым у вас сто процентов найдётся общий язык. Даже не посмотрев на мужчину, Таня с ходу осознала его замысел, а внутри всё свело тугим, тревожным узлом. — Извините, Иван, но я точно не собиралась знако… Вдруг, подчиняясь какому-то роковому магнетизму, её взгляд уставился на вторую пару ботинок рядом с Иваном и пополз вверх, по узким джинсам, по тёмной кожаной куртке… и мир на секунду потерял все звуки вокруг, словно кто-то резко убавил громкость до нуля. И тогда, с невероятным трудом разлепляя намертво слипшиеся губы, Таня прошептала: — Здравствуйте, Юрий… Идентичный всплеск ошеломления мгновенно перескочил и на него самого, как только взгляд зацепился за её облик. — Привет… Но сильнее всех, пожалуй, оказался шокирован именно Иван, растерянно переводивший взгляд с одного лица на другое. — Минуточку… — Его брови медленно взметнулись вверх, а на лбу залегли глубокие складки. — Так вы что, получается… уже знакомы? — Да… — сглотнула Таня, ощущая, как жар заливает её лицо. — Он меня тренирует. Молчание удерживало их ещё несколько секунд, пока Ивана, наблюдавшего за этой фееричной сценой, не прострелило озарение. — Надо же, ирония судьбы, не иначе! — разразился он громким, искренним смехом. — А я-то наивный думал, что делаю доброе дело, знакомлю два одиночества. Во дела… вот уж не ожидал. Теперь даже не знаю, что меня удивит ещё сильнее. Однако его смех так и повис в воздухе, не встретив отклика, поскольку Юрий и Таня продолжали молча смотреть друг на друга, словно два застывших монумента взаимному непониманию. — Н-да, бывает и не такое, — сказал Иван уже более сдержанно, вытирая влажный уголок глаза и выдавливая остатки смеха. — Ну в таком случае… не буду вам мешать, ребятки. Располагайтесь, отдыхайте, общайтесь. А я пойду по своим делам. И, продолжая что-то вполголоса бормотать о причудах вселенной, растворился в толпе, оставив их в центре внезапно образовавшейся пустоты. Почти сразу звуки внешнего мира вернулись и, как назло, обрушились на них с удвоенной силой. Резкий свист обратной связи из динамиков пронзил уши, возвещая о старте музыкального выступления. Один мужчина занял место за барабанной установкой, другой с плавным движением провёл пальцами по гитаре, мгновенно проливая громкий, вибрирующий звук в пространство, а третий — вокалист — уверенно шагнул в яркий круг света в центре сцены и, проверив микрофон, мгновенно привлёк всех своим обращением, в том числе Таню и Юрия: — Ну что, народ, как слышно-о-о-о?! Его слова растворились в дружном гулком отклике зала. — Замечательно! Тогда на повестке дня главный вопрос: кто что хочет услышать? Или, может, перейдём сразу к золотому фонду? Реакция зала последовала сразу же: названия групп, как отечественных, так и зарубежных, летели со всех сторон, смешиваясь в плотный шум, из которого постепенно вырисовалось общее согласие — сегодняшним вечером править будут «Сплин». Фронтмен с улыбкой заметил, что на прошлом концерте по количеству голосов уверенно лидировали надрывные композиции «Breaking Benjamin», и, не скрывая лёгкой иронии, предположил, что на сей раз в воздухе витают более философские, вдумчивые настроения. Судя по реакции публики, он угадал безошибочно. Когда первые аккорды разлились в воздухе, свет тут же стал мягче и глубже, сфокусировавшись на сцене, и уже через несколько секунд публика слилась в единый хор, уверенно подхватывая строки нетленной «Линии жизни». И вся эта волна сплочения очень красноречиво свидетельствовала, какой живой, искренней и готовой откликаться была собравшаяся здесь аудитория. Если, конечно, не принимать во внимание две одинокие, замкнутые фигуры, которые застыли, подобно неприступным островкам, посреди расплескавшегося океана. Но даже когда по углам зала разнёсся второй припев, они по-прежнему оставались неподвижным на собственной, никем не обозначенной сцене неловкости, куда их ненароком, но слишком уж некстати, вытолкнул Иван. И, ясно ощущая, как эта относительная тишина вот-вот сомкнётся над ними ледяной толщей, Таня решила первой вытащить из себя хоть какую-нибудь реплику, пусть даже глупую и неуместную, лишь бы не продолжать это болезненное молчание. — Здесь… Действительно хорошее место. Я, честно говоря, не рассчитывала, что здесь всё будет так… Публика кажется очень интересной, и… — она задумчиво покрутила кружку в ладонях, подбирая следующие слова. — Да и сама музыка… совершенно новая для меня. В общем, вот… — М-да, пожалуй, ты права, — с долей смущения подхватил Юрий, устроившись на соседнем барном стуле. — Тут есть своя особая атмосфера. И без Ивана, думаю, её бы не было. Но он, как оказалось, не просто общительный владелец, а ещё и очень активный… создатель неожиданных знакомств. Между ними почти одновременно проскользнул короткий, тихий смешок, который тут же потонул среди музыки и голосов, вторящих строчкам из песни. — Забавный поворот, — продолжил Юрий уже спокойнее, будто стряхнув с плеч остатки зажатости. — Он как-то обмолвился про фигуристку среди своих жильцов… И вот теперь я понял, о ком именно шла речь. Губы девушки, до того плотно сжатые, вдруг разомкнулись в лёгкой улыбке, преображая напряжённое выражение лица. — Вот как… А он мне тоже как-то говорил про одного фигуриста, как оказалось, про вас. Даже описание дал: хмурый, но в целом приятный. — Да? — усмехнулся Юрий, явно находя это определение забавным. — Наверное, так и есть… Молчание снова заняло своё место, однако утратило прежнюю резкость, став мягким и гибким, словно приглашая их задержаться в этом мгновении и свыкнуться с новым расположением вещей. — Ты впервые здесь? — спросил Юрий немного погодя, не поднимая глаз от развёрнутого на столе меню. — Не совсем… — ответила Таня, упираясь лбом в ладонь, — как-то раз Иван приглашал меня сюда, но… воли не хватило зайти. Ещё какой-то подозрительный тип с собакой по скверу ходил… Мне тогда не по себе стало, и я ушла… А ещё в ту ночь вы меня на мотоцикле подвезли, помните? — Так это тогда было? — удивлённо поднял брови Юрий. — Надо же. Если ты бы всё же зашла, мы бы ещё тогда пересеклись здесь. Интересная, конечно, штука — эта жизнь… — Ага. Покруче любого бразильского сериала, — то ли всерьёз, то ли в шутку буркнула Таня, водя пальцем по царапине на столешнице. А в следующую секунду пространство разорвал мощный звуковой напор: зал, будто по негласному сигналу, хором выкрикнул «А ты гни свою линию, горят огни…», совершенно заглушив пение улыбающегося вокалиста. Море людей колыхалось и вздымалось короткими прыжками, отчего Таня с Юрием разом, не сговариваясь, обернулись, на мгновение увлёкшись этим зрелищем. — Выходит, Иван попал в точку… — подметил Юрий, глядя в сторону сцены и десятков взметнувшихся вверх рук. — На фоне всего этого огня мы, люди со льда, и правда кажемся немного… замороженными. — Что есть, то есть, — пожала плечами Таня. — Но, наверное, для меня удивительнее другое… Я в жизни не думала, что окажусь в подобном месте и стану слушать рок. Для меня это музыка как с другой планеты… — Впечатляет? — Больше в хорошем смысле, чем в плохом. Я привыкла к более классическим мотивам, но сейчас… что-то в этой рок-музыке есть. Даже нет… в тех людях, которые откликаются на неё. — Согласен… — медленно кивнул Юрий, — совершенно другая вселенная и другие правила. Такие люди, кажется, живут тем, что им по душе, и не скрывают этого. Неудивительно, что Иван среди них свой. — А ещё, — Таня как бы невзначай вспомнила один момент, — он с такой любовью говорил мне о своём баре. Наверное, это очень значимое место для него. — Скорее всего, так и есть, — подтвердил Юрий. — В тот самый день, когда мы с тобой едва ли не пересеклись, он рассказал мне, что выступал здесь с группой своей, будучи студентом. И выкупил это место спустя много лет. Сохранил память, так сказать, и весь антураж… Так что сомнений в важности этого бара нет. Их разговор напоминал аккуратно сплетающуюся ткань из тёплых, мягких нитей, пока в неё не врезалось чужеродное, жёсткое волокно — чувство вины за недавний конфликт. Таня ясно увидела: не выдерни его сейчас, узор так и останется искажённым. А значит, ей предстояло сделать последний и самый неловкий стежок, завязать узел, даже если игла упрямо норовила соскользнуть из пальцев. — Юрий… — повернулась к нему Таня. — Я должна попросить у вас прощения… сегодня утром я была очень резкой и оттолкнула вас. Мне очень жаль, что всё так вышло… Сначала мужчину накрыла краткая волна изумления, вызванная полной неожиданностью момента. Когда же эта эмоция рассеялась, выражение его лица стало ровнее, а губы тронула сдержанная улыбка. — Всё в порядке. Правда в порядке. И не вини себя, ладно? Сейчас это вообще не имеет значения. Лучше скажи… ты сегодня ничего случайно не теряла? И, не дав ей ни секунды подумать над ответом, вынул из кармана то, к чему Таня оказалась… совсем не готова. Внутри неё что-то резко сорвалось и полетело вниз, тяжёлое и ледяное, обдавая холодом каждую точку напряжения. Вырезка. Она здесь. Прямо перед ней, смятая, старая, потрескавшаяся, но здесь. Но куда больше, чем факт находки, её поразило то, в чьём владении эта бумажка побывала. — Юрий… — голос дался Тане не сразу, словно его пришлось проталкивать сквозь плотный, вязкий воздух, — где… где вы её нашли? — Не поверишь, — с лёгким смешком ответил он, — у ребёнка Александра пришлось отобрать. Шучу, конечно. Мальчишка сам передал мне её на хранение. Хотя догадаться, что это твоё, для меня труда не составило. Однако его фраза, несмотря на добродушную подачу, стала тем самым щелчком, после которого Таня полностью ушла в себя. Юрий зафиксировал эту потерю контакта в доли секунды и, что было гораздо тяжелее, понял, чьё невидимое присутствие только что встало между ними. Эта догадка снова отозвалась в нём тихим, но очень болезненным ощущением, которую он не имел права ни проявить, ни даже позволить себе осмыслить. Под аккомпанемент меланхоличного кавера и всеобщего подпевания строчек «И лампа не горит, и врут календари, и если ты давно хотела что-то мне сказать, то говори…», их тишина тянулась ещё несколько мгновений, прежде чем Таня смогла прервать своё оцепенение. Осторожно взяв двумя пальцами вырезку, она приникла взглядом к портрету и, почти не осознавая этого, слабо улыбнулась: — Наверное, с вашей стороны это выглядит странным… придавать такое значение простому обрывку газеты с картинкой Виктора… Но… так оно и есть. И я ничего не могу с этим поделать. Несмотря на ровный голос и попытку улыбнуться, на краткий миг в девушке снова поднялся страх, острый и знакомый, словно ещё пара неверных фраз могла вернуть её внутрь ночного кошмара, даже здесь, среди чужих и на первый взгляд безопасных декораций. Тело отзывалось тем же предчувствием, что и перед падением в бездну, выстланную осколками стекла, готовилось к неизбежному, пророческому повторению броска острого лезвия прямо в сердце, но… — Нет. Это не выглядит странным, — тихо произнёс Юрий, и Таня, уже мысленно защищавшаяся от летящего «конька» в её сторону, застыла в одном положении. В его словах не было и тени осуждения. Совсем не было. — Знаешь… На самом деле, у каждого из нас есть что-то подобное… В той или иной форме. Предмет, который становится частью тебя. И в тот же момент, наперекор мрачному предчувствию девушки, Юрий протянул к ней руку и осторожно отодвинул манжет своей куртки. Взору Тани сразу открылась полоска яркого оранжевого свитера и простая резинка, до сих пор обвивающая запястье. Буквально одной секунды хватило, чтобы сердце девушки сжалось в ледяных тисках, а потом обожглось жаром узнавания, — и это узнавание пришло не в виде воспоминания, а как резкий толчок, будто прошлое на мгновение вышло из тени и коснулось её напрямую. Наряду с этим осознанием Таня вдруг различила голос Юрия, прозвучавший настолько отчётливо, будто шум вокруг расслоился, оставляя только его слова: — Мне не нужно знать, почему ты носишь его образ с собой. Достаточно того, что для тебя это важно. Мужчина опустил руку, снова натянув манжет, а Таня, всё это время ощущавшая себя не просто скованной, а крошечной и беззащитной, словно муравей на тротуаре под занесённой ногой, вдруг ясно поняла: он не раздавил её. Не раздавил… а сделал шаг навстречу сам. А та ледяная корка, так долго сковывавшая Таню изнутри, начала трескаться и таять, открывая дорогу чему-то прежде незнакомому. — И всё же… — наконец сказала она, — тогда, в коридоре, по какой причине на самом деле вы хотели это понять? На секунду Юрий замер, застигнутый врасплох её вопросом, и приготовился к тому, что сейчас встанут на место привычные слова, за которыми всегда можно спрятаться. Но они не пришли. Здесь, этом нескончаемом грохоте, в тяжёлом, насыщенном парами алкоголя и синтетической сладостью воздухе, среди моря голосов и гула усилителей, в пространстве, лишённом покоя и границ, где всё било по чувствам яркостью и громкостью, его внутренние барьеры постепенно таяли. И отступать уже было поздно. — Когда я ещё был фигуристом… — со вздохом начал Юрий, облокотившись на барный стол, — то находился примерно в том же состоянии, в каком ты была сегодня. Тогда в моей жизни случилось событие, которое окончательно меня сломало. А уже после него сразу начались последствия, которые длились не один день и даже не ограничились неделей. Увы, эта история тянулась слишком долго. В ту пору не только мой наставник, но ещё и знакомые, друзья, родственники, в общем, все пытались до меня достучаться, понять, что именно со мной происходит. Но момент был давно упущен. Я слишком долго молчал, слишком долго делал вид, что справляюсь, оставаясь со своей проблемой один. И в итоге… как-то вечером я остался на льду, где и случился мой первый нервный срыв. И это уж точно не тот опыт, которым можно гордиться. Глухой толчок сердца отозвался прежде, чем Таня успела осмыслить услышанное. Юрий сказал ей об этом. Он действительно признался. А значит, вывод о его прошлом, рождённый в ночной тишине перед заиндевевшим окном, оказался не плодом воображения, а точным отражением истины, к которой она сама боялась приблизиться. — Даже страшно представить, — прошептала Таня, украдкой взглянув на него, — что вы тогда держали в себе, если потом… дошло до такого. Юрий коротко вздохнул, цепляясь взглядом за силуэты поющей публики. — Что есть, то есть… Но всё закончилось и в итоге пришло к тому, что ты сейчас видишь. После завершившейся карьеры осталась только работа, к которой я с трудом приспосабливался два года, привычка бить себя резинкой, свитер и… на самом деле, много чего ещё. Тоже своего рода «клочки бумаги», которые всегда со мной, напоминающие о прошлом. И точно так же, как и ты, отречься от них я не могу. Хотя порой смотреть на них бывает слишком непросто. Поднявшись с барного стула и нарочито приведя куртку в порядок, Юрий вновь посмотрел на девушку и уже без лишних оттенков в голосе подвёл итог тому, что хотел сказать ей с самого начала: — Наверное, поэтому я тогда и полез с разговором, когда мы в итоге поссорились. Чтобы не случилось подобного срыва и чтобы дорогие тебе вещи стали напоминанием о боли, а не о чём-то хорошем. Но… в любом случае, просить открываться другого всё равно было бы неправильным. Ещё раз скользнув взглядом к сцене, Юрий понял, что концерт лишь набирает обороты, но для них двоих этот вечер уже подходит к концу. Во всяком случае, для него самого. Слишком много личного он позволил себе сказать, переступив когда-то прочерченный рубеж, хотя, откровенно говоря, раскаяния в этом не возникло. Была только сильная усталость, в которую воткнулось новое, колющее чувство. Но с ним, как и со многими другими прежде, ему придётся разбираться в одиночку. Как и всегда. — Татьян… — окликнул её мужчина, встретившись с таким же усталым, почти отрешённым взглядом. — Я пойду прогревать мотоцикл. Если нужно, могу подвести, как в прошлый раз, или если ты ещё хотела тут побыть, тогда оставайся, но уже точно без меня. Решай, как тебе удобнее. Но на всё про всё минут десять. — Хорошо, — кивнула Таня, выдавив из себя улыбку, в которой не было ни капли радости, и, ощущая внутри странную, звенящую пустоту, неотрывно смотрела Юрию вслед, до той самой секунды, когда входная дверь сомкнулась, окончательно оборвав его присутствие. Но когда наступила тишина, показалось, что то странное, необъяснимое чувство лёгкости, которое Таня только-только начала ощущать, растворилось вместе с ним, оставляя лишь опустошение. И, уткнувшись лицом в ладони, будто в тёмную раковину, Таня тяжело выдохнула в них. Однако внутри, словно в заевшем кинопроекторе, всё так же метались обрывки кадров-мыслей, никак не желая сложиться в связный сюжет, да и сама девушка уже была не в состоянии унять этот до одури колотящийся, чуть ли не выскакивающий орган под названием сердце. «Если бы ты знал… если бы ты знал, какие именно это проблемы… И почему я не могу о них тебе сказать. Не могу. Не могу… Господи… а я ведь и правда больше так не могу…» Эту фразу она твердила про себя, как единственную правду, что ещё была ей доступна, и с каждым новым витком мыслей слова становились тяжелее, будто в них стекалась боль, копившаяся годами, без счёта и меры. И тогда до Тани дошло: у неё ведь тоже есть своя версия резинки, которую она тянула каждый день. Но что делать, если силы для этого ритуала подходили к концу? Что делать, если внутренний аккумулятор, питавший её в любой ситуации, мигал тревожным красным, предупреждая о скором отключении, если душа ощущалась вывернутой наизнанку, оголённой и уязвимой, а сердце билось так, будто пыталось пробить себе выход в горле, в висках, в кончиках пальцев? Она не знала и, что страшнее всего, не имела ни малейшего представления, где вообще можно искать ответ. Единственным, что продолжало окружать её, — это рок-музыка, пульсирующая в унисон с десятками чужих сердец. Но этот общий ритм не поддерживал, а лишь подчёркивал её одиночество: лишь она звучала здесь фальшиво, как одна сбившаяся нота в мощном, слаженном оркестре. Фальшивая… странное слово, насмешка судьбы, когда вся жизнь превращается в попытку не выбиться из тональности. Почти смирившись с этим фактом, как с чем-то неизбежным, Таня отняла ладони от лица и перевела расфокусированный взгляд на сцену, чуть ли не полностью скрытую плотной стеной людей и россыпью телефонных огней в поднятых руках. Со сцены звучала уже другая песня, и девушка решила просто слушать её, не ожидая от этого ничего, кроме фона, белого шума, способного хотя бы на время зашпаклевать трещины внутри. Но едва первые слова достигли её слуха, как произошло нечто странное: музыка отозвалась в ней непривычным резонансом, словно кто-то вслух произнёс ту самую невысказанную молитву отчаяния, которую она носила в себе слишком долго. Подобно проливному дождю — жгучему и одновременно пробирающему до дрожи — песня втянула её в себя целиком, и реальность вокруг мгновенно поблекла, растворилась, оставив лишь её и эту песню, звучащую громче всего остального:

Сколько лет прошло, всё о том же гудят провода Всё того же ждут самолёты Девочка с глазами из самого синего льда Тает под огнём пулемёта Должен же растаять хоть кто-то

Скоро рассвет, выхода нет Ключ поверни и полетели Нужно писать в чью-то тетрадь Кровью, как в метрополитене Выхода нет… Выхода нет…

Где-то мы расстались, не помню в каких городах Словно это было в похмелье Через мои песни идут и идут поезда Исчезая в тёмном тоннеле Лишь бы мы проснулись в одной постели

Скоро рассвет, выхода нет Ключ поверни и полетели Нужно писать в чью-то тетрадь Кровью, как в метрополитене Выхода нет… Выхода нет…

Сколько лет пройдёт, всё о том же гудеть проводам Всё того же ждать самолётам Девочка с глазами из самого синего льда Тает под огнём пулемёта Лишь бы мы проснулись с тобой в одной постели

Скоро рассвет, выхода нет Ключ поверни и полетели Нужно писать в чью-то тетрадь Кровью, как в метрополитене Выхода нет… Выхода нет…

Выхода нет…

— Выхода нет… — выдохнула Таня беззвучно, и эта формула, едва родившись внутри неё, тут же была подхвачена десятками голосов, восторженно вторивших певцу, будто зал с ликованием принял этот приговор и раскатистым эхом размножил его в пространстве. Но сквозь неё эти слова прошли иначе. Не как строчка песни и не как эффектное признание, а как резкий прилив полярного воздуха, который ударил внезапно, без предупреждения, коснулся каждого нерва холодными кристаллами, мгновенно парализовал волю и вытеснил собой всё, что ещё теплилось внутри. Но в этом оцепенении всё настойчивее возникало чувство, что источник боли скрывается не во внешнем мире. Не в обстоятельствах, не в людях, не в событиях. А в ней самой. Вернее, в этом постоянном, изнурительном раздвоении, в необходимости метаться между двумя несовместимыми состояниями. И сама мысль о том, что так может продолжаться до конца жизни, как привычный быт, вызвала внутри сдавленную, но жгучую вспышку. …А действительно ли выхода нет? В поисках ответа её взгляд, внезапно утративший прежнюю мутность, медленно скользнул с бумажного портрета в её руке на залитую светом сцену, затем — дальше, к краю зала, и, наконец, остановился на выходе, за которым, быть может, ещё оставался Юрий. Человек, которому она, несмотря на плотный туман тревоги, страха и внутренних противоречий, на самом деле хотела верить. Потому что всё, что связывало их последние месяцы, уже не укладывалось в рамки цепи случайностей. Но даже признавая это, Таня отчаянно держалась за тормоза. Ради одного-единственного человека — мамы. Перешагнуть через неё, не оглядываясь, она не имела права, ведь недавний разговор слишком ясно обнажил предсказуемый и безрадостный финал любой попытки пойти против этого правила. Выходит, что перед ней теперь стояли два дуэлянта — ложь и правда, застывшие друг напротив друга в ожидании финального выстрела. А над всей этой безмолвной сценой нависало время, похожее на песок в часах, который уже почти полностью пересыпался в нижнюю колбу, оставляя всё меньше пространства для раздумий. Пять минут, четыре, три, две… И вдруг, в этой стремительно сжимающейся паузе, пальцы сами собой сомкнулись вокруг клочка бумаги.