Время и Стекло

За окнами стемнело окончательно, мокрый асфальт парковки мерцал теперь жёлтыми пятнами фонарей, разбегавшимися в разные стороны по влажной глади. Иногда редкие машины, проезжая мимо, разрезали эту поверхность белыми лучами фар, и тогда отражения на секунду оживали, дрожали, ломались, но тут же снова успокаивались. Только тонкая полоска света, пробивавшаяся из-под жалюзи, выдавала случайному наблюдателю, что в тренерской до сих пор кипит работа — разбор архивных записей не прекращался ни на минуту. К счастью, спешить было некуда: до планового обхода охраны по всему зданию Ледового Дворца оставалось ещё около двух часов, а значит, Юрий и Таня могли позволить себе не торопиться и спокойно завершить просмотр, не думая о том, что их могут прервать. И пусть количество отсмотренных программ пока не впечатляло, качество найденного с лихвой это компенсировало — в этом архиве, который по праву можно было назвать кладбищем забракованных когда-то идей, далеко не все из номеров были мертвы. — Смотри, вот эту связку с заходом можно адаптировать, — комментировал Юрий, указав на экран, где застыл кадр с прокатом одного из учеников Фельцмана. — А вот следующий фрагмент интересен тем, как именно музыка накладывается на движение. Здесь есть пластическая цельность, практически идеальное попадание в ритм. Если мы грамотно выстроим переходы, свяжем всё в единую нить и добавим акценты в нужных местах, будет выглядеть очень зрелищно, гарантирую. — Согласна, но мне есть ещё что добавить, — кивнула Таня, старательно записывая за мужчиной каждую мысль, хотя почерк в блокноте становился всё более неразборчивым из-за недостатка энергии. — Мне на предыдущей записи очень понравились дорожки, они просто потрясающие — я бы их непременно включила в короткую программу. А для произвольной оставила бы ту комбинацию вращений, которую использовала… — она замялась, наморщив лоб, — как же её звали-то… Мира Бабичева? — Мила Бабичева, — поправил с лёгкой улыбкой Юрий, возвращаясь на стул и устраиваясь напротив Тани. — На предыдущей записи у неё действительно классная программа. Жаль, конечно, что с ней Мила так и не выступила. Но, зная Фельцмана, я вообще не удивлён, что программа отправилась в утиль. — Понятно… — пробормотала Таня. — Судя по всему, требовательности ему было не занимать, раз столько хороших номеров осталось в тени. — Отчасти да, но, насколько я помню, программы могли сниматься по самым разным причинам. Помнишь, мы смотрели прокат Поповича, самый первый диск? Я точно помню, как этот номер ставили при мне. Но потом по личным обстоятельствам Гоша ушёл на временную паузу, а когда вернулся, программу использовать уже не захотел, решил начать с чистого листа. Да и другие случаи были: какие-то номера снимали из-за травм, какие-то не проходили по критериям Федерации на тот момент, хотя сейчас выглядели бы вполне уместно. В общем, причин масса, и далеко не всегда было дело в жёсткости Фельцмана. — И тем не менее, — вздохнула Таня, — мне одного раза столкнуться с ним было вполне достаточно. Наверное, я бы никогда не ужилась с таким тренером. Как вы все его вообще выдерживали? — Спорт высоких достижений, — пожал плечами Юрий с философским спокойствием. — Пока не отмучаешься — результата не будет, это аксиома. Хотя… скажу честно, бросить всё на полпути с таким тренером, как Фельцман, даже мне очень хотелось. Не раз и не два. Но ты просто никогда не работала с его бывшей женой. Прима-балерина Большого в прошлом. Вот так, как она контролирует твою пластику у станка, не умеет никто. — Что, та ещё жуть? — В точку, — усмехнулся Юрий. — Ох, тогда я рада, что не успела застать их двоих на службе. Хотелось, конечно, сказать, что ей во многом повезло со всеми наставниками, которые у неё были, в том числе и… Подумав об этом, Таня едва не прикусила язык и, смутившись собственных мыслей, поспешно принялась отыскивать в коробке новый диск среди прочих для просмотра, лишь бы не встречаться взглядом с Юрием. А ведь когда-то она называла его ледяным чурбаном и была в этом утверждении уверена… — Вот ещё хороший прокат, — услышала вдруг Таня и, подняв голову, обнаружила, что мужчина, как и прежде, изучал записи. — Посмотри, как выстроен каскад: заход без лишних движений, чёткая группировка на каждом обороте и главное, обрати на это внимание… — он на мгновение замолчал, давая ей возможность всмотреться в экран, — выезд сделан так чисто, что даже не верится, что это рабочий прокат, а не соревновательный. Такого уровня нам и нужно добиться. — Угу… Возьму этот фрагмент себе на заметку, — кивнула девушка, возвращаясь к перебору дисков в коробке и перекладывая их с места на место уже почти на автомате. А потом неожиданно зевнула, чем заставила мужчину сразу обернуться и осторожно посмотреть на неё. — Устала? — голос Юрия прозвучал мягче обычного. — Может, на сегодня закончим? Всё равно мы очень много сделали, больше чем я рассчитывал. Лучше продолжим завтра со свежей головой. — Ну, давай ещё парочку дисков глянем, и пойдём, — сказала Таня, хотя это было вовсе необязательно — сил уже почти не осталось, да и материала они действительно собрали достаточно. Она сама не поняла, почему решила предложить ему задержаться ещё немного. Какая-то неясная, неуловимая причина толкнула её на эти слова — не то внутреннее чутьё, не то просто нежелание завершать вечер. Но когда Юрий всё же согласился на короткий просмотр, и буквально через минуту после запуска видео на экране появились первые кадры, стало ясно: интуиция девушку не подвела. — Серьёзно? — в некотором замешательстве прошептал Юрий, прикладывая ладонь ко лбу. — Чёртов старик… успел всё-таки компромат сделать. Но, наверное, больше, чем он, смутилась сама Таня, стоило ей взглянуть на старую запись, мелькнувшую на экране. А там было от чего растеряться. На экране юный Юрий, ещё без намёка на ту суровость, что появилась позже, с сосредоточенным лицом выделывал сложную дорожку шагов. Невооружённым взглядом угадывалось, что движения его пока были угловаты, недоставало той плавности, что оттачивается лишь годами упорного труда, однако азарт и непокорное упрямство светились в каждом его движении. Те же самые эмоции Таня разглядела в нём когда-то, изучая опубликованные прокаты Юрия. Но когда подросток на экране, нелепо оступившись на выезде, тут же вскочил и с удвоенным ожесточением бросился повторять элемент заново, девушка не сумела сдержать улыбки. — Ты здесь такой… — подбирая более корректное слово, запнулась она. — Пришибленный? — вздохнул Юрий, провалившись в неловкость с иронией одновременно. — М-да… мне здесь около четырнадцати, а характер был ещё тот, сам вижу. Фельцман тогда говорил, что из меня или чемпион получится, или я когда-нибудь расшибусь об лёд из-за собственного бешенства. Но я всё равно в толк взять не могу, откуда вообще взялась запись программы… Я думал, что её вообще нет в архиве. Он говорил это, а сам смотрел на экран так, словно перед ним проплывала не его давняя программа, отвергнутая когда-то тренером, а бесплотная тень его собственной юности. И в каком-то смысле так оно и было. А в телевизоре тем временем подросток, закончив наконец штурмовать неподатливый элемент и тяжело дыша, подъехал к бортику, где стоял Яков с секундомером в руках. Старик что-то резко сказал, и юный фигурист понурил голову, хотя по движению губ можно было разобрать: он что-то бормочет в ответ, явно пытаясь отстоять себя перед наставником. — Интересно, что ты ему высказал? — чуть заметно дёрнула уголком губ Таня. — Наверное, то, что хочу наконец прыгать четверные, — хмыкнул Юрий. — В четырнадцать мне их запрещали делать — из-за высокой нагрузки, что мне ещё рано подобное вытворять, организм не окреп и всё такое. Но, как видишь, я всё равно их делал, чего бы мне это ни стоило. При воспоминаниях об этом ему вдруг стало немного не по себе. А потом настала очередь осознать истину: люди слишком быстро забывают пламя своих порывов, позволяя искре былого ребячества потонуть в сосредоточенности и строгости зрелых лет, а затем и вовсе превращаются в зеркальное отражение тех, чья власть когда-то казалась совершенно несправедливой. Юрий не стал исключением: однажды и он, став тренером, ступил на эту скользкую дорожку и начал сражаться с себе подобными мятежниками, в том числе — когда-то с Таней. И хотя теперь это лишь страница перевёрнутой главы, неприятный осадок от узнавания остался. А вот Таня, не в силах оторвать взгляда от юного Юрия на записи, вновь убедилась в том, что в судьбах спортсменов есть нечто общее, что не зависит от времени и места. В деталях, в обстоятельствах, в именах тренеров и названиях школ — да, они разнятся, порой до неузнаваемости. Но сама суть — этот вечный бег по кругу падений и подъёмов, — всегда повторяет одни и те же очертания. — Кажется, нам уже точно пора сворачиваться, — утомлённо сказал Юрий, выключая телевизор и бережно извлекая диск из проигрывателя. — Мы и так превысили все лимиты. — И правда, — тихо подтвердила девушка, склоняя голову и медленно укладывая диски в коробку. Но даже когда они собрались, выключили свет в тренерской и поспешили по уже полутёмным коридорам к выходу, Юрий неожиданно остановился у стеклянной двери, будто вспомнив нечто важное. — Мы что-то забыли в кабинете? — уточнила Таня, заметив, как мужчина пристально вглядывается в стену дождя, подсвеченную дрожащим светом фонарей. — Нет, — качнул головой Юрий. — Я просто думаю, что тебя всё-таки стоит подбросить до дома. А то… кого только не носит в такое время в переулках. Ощутив, как сердце вдруг сделало резкий, ничем не объяснимый скачок в груди, Таня поняла, что не сможет спорить с его решением. И уж тем более не отважится задать себе вопрос, почему она, имея полную возможность добраться самостоятельно, вдруг уступила Юрию без единой попытки отказать.

***

Однако, расставшись после встречи, этим вечером они всё равно оставались в плену работы. В съёмной комнате Таня по-прежнему подбирала музыку для прокатов, зарывшись в одеяло так, что со стороны казалась небольшим, светящимся изнутри коконом. Юрий же тем временем обосновался в своей квартире: вытянувшись на кровати, он с головой ушёл в архив на ноутбуке, методично сменяя диски во внешнем дисководе. А рядом, свернувшись пушистым клубком, покоилась его верная кошка, которая лишь изредка нарушала безмолвие, сонно поводя ухом. Дремота уже подступала, но ни мужчина, ни девушка не позволяли себе сдаться — слишком многое было поставлено на карту в их общих усилиях. Ещё около полуночи они сопротивлялись желанию закрыть глаза, надеясь переплавить забытое прошлое в яркое будущее. Только вот иногда, посреди работы, каждый из них вдруг заходил в совместный чат без всякой видимой причины. А затем, ловя себя за этим занятием чуть ли не в двадцатый раз за вечер, они почти синхронно сворачивали диалог и устало выдыхали. Оба были онлайн, оба это знали, и всё же присутствие в виде этой маленькой зелёной точки напротив аватарки, вместо того чтобы успокаивать, лишь добавляло странного напряжения. Откровенно сказать, оно никуда не исчезло даже с наступлением нового дня — просто совместная рутина худо-бедно замаскировала это состояние. Пока Таня выполняла в спортзале комплекс упражнений, предписанный врачом для восстановления колена, Юрий снова погрузился в просмотр архива. И так продолжалось до тех пор, пока девушка наконец не появилась в дверях тренерской со спортивной сумкой в руке. Одно мгновение тишины, одна мимолётная вспышка воспоминания о вчерашнем, и оба дружно сделали вид, что никакой слежки за онлайн-статусом не было. А затем так же синхронно вернулись в привычную рабочую круговерть. — Итак, у нас осталось ещё немного дисков, — устало произнёс Юрий спустя час, когда в коробке оставалось чуть меньше четверти ещё не просмотренного материала. — Думаю, где-то через неделю мы сможем начать собирать программы из отобранных набросков, сводить элементы с музыкой. Ты как раз будешь заниматься хореографией в зале, а когда нога придёт в норму, тогда уже и лёд подключим. — Могу выйти в зал хоть завтра, — согласилась Таня, протягивая Юрию очередной футляр. — Не хочу терять время зря. Да, кстати… хотела кое-что уточнить. Если я попаду на новый сезон, мы ведь сможем потом корректировать программы уже в процессе? — Если не будет осложнений — конечно, сможем. Но сначала эти номера нужно показать комиссии, а уже потом по ходу дела решать, что и где стоит доработать. — Тогда всё должно пройти гладко… если, конечно, я сумею за два дня определиться с музыкой. Но зато я вчера поняла, как именно нужно связать программы с моей личной историей. — Расскажешь, если не секрет? — улыбнулся Юрий, останавливая запись проката и поворачиваясь к девушке. — Ну… после всего, чем я с тобой поделилась, это вряд ли можно назвать секретом, — с усмешкой произнесла Таня, но тут же осадила себя, возвращая голосу серьёзное звучание. — Когда я вчера укладывалась спать, меня вдруг накрыло воспоминание о том, что помогало мне засыпать в детстве. Это была колыбельная, которую мне напевала мама. Помнишь, я рассказывала, что она любила сочинять стихи? Вот именно эту песенку она придумала для меня и потом часто исполняла под гитару. — Под гитару? — переспросил Юрий, приподняв брови. — Вот это сюрприз. Твоя мама, оказывается, и впрямь творческий человек. — В какой-то степени, если учесть, что это было очень давно, — с явной задумчивостью ответила девушка. — Но сейчас это не так существенно. Главное — те эмоции, которые я испытывала, когда слушала колыбельную. Слова я помню очень смутно, да и спрашивать у мамы сейчас не хочу, но… мне всегда казалось, что эта песня несёт в себе частицу чего-то по-настоящему важного. Наверное, мама вложила в неё собственную историю, и именно поэтому мотив колыбельной до сих пор живёт во мне. Вот и я хочу добиться такого же отклика от музыки, которая будет звучать весь сезон. Мне важно, чтобы она резонировала не только со мной, но и находила отклик у зрителей, запоминалась им. В идеале, чтобы надолго… Она сразу представила маленькую себя, прижимающуюся к матери, пока та ласково напевала, перебирая струны и создавая ту самую мелодию, от которой на душе становилось чуть теплее. А Юрий, выслушав историю девушки, отреагировал одним слабым движением губ. — В таком случае придётся ускориться, — сказал он. — Поиск нужной мелодии может растянуться надолго, а контрольные прокаты откладывать не станут. Но я уверен, что мы справимся. Мы обязательно найдём то, что нужно. Судя по тому, как в ответ на его слова Таня улыбнулась и смущённо отвела взгляд, они попали прямо в цель. Правда, смущать её Юрий вовсе не планировал — так вышло само собой. Хотя сам мужчина, похоже, не был готов к тишине, повисшей после его фразы, и поспешил занять себя работой, чтобы заполнить паузу хоть каким-то делом. Но довести задуманное до конца не успел: едва рука потянулась к коробке за очередным футляром, чтобы запустить новую запись, как входная дверь отворилась, и в проёме, окаймлённая тусклым коридорным светом, возникла фигура Александра Пономарёва. — Доброго дня всем трудящимся, — с улыбкой произнёс вошедший, окидывая тренерскую удивлённым взглядом. — Я смотрю, вы тут уже вовсю прокаты смотрите. Чудно, чудно. Ну что, Татьян, рассказывай, как дела? Что-то давненько я с тобой не общался. С ногой-то всё хорошо? — Здравствуйте, Александр, — сдержанно кивнула девушка. — В принципе, всё в порядке. Нога лечится, программы создаются, жаловаться не на что. Особо и рассказывать-то нечего. Если учесть, что последняя фраза была из разряда тех, что называют ложью во спасение, Юрий, как главный свидетель недавних событий, едва остановил себя, чтобы не усмехнуться. Впрочем, судя по выражению лица Тани, она боролась с тем же желанием. — Понятненько, — почесал затылок Александр. — У меня тоже всё более-менее, девчонки мои вовсю тренируются, мы тоже начнём скоро программы делать. У нас в Ледовом, кстати, появится на днях хореограф-постановщик, работать будет и с нами, и с вами, чтобы отшлифовать номера к началу сезона. А вообще, если честно, я к тебе шёл, Юра. Хотел тебя на несколько минут увести, поговорить нужно. — Почему же сразу увести? — недоуменно взглянул на него Юрий. — Поговорить можно и здесь, Татьяна мешать нам не будет. — Поверь, это стоит обсудить с глазу на глаз, — многозначительно произнёс коллега, и сразу стало понятно: в его словах кроется некий подвох. — Ладно, сейчас выйду, — с ноткой подозрения в голосе отозвался Юрий и, обернувшись к девушке, сказал перед уходом: — Тань, ты пока без меня диски посмотри. Если что-то интересное попадётся, потом покажешь. Надеюсь, я ненадолго. — Договорились, тогда сразу приступлю, — кивнула Таня и, как только за двумя мужчинами закрылась дверь, принялась разбирать содержимое коробки. Но вдруг, когда пальцы наткнулись на пластик футляра с почти нечитаемой подписью «Неиз…ое. 2006», в мыслях проскочил снова тот эпизод, когда она столкнулась с Фельцманом и почему-то зафиксировала в голове данную строчку, как зарубку на память, сама не зная зачем. И теперь, похоже, настал черёд самостоятельно изучить всё, что хранилось на этом диске, пока в тренерской никого не было, кроме неё самой.

***

— Так, и что за необходимость в приватности? — поинтересовался Юрий, завернув с коллегой за угол пустующего коридора. Неясность ещё оставалась, и, казалось, не должна была беспокоить, ведь ничего определённого пока не случилось. Но когда Александр, вместо того чтобы объяснить причину своего визита, просто прислонился к стене и устремил взгляд в сторону, атмосфера внезапно стала натянутой. — Не хотел говорить это при Татьяне, — тихо проговорил он. — Потому что разговор касается вас обоих напрямую. Сказать, что из-за этих слов у Юрия едва не перехватило дыхание, — значит не сказать ничего. Такого поворота он не ожидал. Настолько не ожидал, что его обычно бесстрастное лицо дрогнуло, и на нём мелькнуло нечто такое, чего он ни за что не позволил бы себе на публике, имей он хотя бы секунду, чтобы подготовиться. — В… в каком смысле «напрямую»? — Ты, главное, не пойми меня превратно. И сразу на дыбы не вставай. Просто несколько дней назад я гулял с женой и сыном по набережной, случайно заметил вас с Татьяной на Стрелке. И, насколько я понял, это было не совсем рабочее мероприятие. Воспоминание захлестнуло Юрия сразу, и он мгновенно увидел перед глазами всё, что тогда было: пробуждение за столом, неловкий разговор в коммуналке, обсуждение непростой, запутанной темы, которую они тогда так и не разрешили до конца, долгие прогулки, восстановление сил и разговоры вплоть до вечера. Неудивительно, что у всего этого нашлись свидетели, о чьём присутствии они не подозревали. — Не понимаю… — нахмурился он. — В этом есть какая-то проблема? — Ну, лично я никаких проблем не вижу, — заверил Александр. — Девушке восемнадцать лет, вы оба взрослые люди, наверняка могли тогда в неформальной обстановке обсуждать какие-то важные вопросы. Я могу это понять и без лишних пояснений. Но… ты же прекрасно знаешь, что есть такие люди, которых в народе «крысами» величают. Увидят что-то, нафантазируют себе бог знает что, а потом позвонят в Федерацию с «обеспокоенностью» о моральном облике тренерского состава. А там начнётся проверка, подтянется высшее руководство, особо тревожные родители, твои поклонники, которые тебя не забыли, в конце концов, — и пойдёт-поедет. Потом и вовсе скажут, что тренер с подопечной занимаются совсем не тем, чем положено, да ещё и в разгар подготовки к сезону. Понимаешь, о чём я? — Я-то тебя понимаю, Сань, — с уже заметно упавшим настроением обронил Юрий. — Но и я прекрасно отдаю себе отчёт, кто я по профессии, что входит в мои обязанности и за что в Федерации меня точно не погладят по голове. Будь я идиотом, в тренерстве и дня бы не продержался. Но мне хорошо известны эти прописные истины. — Заметь, я тебя ни в чём не обвиняю, — мягко сказал Александр, увидев его замешательство. — И Татьяну тоже. Просто, поверь, я давно работаю здесь и знаю, как эта система устроена. Сам видел, как одного такого звонка хватило, чтобы тренера со стажем сняли с соревнований до выяснения обстоятельств. Разбирали ситуацию с пострадавшей около полугода. В итоге, правда, ничего не нашли, но пятно на репутации той спортивной школы осталось. Повторюсь: я не затем тебя позвал, чтобы читать мораль. Просто хочу сказать, чтобы ты был очень аккуратен с такими разговорами вне тренировок. Вне зависимости от того, кого ты сейчас ведёшь к сезону, это правило действует постоянно и негласно. Тренер отвечает за многое, но прежде всего — за собственную честь в глазах окружающих. А мы с тобой находимся под тем же вниманием, что и наши спортсмены. Может, даже под более пристальным, чем они. Надеюсь, ты это осознаёшь. Сделав глубокий вдох, Юрий всеми силами сдерживал себя, чтобы не сорваться на резкость или, того хуже, пуститься в оправдания. На мгновение в груди стало тесно, дыхание будто бы натолкнулось на преграду изнутри, и воздух пришлось буквально продавливать, возвращая себе утраченное самообладание. Но в конечном счёте, не имея сил на попытки обелить ситуацию, мужчина ограничился дежурными фразами: — Всё, что ты сказал, я целиком понял. Приму к сведению. И… наверное, мне уже пора. Спасибо, что предупредил. — Да не за что, всего лишь помощь коллеге, — похлопал его Александр по плечу. — Давай, увидимся. Тебе, кстати, большой привет от моего Евгеши. Видать, ты ему тогда очень понравился. — Вот как? — Удивившись, что малыш до сих пор помнит о нём, Юрий слегка улыбнулся. — Ну, тогда передавай ему от меня тоже большой привет. Однако этот поистине трогательный момент не мог затмить всего, что было сказано прежде. Более того, когда Александр наконец ушёл по своим делам, Юрий, оставшись наедине с эхом услышанного, вдруг осознал, что всяческие попытки обмануть себя, увы, успехом не увенчались.

***

Когда диск, датированный 2006-м годом, запустился, выдавая один за одним черновые программы, Тане показалось, будто она уже не изучает уникальный материал, а занимается переливанием из пустого в порожнее. Причём, уже второй день. Всё, что можно было найти необычного, давно осело в блокноте, строчки заполнились до самых полей, и ничего яркого среди архива так и не обнаруживалось. Вполне можно было прекратить просмотр, признать работу выполненной и выдохнуть, но чувство ответственности, въевшееся в характер, обязывало досмотреть содержимое диска до конца — мало ли что ещё может всплыть в последних минутах, мало ли какая деталь ускользнула от усталого взгляда. Но, признаться, пока на экране мелькали юные спортсмены, Таня периодически сбивалась с рабочего процесса. Чаще всего это случалось, когда она, не замечая собственной улыбки, вдруг понимала, что запоминает не очередную программу неизвестного фигуриста, а ту, где был Юрий-подросток, живой и неистовый, бросающий вызов всему миру и легко исполняющий четверные, которые мало кому были под силу. И каждый раз, когда посреди этих всплывающих образов следовала перебивка, а экран с треском возвещал о смене записи, Таня мотала головой, стряхивая с себя мысли, что цеплялись к ней, как надоедливый репей. Зачем… ну зачем она вообще думает об этом так некстати? Этот вопрос преследовал её уже не первый день, но она, кажется, всеми силами избегала встречи с самой собой, лишь бы не копаться в этом. Достаточно было просто убедить себя, что их команда стала более дружной — в известной степени, разумеется, — и именно поэтому их общение теперь сделалось теплее, а отношение друг к другу, само собой, изменилось. Так ведь? — Чёрт, Таня, да соберись ты уже… — с досадой прошептала она и прибавила громкости с помощью пульта, надеясь, что музыка вытеснит из головы мысли-паразиты. На удивление, метод частично, но сработал. Под усиленный звук, заполнивший пространство, было легче заставить себя сосредоточиться на заполнении страниц, время от времени поглядывая на экран, чтобы не упустить ничего важного. Через силу, с той самой упрямой настойчивостью, что когда-то помогала ей вставать после падений, Таня смогла себя вернуть к работе: досмотреть пару невыносимо скучных прокатов, где движения были пресными, а музыка будто под копирку, перечитать написанное, кое-где подправить, кое-где дописать, и, наконец, перейти к последней записи на диске, после которой уже точно можно будет выдохнуть. Но… не тут-то было. Сначала на экране царствовала полная тьма, но постепенно, секунда за секундой, она начала растворяться, уступая место долгожданному видео. На нём обозначился пустой каток, залитый ярким светом, и послышалось отдалённое эхо музыки, которую девушка никак не могла определить, даже прислушиваясь изо всех сил, — звук был приглушённым, искажённым, будто доносился из-за стены. Только сам прокат всё не начинался, фигуриста не было видно в кадре, и Таня уже было подумала, что кто-то случайно снял одну ледовую площадку без самой программы. Возникло намерение поскорее перемотать фрагмент, но… уже через секунду случилось то, от чего девушка мгновенно остолбенела, а кончик ручки замер над блокнотом, повиснув в сантиметре от бумаги, так и не коснувшись её.

***

Остановившись у двери, ведущей в тренерскую, Юрий ощутил, как скованность, возникшая после разговора с Александром, снова проникает в тело, приказывая контролировать слова, действия и любые реакции. Бесследно подобные дружеские предостережения не исчезают, а если они к тому же напрямую связаны с репутацией — тем более. Он осознал, что действительно стал неосторожен в дистанции с Татьяной, хотя всё можно было объяснить обстоятельствами, в которых никак нельзя было обойтись без нарушения границ и без взаимной помощи в трудную минуту. Но теперь, оглядываясь на всё случившееся, стало непонятно, на каком моменте стёрлась та самая черта между рабочим и личным. И почему он, зная все возможные последствия, не мог просто взять и провести её заново. В любом случае, сейчас это неважно, подумал Юрий, стараясь придать этой мысли как можно больше убедительности. Он в состоянии отодвинуть решение этого вопроса на потом, приложив силы к более глобальным целям. Наверное… Однако, когда это «наверное» впилось в мозг острой занозой, мужчина мысленно выругался и одним рывком открыл дверь, возвращая себя в атмосферу работы… которая вдруг заменилась чем-то другим, едва он переступил порог. Первое, что он увидел, замерев у входа, — это Таню, которая сидела напротив телевизора, совершенно не двигаясь. В холодном свете, исходящем от экрана, её лицо казалось слишком бледным, черты заострились, глаза были широко раскрыты, а пальцы, побелевшие на сгибах, непроизвольно стискивали на весу гелевую ручку. Выглядело это так, будто девушка вместо архива наткнулась на мистическое видео, из которого, по законам фильмов ужасов, должна выскочить какая-нибудь бабайка. Юрий даже решил пошутить над этим, чтобы разрядить обстановку, сбить необъяснимое напряжение, что вдруг начало заполнять комнату. Но когда взгляд случайно наткнулся на экран телевизора, где продолжала идти злополучная запись, реакция в виде ступора не заставила себя ждать, как если бы Юрий, войдя в комнату, заразился тем же вирусом, что и Таня. Этого не должно было существовать. Такой записи, со стёртой этикеткой, спрятанной глубоко в чужом архиве, забытой, похороненной, не должно было быть. Но оно, вопреки всем мыслимым и немыслимым правилам, существовало. Это не должно было внушать страх. Но теперь страх этот сделался невыносимым, пугая с особой, прежде неведомой силой. И даже если бы однажды объявился свидетель, который заявил бы, что подобное всё же когда-то сохранили на диск, что перед ними не галлюцинация и не дефект монтажа, — ни Юрий, ни Таня не смогли бы принять это за истину. Только отныне пришлось поверить своим глазам, что на экране, в этом неровном, мерцающем свете, кружился молодой Виктор. И он был не тем, каким всегда казался. Он существовал на этой записи иначе, с движениями резкими, грубыми, пылающими, почти необузданными, не имеющими ничего общего с той элегантностью, которая демонстрировалась на всех официальных записях. Но тяжелее всего было поверить своим ушам, поверить до конца, без малейшей оговорки, — именно там, в звуке, перечёркивающем всё их прежнее знание об этом человеке, реальность распадалась на части. Ведь музыка, под которую Виктор исполнял свою программу и которая, очевидно, так никогда и не увидела света, оказалась рок-музыкой.