Время и Стекло

Выстрел. Оглушительный и при этом беззвучный, словно взрыв в вакууме, который растаскивает реальность на мельчайшие, не подлежащие сборке осколки. Он прошёл сквозь сознание Юрия, раскрошив всё, что было связано прежними узлами, и тотчас собрал заново, но уже в совершенно новой, абсурдной и чудовищной конфигурации. В этом новом порядке два имени, никогда не допускавшие соседства, оказались сплавлены, превращённые в единый смысл. А он, в свою очередь, начал умножаться, нарастать, повторяясь эхом, которое глухо и методично било изнутри черепа, вытесняя все другие мысли, все другие слова, даже ощущения. Всё, кроме одного. Виктор. Татьяна. Отец. Дочь. Виктор. Татьяна. Отец… Дочь. Если бы нашёлся хоть кто-то, кто смог бы разубедить Юрия, наклониться к нему и нашептать, что всё это не более чем галлюцинация, жестокая игра восприятия, следствие неверно услышанных слов и слишком далеко зашедших догадок. Но мир вокруг не предлагал ему подобной любезности. Юрий оставался неподвижным, продолжая смотреть на Таню, и при этом уже не видел её вовсе: внутреннее пространство захлёстывали образы, поднимаясь волнами, сталкиваясь, сменяя друг друга сцена за сценой, лицо за лицом. Это… нет, этого просто не могло быть. Он ведь не спятил? Или, быть может, именно сейчас, в эту самую секунду, и началось то самое безумие, о котором всегда думают, что оно случается с кем-то другим? — Юрий… Вы… Юрий… — очень тихо окликнула девушка, пытаясь вернуть его из той пустоты, куда он погрузился. Но с каким же нечеловеческим трудом давалась каждая буква… Все те долгие секунды, пока она звала его по имени, а он не отзывался, Тане казалось, что ледяное кольцо сомкнулось вокруг груди, сдавливая всё сильнее, вытесняя воздух, мысли, саму способность выдерживать происходящее. — Юрий… — снова позвала она, изо всех сил зажмуриваясь, чтобы удержать подступающие слёзы, — откликнитесь. Пожалуйста, Юрий… Только с его стороны не последовало ни единой реакции. Хотя нет… реакция была, и звалась она ступором. Внутри него в одно мгновение сошлись в противоборстве две стихии: огонь, заставлявший кровь кипеть и виски пульсировать, и лютый холод, сковывающий тело и дыхание. Его бросало из жара в ледяной пот, из дрожи в окаменелость. Он вообще не понимал, что сейчас с ним творится, и потому просто молчал, позабыв о существовании внешнего мира, о девушке перед ним, о времени. Но эти имена… они не отпускали. Дочь. Виктор. Отец. Татьяна. Дочь. Отец. Виктор… Юрий без конца прокручивал их, не зная, за какую нить ухватиться, в какую сторону отступить. Лишь рука, на автоматизме скользнувшая к запястью, почти коснулась резинки, готовая оттянуть и отпустить её, чтобы причинить знакомую, отрезвляющую боль. Дурная привычка, от которой он только начал медленно избавляться, грозила вернуться в самый неподходящий момент. Она уже почти случилась. Ещё одна секунда, одно движение пальцев и… он внезапно почувствовал, как его руку мягко перехватили. Прикосновение всколыхнуло реальность, разорвав плёнку ступора, и Юрий резко поднял голову. Теперь Таня, некогда отдалённая на несколько шагов, стояла рядом с ним до неприличия близко, а её пальцы сжимали его запястье, останавливая то, что он почти сделал. — Нет. Даже не вздумайте себя бить… — выдавила Таня, не в силах поднять взгляд, будто уже не имела на это права. Но его запястье так и оставалось в её пальцах, дрожащих, напряжённых и удерживающих руку на весу. — Из всего, что могло случиться… это было последним, чего я хотела. Разум передал управление рефлексам, будто включив автопилот, и Юрий осторожно высвободил своё запястье из её пальцев. Но в тот самый миг, пока она его ещё удерживала, воздух в его лёгких застыл, и мужчина дышал будто в полсилы, с прерывистой работой диафрагмы. Таня же чувствовала себя и вовсе неживой, пустой оболочкой, из которой вытекло всё тепло. И теперь ей ничего не оставалось, кроме как отступить. Она сделала шаг назад от Юрия, потом ещё один, и ещё, что давалось ей так же трудно, как и каждое вырванное из груди признание. Старая железная кровать, покрытая слоем рыжей ржавчины, громко скрипнула под её весом, когда Таня рухнула в горизонтальное положение, повернулась лицом к потрескавшейся стене и сжалась в комок, пытаясь стать меньше. На удивление, этот звук, такой неприятный и при этом обыденный, Юрий услышал и даже обернулся на миг. А затем посмотрел на запястье, к которому девушка прикасалась, и медленно сжал пальцы в кулак, отчего под кожей выступили сухожилия. — Вы всё ещё не ушли? — донеслось вдруг до Юрия, и этот вопрос, в отличие от всего предыдущего, произнесён был девушкой холоднее всего. В тёмной комнате стало ещё более некомфортно, тишина продолжала давить на уши обоим, и вот, наконец, Юрий впервые оживился, возвращая себе голос через короткий, сдержанный вдох. — Было бы странно, если бы я просто взял, закрыл дверь и ушёл, даже не попытавшись разобраться в происходящем. Потому ты и… — Звучит как полное безумие, знаю, — закончила за него Таня, закрыв глаза и ещё сильнее согнувшись на кровати. — Но оно так и есть. Это было моим секретом, из-за которого я вела себя странно. Оставаясь всё на том же месте, Юрий наблюдал за очертаниями её силуэта, за согнутой линией спины, за тёмными волосами, рассыпавшимися по подушке, и за тем, как этот смутный облик упорно не желал разворачиваться к нему, будто Таня боялась встретиться с ним глазами ещё раз. Впрочем… он и сам чувствовал нечто схожее. Подойдя к маленькому обеденному столику, Юрий опустился на стул и прислонился к прохладной стене. Теперь он сидел почти у самого изголовья кровати, наблюдая перед собой лишь чёрную макушку Тани и слушая глухой ритм дыхания, в котором пыталась утонуть дрожь. — Тань… Давай лучше с самого начала и по порядку, — тихо сказал Юрий, подперев голову ладонью. — Значит, тебе рассказала об этом мама и ты живёшь с этим осознанием уже второй год… — Именно так, — кивнула Таня, чувствуя под щекой прохладную ткань наволочки. — И именно эти два года заставили меня слишком рано и резко повзрослеть… Хотя раньше я была очень беззаботной и даже не задумывалась, что, оказывается, можно прожить всю жизнь, не зная, кто ты есть на самом деле и какие тайны скрывает твоя собственная кровь. Юрий увидел, как вздрогнули плечи Тани, будто от микроскопического разряда. Казалось, вся нервная система девушки превратилась в один оголённый провод. — А что касается правды… — с дрожью вздохнула она. — Началось всё с того, что Виктора я увидела на соревнованиях, когда мне было лет пять. Я тогда впервые оказалась на трибунах и даже не подозревала, зачем мама привела меня на какие-то выступления фигуристов. Мне казалось, это просто новогодний подарок, часть нашей поездки в праздничный Петербург. Но потом… когда Виктор появился на льду, что-то внутри меня перевернулось. А уже через мгновение мне почудилось, что он посмотрел мне прямо в глаза, что его улыбка была предназначена именно мне… и только мне. Я влюбилась в его образ, влюбилась в фигурное катание и захотела быть там, где есть он. Но кто бы мог подумать… что много лет спустя эта сказочная сцена будет всплывать в моей памяти с содроганием. Ни разу не открыв глаза, Таня подтянула колени к груди, обхватила руками и уткнулась в них лбом. — Лишь много лет спустя я наконец поняла, зачем мама привела меня на те соревнования. Она хотела познакомить меня с ним. Пусть даже так, заочно, на расстоянии… Но, скорее всего, у неё не хватило храбрости довести дело до конца, и всё это затянулось на долгие годы, пока не грянул мой перелом ноги… Её почти неслышная усмешка затерялась в ткани пледа: — И я всё думаю… наверное, если бы я тогда не упала и не получила травму, то высока вероятность, что мама никогда бы не рассказала мне правду. Получается, что у меня было два пути: либо остаться невредимой, но всю жизнь пребывать в неведении, либо искалечить себя, чтобы получить наконец эту горькую правду. Странно, что не нашлось какого-то третьего пути… более человечного. Но, наверное, в жизни ничего правильного не бывает. Пропуская каждое её слово через себя, Юрий даже не заметил, как начал нервно поглаживать собственное запястье, а затем сжимать его до хруста в костях. Теперь сознание мужчины медленно отплывало от настоящего, погружаясь вглубь, чтобы заново перебрать багаж памяти и сопоставить все известные факты под новым, шокирующим углом. И нужно ли говорить, что вернуться из этой пучины обратно в тёмную комнату удалось буквально ползком, цепляясь за обрывки здравого смысла? — Если честно… — сказал Юрий, потирая лоб, — то у меня это в голове до сих пор не укладывается. И ты… ты никогда раньше ни с кем этим не делилась? — Об этом не знает никто. Вообще никто. Даже самые близкие родственники. Людмила Петровна, конечно, тренировала меня с детства и знала, что я равнялась на Виктора, но и она понятия не имела о существовании истинной причины. Что говорить о Федерации… там такое лучше навсегда оставить за закрытыми дверями. Даже на уровне сплетен. — Но… что тогда насчёт Виктора? — А что Виктор? — горько ухмыльнулась Таня, перебирая потёртые, вытянувшиеся нити пледа. — Он никогда не знал и не знает о моём существовании. Тем более, он уже давно не в спорте и вряд ли интересуется миром фигурного катания… он точно не в курсе того, что есть на свете какая-то Таня Клементьева, никому неизвестная фигуристка из провинции. А мама… для него она всего лишь прошлое, история двадцатилетней давности, которую он, возможно, и вовсе забыл. В его вселенной мы цифра ноль… и ничего больше. Слова эти словно щёлкнули выключателем, и перед внутренним взором Юрия предстал образ: молодой фигурист с волосами цвета лунного серебра, в белом, словно ангел, костюме. Вот он, парит над ареной в море вспышек и развевающихся триколоров, взмывает в идеальном прыжке под голос Монсеррат Кабалье, и каждый такой прокат, без сомнений, был похож на мистерию. Сложно было бы не согласиться, что такой человек в свои звёздные годы обладал магнетизмом, способным покорить кого угодно. Да только кто бы мог вообразить, что это сияние, рассчитанное на восторг миллионов, спустя столько лет обернётся для одного человека такой запутанной историей. — Скажи… — Юрий придвинулся ближе к изголовью кровати и наклонился к Тане, понизив голос, — а как зовут твою маму? — Лена… — ответила девушка, выпуская это имя, как выпускают что-то слишком дорогое и одновременно опасное. — Клементьева Лена. Сосредоточившись, Юрий попытался вызвать из глубин памяти хоть одно упоминание этого имени в новостных сводках, хоть малейшую зацепку, что эта женщина могла пересекаться с миром Виктора. Но память упорно молчала, не выдавая ни одной знакомой ассоциации. — Занятно… — пробормотал Юрий, растерявшись от этой информационной пустоты. — А чем она тогда занималась? Рассказывала, при каких обстоятельствах они пересеклись? — Конечно, рассказывала… Но рассказала она очень и очень мало… Согласно истории, они встретились в одной из питерских библиотек. Мама тогда была студенткой, училась в этом городе и часто сидела в читальных залах, готовясь к экзаменам. И вот… в один из таких дней там же появился и Виктор. Он что-то искал, но забыл название нужной книги, а мама, оказавшись рядом, подсказала ему… Как называлась та книга, я так и не узнала, но с того момента они начали общаться. Постепенно дружба переросла в нечто большее, обычная история с обычными свиданиями… Потом карьера Виктора резко пошла в гору и, как объяснила мама, он больше не мог уделять ей время из-за бешеного графика. Так они и расстались. А уже через какое-то время мама узнала, что ждёт меня… — Таня втянула в себя воздух, пытаясь успокоиться. — И вот, спустя восемнадцать лет, результат тех отношений лежит прямо перед вами. Юрий неосознанно качнул головой, подтверждая, что принял услышанное к сведению. И в целом рассказ мог бы сойти за обычную, непритязательную прозу жизни, какая случается с тысячами людей и редко выходит за пределы личного круга… если бы не одно важное «но». Достоверность. — Тогда я не пойму один момент, — слегка растерялся Юрий. — Почему в твоих документах указано совершенно другое отчество? После этого Таня наконец подняла глаза и посмотрела прямо на Юрия, сидевшего рядом. — Всё очень просто… когда я родилась, мама просто вписала в мои документы вымышленное отчество и собственную фамилию. Видимо, не захотела даже намёком связывать меня с именем известного фигуриста… Наверное, она пыталась таким образом меня защитить. Потому что прекрасно понимала, во что это может вылиться для нас обеих, если правда всплывёт и мы захотим заявить о себе публично. А там, глядишь, и до скандальных ток-шоу вроде «Пусть говорят» было бы рукой подать… И это объяснение тоже имело право на существование, оно звучало достаточно убедительно, чтобы принять его за правду. Однако внутри Юрия почему-то продолжали метаться сомнения. Одни доводы падали, сменяясь другими, и пока что на этом поле брани властвовали лишь вопросы. — Тань… — вздохнул Юрий, наклонившись вперёд и с силой растирая виски кончиками пальцев, — я допускаю, что такая история вполне могла произойти с твоей мамой. Но ты и сама должна понимать… учитывая, что рассказ давний и не имеет под собой ничего, никаких подтверждений, кроме слов… то я, честно говоря, даже не знаю, как к этому относиться. Девушка наконец нашла в себе силы подняться на кровати, сесть на самый её край и устремить усталый взгляд на собеседника. — Юрий… Вы имеете полное право мне не верить. Потому что у меня действительно нет ничего, что могло бы доказать эту историю. У меня нет ни результатов ДНК, ни документов, ни фотографий, ни одного стороннего свидетеля, который бы подтвердил связь мамы с Виктором. Всё, что у меня есть, — это рассказ, переданный из уст в уста, и газетная вырезка. Увы… больше мне нечего вам предложить. Но… неужели внешне я вам его никогда не напоминала? Хотя бы отдалённо?.. Несмотря на полумрак комнаты, Юрий на мгновение остановился, вглядываясь в черты лица напротив. И, что тут говорить, убедительность почти перешла на сторону Тани. Если припомнить все те разы, когда он ловил себя на ощущении чего-то необъяснимого, но навязчиво знакомого, то вера в причуды генетики уже не казалась чем-то наивным. В голубых глазах девушки, в мягкой линии её улыбки и даже в отдельных жестах угадывались отголоски Виктора. Лишь волосы — чёрные, как смоль, — явно передались по наследству от матери. Но даже этот, казалось бы, весомый аргумент не мог перечеркнуть всё то, что сеяло в Юрии сомнения. — Честно? — наконец отозвался он. — Я находил сходство. И даже неоднократно… Но опять же… без доказательства родства похожие черты могут быть просто совпадением. На свете немало людей, никак не связанных кровью, но при этом похожих друг на друга. Такое тоже бывает. — Я понимаю… — опустила голову Таня, — вы можете так считать. Всё равно у меня нет больше никаких аргументов на этот счёт. — А как же мама? Неужели она не хотела чуть больше посвятить тебя в детали той истории? Таня резко замерла, осознав, что он, сам того не зная, попал в самое больное, так и не зажившее за годы место. До чего же, оказывается, непросто поднимать пласты прошлого собственной семьи… — Могу сказать только одно, — подавленно ответила она. — На любые мои вопросы мама не ответит. И я знаю это точно. После того, как она рассказала о моём происхождении, легче жить не стало… Нас с ней стала разделять целая пропасть. Мама стала более молчаливой, а я только ещё больше начала закрываться в себе. В итоге в нашем доме стало гораздо тише. Хотя и до этого мама не была особо откровенной, когда диалог касался её молодости… Но да… Я и вправду не решилась задавать ей вопросы. Потому что так было проще. Проще воспринимать Виктора как мифическую фигуру, легенду из другого мира, хранить в себе его светлый, недосягаемый образ. Можно вдохновляться им, можно любить его через фигурное катание, таким образом двигаясь вперёд… и никогда не заглядывать туда, где до сих пор слишком много вопросов и слишком мало ответов. По этой причине я до сих пор не знаю, чем он занимается сейчас, не знаю никаких сплетен и слухов о нём… Ведь если я подпущу к себе его настоящую личность… то мне будет в тысячу раз больнее осознавать, кем он для меня на самом деле является. Этот монолог буквально вытянул из Тани последние силы, и потому она вновь опустилась на подушку, натягивая плед до самого подбородка. А затем в комнате стало холоднее и тише. Не осталось ничего, кроме пустоты и того метра пространства, который разделял её и совершенно неподвижного Юрия. Ну почему? Почему так больно переживать именно его реакцию, пугающе немую и совершенно непонятную? Честное слово, любой упрёк, любая колкая фраза были бы сейчас куда милосерднее. Но Юрий, вопреки всему, был спокоен. Даже слишком спокоен. Что ж… похоже, она это заслужила. Чего ещё она, наивная, могла ожидать? Ей ведь было предначертано судьбой либо хранить молчание, либо причинять вред своей правдой… и вот, пожалуйста, результат налицо. Она ведь знала, что всё будет именно так: минута тишины, шок, за которым последует отрицание, а затем холод, который бьёт по душе, как плеть, и приносит с собой конец. А посреди этих руин оживёт лишь боль, вновь распускаясь в сердце ядовитым, колючим цветком, которому не суждено увянуть. И никакая стена, какой бы высокой и прочной она ни казалась, уже не могла удержать Таню от пересечения той черты, которую она когда-то провела. — Юрий… — позвала его девушка, уже не уверенная, хочет ли он её вообще слышать. — Извините, что задержала вас так надолго… и… Хотела сказать вам… что даже если завтра вы проснётесь и решите, что всё это был лишь бред, и захотите прекратить со мной работать… то я всё равно благодарна вам. За то, что остались. Хотя бы ненадолго. Спасибо, что… — она зажмурилась, чувствуя, как слёзы прорываются из-под век и стекают по вискам, — просто выслушали меня. Вы можете идти… Но Юрий ей больше ничего не ответил. Вокруг было всё так же тихо, соседи за стенами давно перестали разговаривать, в окнах напротив больше не горел свет, и всё это пространство медленно смыкалось вокруг Тани. Лишь в самый последний момент она услышала, как его шаги постепенно стихли, приближаясь к порогу. Не было громкого хлопка дверью — только тихий, чёткий щелчок замка. Звук окончательности. И этот звук, такой едва уловимый, отозвался в Тане невыносимой судорогой. Как там ей было сказано недавно? Один честный разговор может изменить всё? Похоже, так оно и случилось. Он уже всё изменил, буквально за считанные минуты, и повернуть назад уже никак было нельзя. Оставалось лишь принять свой поступок и дать Юрию время, чтобы осмыслить историю, которая принадлежала отныне и ему тоже. А ещё… осознать, что теперь между ними всё изменилось. Вопрос только, в какую сторону. Господи… поскорее бы укрыться от всего случившегося, исчезнуть из этого мира хотя бы на несколько часов. Спрятаться под одеялом. Выровнять дыхание. И уснуть, чтобы не чувствовать, как огромная, тёмная пустота комнаты медленно заполняется до краёв. Уснуть, чтобы не слышать собственного, прерывающегося всхлипами шёпота: — Мама… мамочка… Прости меня, пожалуйста… прости… я… не смогла сохранить наш секрет…

***

Юрий осторожно закрыл входную дверь, прислонился к ней спиной и запрокинул голову, вглядываясь в окружающую его темноту. В коридоре коммуналки уже давно царила сонная атмосфера, все жильцы отдыхали в своих комнатах, и лишь он один оставался здесь чужаком. Однако уйти отсюда он уже не мог — тело не слушалось, а сознание было сковано внезапным знанием, которое вросло в него намертво, как застрявший под кожей осколок. Всё, что он услышал, до сих пор звенело эхом в голове, вызывало гудение и ещё более сильное ощущение усталости. Теперь он окончательно перестал понимать, что с ним происходит. И уж тем более — что делать. Всё было запутанно, да настолько, что разум громко требовал сохранять хладнокровие, требовал фактов и доказательств, но сердце… оно всё равно сжималось от её слов. От голоса, в котором было слишком много надрыва, чтобы его можно было просто так отбросить. Юрий ведь отчётливо помнил, с каким трудом Таня рассказывала свою выдуманную историю на лестничной клетке и как с тем же, почти идентичным страданием говорила о том, что называла правдой. И это всё вместе раздирало его изнутри. Пусть их разделяла одна дверь, пусть между ними было всего несколько метров пространства, но Юрий всё равно чувствовал, что девушка прямо в этот момент плачет в подушку, объятая полным одиночеством. От этого осознания ему всё равно некуда было деться. Он знал, что ей было больно, понимал, что такое падение, видел, что её крылья так же истерзаны и надломлены, как и его собственные. И что теперь они вдвоём стали заложниками одной и той же реальности, пригвождёнными к своим местам её тяжестью. Но больше всего он чувствовал, что Таня, скорее всего, ни в чём не была виновата. В ней не чувствовалось того холодного расчёта, который позволил бы выдумать связь с Виктором и затем самой же в неё поверить. Если она была вынуждена столько времени лгать, постоянно сдерживая себя, то причина, вероятно, крылась в поведении матери, которое Таня могла впитывать в себя с самого детства. Яблоко от яблони недалеко падает, а значит, вероятно, все эти проблемы росли из самых глубинных корней. И если это действительно так, то становится понятной и унаследованная закрытость, и привычка к молчанию, и желание жить лишь в границах безопасных мифов. Неудивительно теперь и то, что сегодняшнее признание далось Тане с таким большим трудом. Выходило, что отныне все вопросы и неразрешённые противоречия тянулись к женщине, которую Юрий никогда не видел, но о которой уже строил слишком много предположений. А предполагал он, что одного лишь признания со стороны Елены Клементьевой было недостаточно. Сам факт, что после этого откровения она стала ещё более замкнутой и перестала отвечать на вопросы собственной дочери, вызывал серьёзную тревогу и не позволял Юрию успокоиться. Мысли обступили его со всех сторон, не позволяя сделать ни шага, пока время исполняло свой безмолвный балет, закручиваясь в вихре ускользающих минут. Юрий по-прежнему дышал урывками, ощущал спиной поверхность двери, но так и не мог решить, чего хочет больше: вернуться к мотоциклу или продолжать стоять здесь, среди темноты, словно потерявшийся идиот. И теперь уже не представлял, кем он будет ощущать себя завтра, после сегодняшнего вечера. Не знал до сих пор, верить ли услышанной истории или нет. Не понимал, как им работать с Таней после всего случившегося. Но, что было хуже всего, он целиком утратил осознание того, кем он является рядом с ней.

***

Этой ночью Елене после работы совсем не спалось. Битый час она находилась на кухне, где горел лишь приглушённый, медовый свет настенной лампы, и скользила пальцем по ленте в социальной сети в тщетной попытке отвлечься. А поводом для этого было слишком уж дурное предчувствие. После недавнего телефонного разговора с дочерью ей стало совершенно не по себе, а подобное состояние всегда предваряло неприятности в их семье. И, кажется, Елена уже начинала догадываться, какая именно беда может постучаться в дверь. Она явилась в виде вопроса от дочери, в её незнакомой, настороженной задумчивости. — В последнее время случаются моменты, когда я понимаю, что с этой тайной я стала ещё более замкнутой. И мне самой от этого не становится легче. Может быть… это с нами будет не всегда? Похоже, рано или поздно этот момент всё равно настал бы. Елена знала это слишком хорошо, чтобы удивляться. Повзрослев, человек всегда задаёт вопросы, пробует на прочность стены и ищет выход из мира, который однажды превратился для него в клетку. И кому, как не Елене, знать, что это значит. Только целиком контролировать дочь она никогда не собиралась. Да и не смогла бы, даже если бы захотела. Она всё ещё верила, что у Тани хватит выдержки и сил, чтобы не оступиться и не выдать то, что они так долго хранили вместе. Уж лучше пусть всё останется как есть, пусть тишина остаётся их формой существования, пусть они живут в этом вакууме, где нет места ни вопросам, ни чужим взглядам. Это будет намного лучше, чем допустить даже мысль, что дочь когда-нибудь хлебнёт из той же отравленной чаши, из которой когда-то довелось сделать глоток ей самой.

***

Спустя несколько часов утро наконец вытеснило тьму, пустив по краю неба прозрачно-мглистый свет, неторопливо карабкавшийся выше. Один за другим просыпались жильцы соседних комнат, за стенами поднялся знакомый суетливый гомон — плеск воды, стук посуды, смутный гул голосов, — и от этого смешения звуков Таня поморщилась в полусне, беспокойно повернулась и осознала, что сон больше не вернётся. Но подниматься всё равно пока не хотелось — куда приятнее было оставаться в неподвижности, чем вставать и снова встречать день одной. Через несколько минут, открыв глаза и привыкнув к реальности, к рассеянному свету, пробивавшемуся сквозь шторы, Таня поняла, что чувствует себя совершенно разбитой. Голова побаливала, веки припухли от невыплаканных до конца слёз, и мало того — она умудрилась уснуть прямо в одежде, укутавшись в плед, а неудобство положения отзывалось ломотой во всём теле. Но, конечно, это были мелочи по сравнению с тем состоянием, которое неотступно следовало за ней. Можно ли было винить себя за этот поступок? Можно. Но какой в этом прок, если всё уже произошло? Она сделала то, на что решилась, и теперь ей оставалось только готовить себя к новому сценарию жизни. Она всё ещё не понимала, поставлена ли в их совместной работе точка после признания или теперь придётся притворяться, будто ничего и не было. И не готовит ли ей судьба куда более суровое возмездие, чем она предполагает? Будет ли разочарована в ней мама, если узнает о несдержанном слове? Полежав с этими мыслями ещё немного, Таня поняла, что если продолжит себя накручивать, то наверняка в этом болоте страха и увязнет. Нужно движение. Любое. С этими мыслями, больше похожими на приказ самой себе, Таня с трудом оторвала голову от подушки и глубоко зевнула, потирая глаза. Но стоило ей поднять руки и, разворачиваясь, потянуться, как спину защемило от неудобной позы, а взгляд резко наткнулся на нечто непредвиденное. На то, чего не должно было быть у её маленького обеденного столика. На то, что вырвало у неё сердце из груди ужасом, а затем вогнало обратно бешеным стуком. Она увидела… спящего Юрия.