Время и Стекло

В ночном пылу Ты теряешь контроль и продаешь свою душу, Я теряю контроль в ночном пылу. Слишком поздно покинуть игру, Но я не могу выдерживать этого больше.

Sandra — In the heat of the night

Рок-бар остался позади так стремительно, что не осталось ни времени, ни возможности оглянуться, замедлиться или повернуть назад. Мотоцикл, летящий в потоке ночи, уже резал пространство, уличные фонари сливались в сплошную золотую нить, кварталы уходили назад один за другим, прохлада вечера цепляла оголённые участки кожи, а тонкие руки Тани вновь сомкнулись на спине Юрия. Он всё-таки дождался решения девушки, и теперь, как прежде, вёз её домой. Уже в который раз они направлялись по этому маршруту. В третий, если считать. Однако для самой Тани поиск значимости в этих повторениях сейчас имел наименьший смысл, ведь её сознание всё ещё было захвачено музыкой. Песня группы «Сплин» продолжала эхом звучать в ушах, проходя сквозь неё, задевая каждый нерв своими строками и вновь напоминая о том, что так невыносимо ныло внутри. При этом Таня осознавала — никогда ещё рок-мелодия не жила в ней так долго, никогда не порождала настолько сильных эмоций… и никогда не заставляла её стоять перед таким мучительным выбором. Принять решение… принять решение… как легко звучат эти слова и как трудно им следовать. Ирония состояла в том, что она не умела выбирать так, чтобы потом не возвращаться к развилкам прошлого, и до сих пор не могла понять, чего она хочет на самом деле. Действительно… чего? Пока ум её блуждал в этих мыслях, мотоцикл продолжал мчаться сквозь город, а сердце, пойманное в ловушку скорости, отчаянно билось, разрываясь на кровавые ошмётки. Принять решение… принять… Только, увы, Таня так и не успела прийти к решению — колёса мотоцикла начали синхронно сбавлять обороты, а впереди обозначился вход в старый жилой дом, где располагалась знакомая коммуналка. — Вот мы и доехали, — прозвучал голос Юрия, слегка приглушённый шлемом , и уже в следующее мгновение мужчина обернулся к Тане. — Как самочувствие после дороги? Было комфортно? Правая нога не беспокоила? — Да, всё в порядке, — слегка смущённо произнесла Таня, ослабляя хватку на мужской спине и осторожно ступая на асфальт. — И нога даже не напомнила о себе. Поэтому… Благодарю ещё раз… Вы снова мне помогли добраться. — Не стоит, — сухо усмехнулся Юрий, поправляя зеркала заднего вида. — Кстати… Ты же помнишь, что у тебя скоро сеанс у физиотерапевта? — Я уже отметила в расписании, — кивнула Таня, чувствуя, что вопрос был задан скорее для того, чтобы заполнить нарастающую паузу. — После сеанса у меня как раз будет возможность встретиться с вами и продолжить подготовку. — Хороший план, — ответил Юрий, мельком взглянув на девушку через приоткрытый визор. — В ближайшие пару дней я собирался набросать с тобой варианты, как мы будем дальше двигаться. Думаю, мы быстро соберёмся, и работать будет намного проще. «Проще…» Слово отозвалось внутри Тани с такой болью, какой она ещё не знала. Потому что было ясно — проще не будет. Ибо то, что значилось запретным, уже намертво ухватилось за неё крепкими клешнями и не отпускало, не оставляя ни одного зазора для отступления. И пока Юрий готовился к поездке домой, проверял приборную панель на мотоцикле и что-то попутно смотрел в телефоне, время начало растягиваться до вечности. Снова все чувства схлестнулись друг с другом, тянули и толкали её в разные стороны, требуя движения и выбора, хотя в реальности Таня оставалась на прежнем месте, не сдвинувшись ни на миллиметр. Принять решение… принять… — Наверное, мне уже пора, — сказал Юрий, внезапно вторгнувшись голосом в ту пелену тумана, которая около минуты окутывала пространство перед Таней. Теперь, очнувшись, девушка отчётливо поняла, насколько нелепо она выглядела, застыв прямо перед Юрием. Однако по его реакции было трудно понять, заметил ли он это вообще или же просто не счёл нужным как-то комментировать, то ли из вежливости, то ли из-за банальной усталости. — В общем… — прокашлялся он, отводя взгляд. — Хорошего тебе вечера и отдыха. Увидимся с тобой завтра. Следом раздался глухой рёв заведённого мотора, предвестник неминуемого расставания, который уже почти унёс с собой последний шанс принять решение. Сжав похолодевшие пальцы в кулак, Таня почувствовала, как два возможных исхода выбора ещё больше напирали на неё, словно смыкающиеся стены, готовые в любой момент смять, если она ничего не предпримет. Если не успеет сделать шаг к нему. От него. К нему. От него. Проклятье… Рёв двигателя усиливался, фары резанули тьму ярким светом, колёса медленно покатились вперёд, а её саму охватило пронзительное, вытягивающее последние силы отчаяние. И вот, в финальный миг… На бесконечно долгой секунде вырвалось: — ПОДОЖДИТЕ! Мотор мгновенно стих, оставляя после себя пугающую тишину вокруг. Убрав пальцы с рукояток, Юрий обернулся к девушке, явно озадаченный тем, что его окликнули в самый последний момент перед отъездом. — Ты… что-то забыла мне сказать? В полумраке под козырьком шлема Таня различила его нахмуренные брови и вопросительный взгляд, и от этого зрелища кровь в жилах забурлила ещё быстрее, отдаваясь лихорадочным жаром. — Да… То есть нет. То есть да… Чёрт, я не знаю… как же это глупо… Она мгновенно зажмурилась, осознавая, что прямо сейчас поставила себя в самую нелепую ситуацию в своей жизни — даже похуже, чем публичное падение на льду, — и теперь не представляла, как из неё выпутаться. Сказать, что просто устала, и снова выбрать путь отступления? В очередной раз притвориться дурочкой, испытывав терпение Юрия на прочность и тем самым заслужив его резкий, но справедливый упрёк? Но даже не успев толком оправдаться, она вдруг услышала ответ, c виду спокойный, но явно окрашенный настороженностью: — Тогда скажи как получается… Таня. Что с тобой сейчас? Когда она услышала, как Юрий произнёс её имя, почему-то стало только хуже, и всевозможные, несовместимые друг с другом эмоции острыми когтями принялись раздирать её изнутри. В дополнение ко всему, в голове прозвучал голос матери, приказывающий любой ценой остановиться… но в последнюю секунду перед тем, как заговорить, Таня сделала предельно глубокий вдох, втягивая в себя весь доступный воздух. — Я… не могу вам этого сказать. Вернее… могла бы. Просто знаю, что произойдёт потом, когда всё-таки решусь. Поэтому и молчу. Звучит безумно… но это правда. Понимая, что эти слова — лишь начало и что для него самого важно услышать их до конца, Юрий снял шлем, отвёл ему место на рукоятке и спустился с мотоцикла, тем самым демонстрируя готовность слушать. Сейчас нужно было не торопить и не прерывать её, не сбить с той нити мысли, за которую она, очевидно, держалась. И потому он сделал всё возможное, чтобы самому не стать этой помехой. — Вы правы были утром, — наконец продолжила Таня, чуть ли не выталкивая слова сквозь сжимающееся от боли горло. — Когда говорили о причинах, которые мешают мне тренироваться, вы были совершенно правы. Они действительно не отстанут от меня вплоть до соревнований. Только… проблема в другом. Они не отстанут никогда, даже когда все турниры и чемпионаты останутся позади. Я живу с ними, делая вид, что всё в порядке… делаю вид, что нормально молчать, носить в себе эти чувства, нормально держать всё внутри… нормально притворяться… Юрий насторожился от последней фразы. Слишком узнаваемо встала перед глазами собственная догадка о причинах её скрытности. Теперь же он оказался почти у самого истока. — Можно сказать… — вновь заговорила Таня, через силу контролируя срывающееся дыхание, — что я сейчас чувствую себя, прямо как вы в баре. Когда… делились со мной своими воспоминаниями. Но если бы это было так просто спрятать в себе, я бы даже не пыталась признаться, как… — в этой паузе Юрий с подступающим к сердцу холодом заметил, как в уголках её глаз блеснули первые слезинки, а голос, не выдержав натиска эмоций, окончательно надломился, — … как мне стало тяжело с этим жить. И в тот самый миг, отпустив последние остатки воли, Таня уже не смогла удерживать напряжение, копившееся в ней годами, — оно хлынуло наружу потоком слёз, сдавленных всхлипов и осознания собственного бессилия. Мир вокруг неё тотчас закрутился, как после сильного толчка, сознание расплавилось, а очертания вещей растворились в водяной дымке, будто её уносило в какой-то другой, неведомый мир. А Юрий, застыв на месте, не смог сказать и слова. Всего несколько дней назад он был свидетелем подобной сцены, только тогда слёзы были его собственными. Теперь же всё перевернулось, и боль исходила от неё, передаваясь ему на каком-то непостижимом, глубинном уровне, минуя слова и объяснения. Это была боль, слишком личная и узнаваемая, чтобы от неё можно было просто отвернуться. И всё, что он мог сделать, дабы остановить её хотя бы ненадолго, воплотилось в одном-единственном шаге навстречу. — Таня… — вдруг сквозь собственные всхлипы услышала девушка и, не успев вымолвить даже слово в ответ, ощутила спиной и плечами, как знакомые руки обхватили её, замёрзшую в десятках ледяных слоёв собственного страха. В её ослабевших лёгких воздух словно застыл, и казалось, она снова потеряла ощущение себя. Вместо долгожданного тепла по телу пуще прежнего пробежала дрожь, а следом за ней — желание рухнуть на самое дно и там же бесследно исчезнуть. Она могла бы оттолкнуть эту поддержку, могла бы попытаться сделать шаг назад… но не принять его объятия уже не могла, а её руки, будто сами собой, с силой вцепились в складки его куртки на спине. — Это невыносимо, Юрий… — сквозь слёзы шептала Таня, уже не останавливая себя, — просто невыносимо… Каждый день для меня как одно сплошное выживание… Я делаю шаг вперёд, потому что хочу, и снова назад, потому что не могу… меня… меня постоянно швыряет из стороны в сторону из-за этого. Я не могу сказать вам, что меня беспокоит, потому что… Потому что боюсь. Боюсь, что когда расскажу вам… на этом всё закончится. Не будет совместной работы, не будет никаких программ, не будет борьбы за место. Не будет вообще ничего. Я боюсь, что вы… оттолкнёте меня. Как и все остальные вокруг. А когда я признаюсь, что меня мучает… то просто предам близких мне людей… Одной только своей правдой. Я просто… я ломаюсь. Я больше не могу… Состояние девушки настигло его, задело, и Юрий сам не заметил, как ладонь плотнее легла на её спину, содрогающуюся от всхлипов. Он слишком хорошо знал это состояние, и если бы не удержал её сейчас, она, возможно, уже бы сорвалась в тот же припадок, в котором когда-то оказался он сам, в тот проклятый день на арене. Сходство было слишком очевидным и пугающим, чтобы его игнорировать, и потому Юрий не мог отпустить её, не мог разжать объятие. Даже на секунду. — Таня… — вновь обратился он к ней, стремясь говорить максимально спокойно. — Я не знаю наверняка, что ты скрываешь и что тебя так сильно мучает… могу только догадываться, с чем это связано. Но… я хочу напомнить тебе кое-что. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её склонённую голову, но при этом не выпускать девушку из объятий. — Вспомни, что ты сама говорила: когда в команде кто-то спотыкается, другой помогает ему подняться. Дрогнув от нового всхлипа, Таня кивнула, так и не решившись поднять взгляд. А Юрий, сделав длинный, медленный выдох, продолжил говорить: — Несколько дней назад так и случилось. Случился сбой. Но ты меня подхватила на льду, когда стало слишком плохо. Ты не оставила меня. И что более важно… ты никому не рассказала о случившемся. Так почему же я должен поступить с тобой и твоей правдой иначе? Когда вопрос повис в воздухе, а ответ ещё не прозвучал, Таня мгновенно замерла. Последние слёзы скатились по её щекам, достигнув линии подбородка, а она сама сделала прерывистый вдох, полностью полагаясь на руки, удерживавшие её. Доверие… вот что Юрий предлагал ей в ответ. Он строил мост из её же слов и поступков, предоставляя ей опору в себе самом. Но даже если это так, даже если его намерения чисты, то он ещё не догадывался, какой ценой обернётся для них этот разговор. И что всё потеряет значение, как только правда будет произнесена. Важна будет лишь его реакция — отступит ли он или останется. Но, чёрт возьми, как же страшно было представить, что он отвернётся… до исступления страшно. И если она понимала, к чему это может привести, и одновременно чувствовала, что дальше держать боль в себе уже невозможно, то выбор оставался только один — через риск. Иного пути не было. Пан или пропал. Как тогда, два года назад, когда она пошла ва-банк на соревнованиях и заплатила за это травмой, хотя шанс на удачу всё же существовал, пусть и был невероятно крохотным. Так и не отступив ни на шаг, застывшая на самом краю, Таня подняла голову и прямо посмотрела Юрию в глаза, с усилием подавляя спазм, подступивший к горлу: — Вы действительно готовы это услышать? Он задержался всего на миг, обдумывая услышанное, и, слегка улыбнувшись, задал ей встречный, вполне резонный вопрос: — А тебе самой… действительно хочется это произнести? Отчего граница между правдой и уходом от неё молниеносно истончилась, подводя их обоих к последнему решению. И, мысленно ухватившись за эту секунду, словно за хрупкую ветвь над бездной, каждый из них почти одновременно, не сговариваясь, отступил на полшага. И только после этого, сделав глубокий, собирающий волю вдох, Таня ответила тихо и безвозвратно: — Да. Хочется. На что Юрий, выдержав крошечную паузу, так же шёпотом произнёс вслед: — Тогда я готов тебя услышать.

***

Тихо приоткрыв дверь, Таня на мгновение оглянулась по сторонам и лишь затем жестом пригласила Юрия войти. Сам же мужчина, переступая порог, мысленно отметил, что оказался здесь впервые, как и впервые наблюдал за бытом этого жилица, столь отличным от всего, к чему он привык. За окнами хозяйствовал глубокий вечер, на общей кухне горел свет, слышались негромкие разговоры, а со стороны обеденного стола несло характерным запахом лапши быстрого приготовления, смешанной со специями. И, несмотря на небрежность и старый, уставший вид квартиры, в этой атмосфере чувствовался своеобразный уют, не претендующий ни на что, кроме простой обжитости. Однако при мысли о причине их визита это ощущение мгновенно рассеивалось, словно дым, не оставляя ничего, кроме неясного следа присутствия. И вот, пройдя следом за девушкой в очередное помещение и погрузившись в полумрак, Юрий оказался в одной из многочисленных комнат, где проживала Таня, и почти сразу осознал, что в этой тихой, сумрачной обстановке ему стало ощутимо не по себе. Пространство было тут слишком уж интимным, ведь именно здесь будет озвучена правда, с которой придётся смириться, какой бы она ни оказалась. И было это ощущение, скажем так, не самым приятным из возможных. Но даже по прошествии нескольких минут Таня молчала, застыв позади Юрия и не в силах избавиться от мысли, что стоит ей заговорить, как с первым же произнесённым словом сердце сорвётся в бешеной гонке, будет ежесекундно гибнуть и воскресать, кромсая то немногое, что ещё в ней оставалось целым. Как непросто было облечь правду в слова, даже когда внутренне ты давно с ней согласился… Успокаивало лишь одно — Юрий по-прежнему ждал, даже когда пауза затянулась сверх всякой меры. Но, к сожалению, с каждой уходящей секундой смотреть на его высокую, неподвижную фигуру, растворённую в полумраке, становилось всё тяжелее. Необходимо было заговорить. Издать хоть какой-то звук. Произнести слово. Нет… не слово. Имя. Его имя. — Юрий… Я… мне бы хотелось, чтобы вы задали мне вопрос. Любой вопрос… А то я… совсем не знаю, с чего начать. Эта просьба вынудила Юрия остановиться и тщательно взвесить каждое слово, понимая, что любая неточность способна разрушить то хрупкое, едва удерживаемое пространство, которое сложилось между ними. И уже совсем скоро Таня услышала, как из темноты начал вырастать звук его тихого, сдержанного голоса: — Ладно. Я скажу, что думаю. А ты поправь, если где-то ошибусь. Итак… когда у меня оказалась твоя вырезка, первой мыслью было — почему именно эта вещь имеет для тебя такое значение? А потом я стал вспоминать все связанные с ней моменты, сопоставлять детали… и пришёл к одному предположению. Возможно, поэтому тебе так страшно об этом говорить. В общем… Мне кажется, ты не просто поклонница Виктора… — он неожиданно запнулся, почувствовав, как пересыхает в горле, и ненадолго прервался, прежде чем выдохнуть, —… а что ты давно и глубоко в него влюблена. И поэтому так отчаянно к нему тянешься. Копируешь его стиль все эти годы, чтобы чувствовать близость, бережёшь каждую связанную с ним мелочь, стремишься попасть в сборную ради него… и всё в таком духе. Однако едва все догадки были произнесены, Юрий осознал, насколько надуманными они казались. Возможно, даже наивными. А быть может, и нет… Но какие бы мысли ни теснились у него в голове, сама Таня в тот миг испытала такое мощное, сбивающее с толку смешение чувств, какого за все свои восемнадцать лет прежде не знала. Выходит, Юрий решил, что её влечёт к Виктору… именно в этом смысле? Что-то вроде электрического импульса пронзило её тело, ноги на мгновение подкосились, и Таня вынужденно прижалась к двери, срываясь на короткий, беззвучный смешок. И правда… если не знать всей подоплёки, со стороны всё действительно выглядело именно так. — Но… вопрос мой в другом, — услышала она голос Юрия, который приобрёл более мрачный оттенок. — Я заметил одну несостыковку… Если ты так долго стремишься к нему, если вернулась в фигурное катание из-за него, если твоя мотивация держится на его образе… то почему так боишься узнать его в реальности? Однажды ты сказала, что не изучаешь биографии фигуристов намеренно. Это, мягко говоря, меня насторожило. Хотя, возможно, мне просто не хватает каких-то фрагментов, чтобы всё это понять. После его слов, растворившихся во мраке, пространство вокруг Тани словно выстроило прозрачный барьер, вновь отгородив её от реальности, и по эту сторону оставалась только она одна. Теперь каждая секунда имела цену, куда более высокую, чем простой шанс на исправление, но… — Вы угадали, — наконец донеслось до Юрия, который инстинктивно поднял голову и посмотрел на Таню через слой темноты. — Я не изучаю биографию Виктора. Не люблю смешивать личное с творчеством… потому что когда ты узнаёшь о человеке больше, то становится трудно относиться к нему как-то однозначно. А для меня важно сохранить образ Виктора таким, каким он остался в моей памяти. Потому что я действительно люблю его сильнее, чем просто кумира. Наверное, он единственный мужчина, которого я любила всю свою жизнь… И в этот момент, полный громкой тишины, градус напряжения поднялся ещё на несколько делений. Признание девушки подействовало на Юрия мгновенно, придав до недавнего времени его спокойному сердцебиению хаотичный, прерывистый ритм. Значит… он не ошибался в своих догадках, хотя, при всей предсказуемости ответа, легче не стало. Похоже, ему действительно придётся принять правду о том, что она… — Но… в одном вы ошиблись, — неожиданно прервав ход его мыслей, продолжила Таня, — я люблю его не так, как вы себе представили… Что разом смело его выстроенную логику, заменив абсолютным непониманием. — Погоди… — прошептал Юрий, так и не сдвинувшись с места. — «Не так»… это как? Как ни странно, но сейчас в сознании Тани вместо поиска ответа вновь заструилась песня «Сплин», ложась фоном надвигающейся неизбежности, а пальцы осторожно извлекли бумажку из складок кармана, чтобы можно было разглядеть её в полумраке. Но это мгновение тянулось так мучительно долго и было столь напряжённым, что Юрий уже почти физически ощущал, как кто-то невидимый ему приставил в спину дуло пистолета под названием «надвигающаяся, но ещё не произнесённая истина». Но вот, наконец, губы Тани раскрылись, и речь хлынула, отрывистая и сбивающаяся, словно барахталась в потоке эмоций: — Когда… вы заметили эту нестыковку, вам, наверное, показалось, что я сама себе противоречу. На самом деле… всё обстоит иначе. Физически я к Виктору никогда не стремилась. Скорее, на духовном уровне. Чтобы он оставался рядом именно так… через катание и всё, что с ним связано… Но только… та история, которую я рассказала вам на лестнице, о том, как мама спасла меня от апатии… как возвращала мне веру через любовь к фигурному катанию… всё это было выдумкой. Я врала вам. И не раз… намного больше, чем вы думаете. Всякий раз, когда звучали ваши вопросы — о манере катания, о моей истории, о пережитой травме, — я отгораживалась, говорила не то, что чувствовала, строила ответы… И продолжала бы, наверное, и дальше, но… когда ложь начала выедать меня изнутри, я осознала… что уже больше не могу. Вот и всё… Часть правды, пусть малая, но всё же часть, наконец, была произнесена, и, по собственным меркам Тани, это уже тянуло на подвиг. Но эта крохотная победа мгновенно обесценилась внезапным, болезненным сжатием груди, ведь Юрий, застывший напротив, больше не подавал ни единого признака участия. Казалось, его с ног до головы объял колючий мороз, от которого стыл даже воздух между ними. Однако оцепенение отпустило мужчину довольно быстро. — Но… — нахмурился он, — даже если это так… какая причина заставляла тебя молчать столько времени? Где-то на краю помутневшего сознания Таня уловила, как собственные лёгкие теперь заглатывали воздух крупными, жгучими порциями, а спина вжималась в плоскость двери ещё сильнее, словно пыталась слиться с шершавой древесиной. И лишь спустя несколько секунд голос девушки, ставший тихим и ослабевшим, с трудом начал прокладывать себе дорогу: — На самом деле… Два года назад у меня случилось то же потрясение, что и у вас. Случилось событие, после которого мир сделал оборот, а небо и земля поменялись местами… и после всего случившегося нельзя было ничего изменить. Я стала жить с этим осознанием. Но это была не травма, как вы могли бы подумать… а то, что последовало за ней. Юрий напрягся, невольно вдавливая похолодевшие пальцы в кожу ладоней, тогда как Таня закрыла глаза и прислонилась затылком к двери, уходя в самые тёмные уголки памяти, где одна-единственная история была погребена годами и, видимо, навсегда срослась с ней самой. — В один день, — вздохнула Таня, не видя перед собой ничего, кроме размытых образов прошлого, — когда я находилась в больнице, мама подарила мне эту вырезку, чтобы сказать кое-что важное. То, что она хранила очень долго, и, как я думаю, вместе с этой вырезкой тоже. Но именно с того самого дня я стала носить этот образ с собой. Но не просто как талисман… Я ношу его как осколок себя. Ощущая в сжатой руке крохотную бумажку, Таня сильнее зажмурилась, и теперь дыхание девушки стало слишком сдавленным, будто лёгкие уже не справлялись с потоком чувств. А Юрий, хотел он того или нет, слышал этот надрыв в каждом её выдохе. Слышал — и не мог не пропустить сквозь себя. — Каждый раз, когда я смотрю на вырезку … — шептала Таня, превозмогая подступающую слабость, — то вижу не просто кумира. Я вижу то, чего мне всегда недоставало. Вижу улыбку, которую знаю как свою. Вижу глаза, полные света. Вижу красоту, однажды покорившую меня. Но важнее всего — на ней я вижу человека, которого в моей жизни никогда не существовало. Хотя он был. А я… я любила его задолго до того, как осознала… почему на самом деле тянулась к нему. Ещё какое-то время фразы витали между ними, отражаясь эхом в голове, пока не исчезли вовсе. Но как только молчание достигло своей предельной точки, стало ясно: эта пауза — последний рубеж перед неизбежным. Последняя возможность вдохнуть перед тем, как мир изменит очертания, прежде чем она вырвет у себя крылья и сорвётся в падение — если не на твёрдую, надёжную почву, то наверняка в пустоту, где дышать будет уже нечем. Да и, по правде говоря, незачем. Но также и для Юрия это были последние секунды перед концом. Последнее, истекающее время, чтобы смириться с реальностью, которая ещё не наступила, но уже висела в воздухе. Время, чтобы почувствовать, как надвигающаяся правда всей своей тяжестью упирается в него холодным дулом, давящим точно между лопаток. Время услышать, как невидимый палец медленно, но неумолимо надавливает на спусковой крючок. И время уловить, как в сгустившейся темноте губы девушки, почти онемевшие и пересохшие, шепчут последнее, затихая с каждым сказанным словом: — Если бы я любила его как кумира, то во многом бы спасла себя, но…

Раз.

—…всё, чем я жила, оказалось недостаточным, чтобы узнать истину о самой себе. Но когда я всё-таки узнала об этом, оказалось, что…

Два.

—…нет на свете больнее любви, чем любовь дочери к человеку, который принадлежит всему миру, но никогда не принадлежал ей самой. И уже точно не будет.

Три.