Время и Стекло

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула? Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?

Иосиф Бродский — Не выходи из комнаты

В детские годы Тане довелось увидеть по телевизору голливудский фильм под названием «Матрица», и в нём ещё совсем молодым блистал в главной роли Киану Ривз. Уже тогда смышлёная девочка понимала, что всё происходящее на экране — не более чем вымысел, красивая фантастика, которой в настоящей жизни не случается, подобно тому как не существует ни летающих тарелок, ни тайных городов, укрытых глубоко под землёй, да и призраков, если уж говорить начистоту, тоже не бывает. Однако то, что она обнаружила сейчас, в этой комнате, заставило её ощутить себя никем иным, как тем самым Нео, который впервые увидел зелёные знаки, бесконечными струями текущие по стенам реальности. Только в Танином случае вместо математических письмен возникли совсем иные стихии. Там зазвучали гитарные переборы, глубокие басовые линии, рассыпались дробные удары барабанов, и всё это звуковое полотно наложилось на движения, которые были узнаваемыми и одновременно совсем чужими. Едва она это услышала, узрела, впитала в себя, краешком сознания вспоминая о том, что выбрала точно такое же музыкальное направление, родилась шокирующая догадка: совпадением здесь и не пахло. Но разум упрямо отказывался в это поверить. Таня никак не могла вообразить и даже допустить, что Виктор когда-либо использовал рок-музыку для своих прокатов — для его утончённого образа подобное решение выглядело совершенно несвойственным. Свято уверенная в том, что рядом с этим человеком не могло находиться ничего, кроме возвышенности, идеальных классических линий и чего-то такого, сравнимого разве что с ангельским танцем на острых лезвиях, она столкнулась с неопровержимым доказательством обратного. Запись, хранившаяся на диске почти два десятка лет, прямо сейчас свидетельствовала: это было частью его замыслов. И Таня, сама того не осознавая, в ходе работы отыскала то, что Виктор когда-то почти довёл до воплощения. То, что так и не увидели судьи, не заметили зрители, чего не коснулись лучи софитов, не запечатлели объективы камер, не облекли в слова комментаторы. Всё это просто лежало в коробке мёртвым, никому не известным грузом до той самой минуты, когда её руки извлекли диск из футляра. — Тебе когда-нибудь Фельцман рассказывал об этом прокате? — шёпотом спросила она у Юрия, и в ту же секунду напомнила ему зрителя, который смотрит на опасный цирковой трюк под куполом, захватывающий и лишающий воли к движению. — Никогда… — последовал столь же тихий ответ мужчины. Он сидел, подавшись вперёд, уперев локти в колени, а его лицо выдавало крайнюю степень изумления. — Даже больше: у меня сейчас случился когнитивный диссонанс из-за этого. — Аналогично, — кивнула Таня и слегка приглушила звук пультом, хотя запись на экране уже прокручивалась в десятый раз, причём оба сидящих в тренерской этого не замечали. Настолько медленно увиденное соизволяло догнать их сознание. — Знаешь, с чем это у меня лично ассоциируется? — вставил Юрий после того, как прошло ещё несколько минут безмолвия. — С циклом Джорджа Мартина. — А… — нахмурившись, протянула Таня. — Я, конечно, слышала про его книги, но не совсем улавливаю, к чему ты ведёшь. — Ну, если говорить по-простому… нам только что разыграли «Песнь Льда и Пламени» во всей красе. — Ах, вот о чём ты… Мне бы в голову не пришло провести подобную параллель. Но… — она будто запнулась о собственное воспоминание, не отрывая взгляда от застывшего кадра, — похоже, это и есть тот самый прокат, после которого родился стиль противоположности. Непонятно только другое… почему программа была забракована? И почему Виктор больше никогда не возвращался к такому стилю? — Самому интересно ответить на этот вопрос… Выглядел бы черновик неубедительно, я бы даже не задавался вопросом, почему его забраковали. Но этот номер… в том-то и дело, что он выглядит как триумфальный. А в итоге… — … он оказался в числе навсегда забытых, — закончила за него Таня упавшим, едва слышным голосом. Но это всё равно казалось Юрию чем-то совершенно нереальным, потому что он, как и многие из окружения Виктора, отлично знал его творческую натуру, как знал и то, что фигурист никогда бы добровольно не отказался от возможности показать миру такой прокат. Он бы из кожи вон лез, но сражался бы за своё выступление до самого конца. А если добавить к этому тот факт, что многие свои постановки, не считая детских, Виктор создавал самостоятельно и почти никогда не прислушивался к указаниям наставников в вопросах художественной составляющей, то вся эта история начинала выглядеть крайне странно. Тьма уже успела окончательно опуститься на экран, проигрыватель вернул диск с записями обратно, а двое в комнате всё так же не проронили ни слова, застыв в неподвижности и глядя лишь вперёд, где на тёмной, зеркальной поверхности телевизора блуждали их собственные отражения. И даже после того, как последние отблески картинки растаяли, казалось, что в этих мерцающих силуэтах будто бы по-прежнему жил и двигался молодой фигурист, снова и снова исполнявший свои невероятные, охваченные пламенем комбинации под мощную силу рок-сопровождения. Сопровождения, сотканного из страсти, бунтарства и головокружительной красоты… из-за которой по девичьей спине, от самого позвоночника к лопаткам, пробежали горячие мурашки. Именно тогда Таня отчётливо поняла — такую музыку она не слышала никогда в жизни. Однако открытие, сделанное ею в следующий миг, оказалось неизмеримо важнее — композиция достигла её сердца, проникла внутрь именно так, как и должно было: через полное внутреннее созвучие, через озарение, что в этих звуках уже от начала и до конца выстроена целая история. Какой именно она была — пока оставалось тайной, покрытой мраком, но одного лишь понимания, что она неразрывными нитями связана с Виктором, хватило для решения. — Для одной из своих будущих программ я бы выбрала именно эту музыку, — заявила Таня, поднимаясь со стула. — И ты остановилась на ней окончательно? — без прежней строгости, а с мягким пониманием уточнил Юрий. — Очень на это рассчитываю. Потому что тут есть одна проблемка… — она протянула ему диск, одновременно указывая на скромную, еле различимую подпись на нём. — Когда мы с тобой разбирали архив, я успела заметить, что на футлярах нет совершенно никаких подробностей. Ни названий программ, ни пометок о том, какая именно музыка звучит в каждом прокате. Только год, когда это было создано, и больше ничего. — Ну… Оно и понятно, — пожал плечами Юрий. — Это же личный архив Фельцмана, он этот каталог для себя в первую очередь составлял, для своего удобства. Если бы речь шла об официальном хранилище, там, разумеется, всё было бы разложено по полочкам: и даты, и названия, и сопроводительные документы. А тут, выходит, мы теперь сами должны всё это распутывать. — М-да уж, ребус так ребус, — с протяжным выдохом произнесла Таня, однако было заметно, что это обстоятельство нисколько её не расстроило, а напротив, лишь подхлестнуло к дальнейшим действиям. Она повторно запустила видеозапись и, придвинув телефон вплотную к динамику, активировала специальное приложение, которому предстояло выявить исполнителя и точное название звучавшей композиции. Юрий тотчас видел, как горят её глаза, как пальцы в нетерпении барабанят по столу в такт музыке, и понимал: ничего удивительного в случившемся не было, если разобраться как следует. Она вновь сделала выбор в пользу Виктора, хотя, как ни странно, определилась с рок-музыкой для себя намного раньше, ещё не подозревая о том, что чемпион мира когда-то уже ходил этой же дорогой. Так что же это тогда было? Мистика, необъяснимая игрой случайностей? Интуиция, которая шепчет ответы прежде, чем разум успевает их осмыслить? Невольное повторение чужой судьбы, когда два человека, разделённые временем, вдруг сходятся в одном и том же музыкальном решении? Или же всего лишь роковое стечение обстоятельств, на которое когда-то давно повлияли принятые кем-то выборы? Пространства для размышлений здесь открывалось хоть отбавляй, но Юрий в этом многообразии уловил только одно: загадка, которую хранил в себе этот архив, внезапно, словно искра, упавшая на сухую траву, разожгла в Тане огонь познания. А если уж её что-то волновало, она не умела отступать — так хорошо он успел изучить её характер. — Вот засада… — шикнула девушка, заново нажимая на кнопку распознавания. — Уже в четвёртый раз пытаюсь определить музыку, а её будто не существует. И как назло, вокала ещё нет, а с ним было бы проще вычислить даже изменённую аранжировку. Что же теперь придумать… Юрий? — обернулась она через плечо. — Ты когда-нибудь слышал подобное на тренировках? Может быть, Виктор включал эту композицию при других? — Поверь, даже если и включал, то точно не в моём присутствии, — вздохнул Юрий, скрещивая руки в задумчивой позе. — К тому же, я тогда был ещё слишком мал, чтобы удерживать такие вещи в памяти. В таком случае, единственный, кто способен нам помочь, — это Яков. Проблема в том, что он сейчас в Германии, и я не знаю, насколько правильно будет ему звонить и беспокоить по этому поводу. — Может быть, и не совсем правильно… Но давай хотя бы попробуем, — мягко, но с настойчивостью попросила Таня, убирая телефон в карман. — Если из этого ничего не выйдет, я буду не против взять другую музыку. Но пока есть хоть какой-то шанс разобраться, мне необходимо найти именно эту. Потому что теперь я не смогу просто сделать вид, что ничего не было. А ещё… ради такой музыки, если понадобится, я готова опять принести Якову извинения за тот случай, когда его сбила. Правда, он тот ещё противный бумер… — Который считает нас, зумеров, не менее противными, чем он сам, — слегка усмехнулся Юрий, хотя его лицо оставалось предельно сосредоточенным. — Ты молодец, что хочешь извиниться, но, по-моему, это только усложнит разговор. Раз уж дело обернулось так, лучше я буду вести диалог с ним. Обещаю, что не стану говорить о том, что ты моя подопечная. Если посчитает нужным, он и сам это выяснит. А ты пока немного отдохни, хорошо? — Хорошо, Юр, — улыбнулась Таня, и лишь спустя мгновение, с дрогнувшим сердцем, до неё дошло: она снова позволила себе лишнее. Она обратилась к нему не по полному имени, а по короткой, простой форме, в то время как сам его обладатель на крохотную, едва уловимую секунду замер, услышав такое в свой адрес. Девушка тут же переключилась на коробку с дисками и мысленно отругала себя за невольно сорвавшееся с языка слово, совсем как несколько дней назад, когда перешла с официального «вы» на тёплое «ты», теперь и вовсе шагнула дальше. Но мужчина, к её тихому удивлению, даже не шелохнулся, чтобы сделать замечание. Только губы его чуть заметно, самую малость, сложились в намёк на улыбку. И при этом он позаботился о том, чтобы Таня этого не заметила. Словно хотел оставить этот маленький жест только для себя.

***

Связаться с Яковом получилось лишь по прошествии полутора часов, когда тот наконец сумел выкроить для Юрия небольшое окно для разговора, — как выяснилось, старик за этот недолгий период, проведённый в Нюрнберге, уже успел завести знакомство с одной прелестной дамой преклонных лет и теперь, собственно, готовился к очередному свиданию. О данном факте он поставил собеседника в известность практически сразу, дабы с самого начала не оставалось иллюзий: времени на разговор у них в обрез, а после восьмидесяти, как известно, жизнь только набирает обороты, и растрачивать её впустую, на что попало, было бы непозволительной роскошью. Даже на рабочие вопросы от того, кого он некогда тренировал и кто теперь назывался его молодым преемником. — Так, давай, Юра, не ходи вокруг да около. Говори быстро, что у тебя за срочная тема, и я сразу же помчусь на всех порах. — Слушая недовольное сопение Якова, не усмехнуться было весьма сложно: тот самый человек, что всегда оставался грозой фигурного катания, теперь, судя по тихому шороху в динамике, торопливо приводил в порядок галстук перед зеркалом. — Хм, таким деятельным поклонником вы даже во времена Барановской не были, — заметил Юрий, не упустив возможности подначить старика. — Любопытно, что это за новая фрау такая, если вы так боитесь опоздать на… как это по-немецки будет… das Rendezvous? — Юра, будь ты неладен! — сдавленно простонал старик, не скрывая раздражения. — Я же прошу тебя по-человечески — давай сразу к сути, без этих твоих выкрутасов. А свои остроты придержи для тех, кто у тебя тренируется, там они будут куда уместнее. — Ладно, простите, Яков, не сдержался, — выдохнул Юрий, с заметным трудом подавляя подступивший к горлу смешок, и довольно быстро перешёл на спокойный, деловой тон. — В общем, я на днях заглянул в ваш архив в рабочих целях и обнаружил там кое-что интересное. Я почти не сомневаюсь, что вы помните эту программу. Он максимально сжато и без лишних подробностей обрисовал ему всю ситуацию: и выбор проката для своего подопечного, и тот момент, когда наткнулся на несостоявшееся выступление Виктора, и саму хореографию с её резкими, рублеными движениями, но, главное, — напомнил о музыке, что красной линией проходила через все эти четыре минуты катания, пронизывая их собой от начала и до конца. — Если воспроизвести ту самую хореографию — дело выполнимое, то с музыкой у нас вышла заминка, — говорил Юрий, прохаживаясь в наушниках по пустым трибунам, пока внизу монотонно скрежетал лёд под колёсами шлифовальной машины. — Через интернет эту композицию не получилось найти, а из-за отсутствия вокала задача осложнилась. Мы, конечно, подумывали, чтобы выложить отрывок в какие-нибудь сообщества, где энтузиасты опознают неизвестные треки. Но в итоге решили, что разумнее будет сначала обратиться к вам. То, что в архиве нет подписей с названиями композиций, мы уже успели заметить. Но вы ведь непосредственно участвовали в работе над той программой. Может, вам хоть что-то запомнилось тогда, в те годы? Разумеется, Юрий отдавал себе отчёт в том, что шанс узнать полное название музыки и имя её создателя стремится к величине, которую принято обозначать как «ноль целых, шиш десятых», а старик, скорее всего, скажет им, что поиск они затеяли совершенно напрасно. Однако, судя по тишине, что воцарилась в трубке, Яков всерьёз погрузился в размышления. — Хм… — протянул он с задумчивыми нотками в голосе. — Я допускал мысль, что однажды ты начнёшь использовать черновые прокаты, но чтобы ты прибегнул к ним так скоро… Впрочем, не суть важно. Но раз такое дело, вот что я тебе скажу, Юра: в архиве есть множество программ с музыкой, на которую уже имеются все необходимые разрешения, их можно использовать без проблем и найти в открытом доступе тоже не составит труда. Если хочешь, я могу отправить тебе контакты хороших композиторов, которые помогут написать что-то подходящее под задачу. А вот с этой музыкой… боюсь, что даже если вы каким-то чудом её найдёте, то использовать вряд ли сможете. — То есть? — переспросил Юрий, останавливаясь настолько внезапно, что подошвы его кроссовок издали короткий скрип по бетону. — В каком именно смысле — не сможем? — Ну… — протянул Яков, выдерживая паузу, — если уж совсем коротко и по существу, когда мы создавали с Виктором эту программу, возникла неразбериха с авторскими правами. И это, собственно, стало тем самым камнем преткновения, из-за которого программа так и не реализовалась. А посему я вам настоятельно советую подобрать что-нибудь другое. Но только не этот вариант. — Понятно… — раздосадовано выдохнул Юрий, придавливая переносицу большим и указательным пальцами. — Выходит, причина не в том, что программа по меркам тех лет казалась слишком неформатной. — Да нет, всё как раз наоборот, — с ухмылкой ответил Яков. — Это был «козырь» Виктора, которым он собирался поразить всех, если бы программу вообще удалось довести до стартов. Но буквально за две недели до первых контрольных прокатов номер пришлось в экстренном порядке снять: правообладатели запретили использовать музыку. В итоге мы в авральном режиме ставили другую программу. И можешь мне поверить, — добавил он уже суше, — ничего весёлого в том приключении не было. По сути, мы кое-как закрывали дыру, которую оставил снятый номер. А Виктор, хоть и на стенку лез, сделал всё возможное, чтобы вытянуть этот собранный наспех прокат на первое место. — Жесть… — прошептал Юрий, глядя вслед удаляющейся шлифовальной машине, которая неторопливо съезжала со льда. — А мотивы своего решения эти создатели хотя бы как-то объяснили? — Увы, мне это неизвестно. Виктор сам вёл переговоры с ними по поводу музыки, я же видел только конечный результат и контролировал то, что происходило на льду. Думаю, здесь сыграли роль какие-то творческие разногласия — другого объяснения у меня попросту нет. А если даже и существовали иные причины, я не вижу смысла в них копаться. Есть просто данность: был творческий союз — нет творческого союза. Но я уверен — случись конфликт намного раньше, можно было бы всё вовремя урегулировать, разойтись полюбовно, без этих подстав и недопониманий. — Действительно, ситуация чересчур неприятная, — заключил Юрий, опускаясь на пластиковый стул. — И всё же, Яков… вы не помните, что это был за коллектив? Или хотя бы его название? — Тут уж не обессудь, я их даже в лицо ни разу не видел. Знаю только, что это была какая-то малоизвестная группа, выступала на улицах да в кабаках. Мне такой выбор сразу не по душе пришёлся, слишком уж сомнительно — брать вот так, с бухты-барахты, людей из подворотни. Но я рок-музыку не отвергал, даже наоборот, — предлагал найти другие группы, более надёжные и раскрученные, получить разрешение на инструментальную версию какого-нибудь хита. И если бы этот гений меня послушался, всё бы тогда было в ажуре. Так нет, он опять был в своём репертуаре, отверг любые мои идеи и до последнего носился с этим коллективом, как с писаной торбой. Ему, видите ли, подобное звучание никогда не попадалось. Ну и вот, результат, которого мы все так ждали: бременские музыканты ушли в закат в самый ответственный момент. Спасибо хоть на том, что вернули Виктору гонорар и пообещали не выносить сор из избы. Как видишь, слово своё сдержали — об этом инциденте никто в прессе так и не узнал. Поток информации обрушился на Юрия такой плотной и неожиданной волной, что на протяжении всего монолога Якова он вынужден был массировать виски, пытаясь переработать услышанное и смириться с тем, что подобное вообще когда-то имело место. Но куда более поразительным оказалось другое: всё, что случилось почти двадцать лет назад, кануло в Лету тихо и бесследно, в то время как сейчас даже самые незначительные сведения разлетаются по интернету с невообразимой скоростью. Похоже, это действительно оказалось настолько тайным делом, что среди учеников Якова никто об этом случае не обмолвился ни единым словом, даже шёпотом, а те немногие, кто был в курсе, честно отмалчивались в тряпочку. А если присовокупить к этому вскрывшуюся подробность — что на соревнованиях Виктор выступал с программой, которую они с тренером буквально слепили на скорую руку, и при этом всё равно взял золото, — то становится понятно, почему никто не заподозрил неладное. Тот номер и впрямь выглядел достойным. По крайней мере, если не знать, какая предыстория скрывалась за этим. — Ach, Verdammt! — вдруг послышался в наушниках встревоженный голос Якова. — Ты закончил с вопросами, Юра, только честно? Потому что теперь я точно опаздываю, мне нельзя терять ни минуты. — Да уже, в общем-то, закончил, — устало провёл ладонью по лбу Юрий. — Главное, что я хотел узнать, — существует ли возможность выйти на тех музыкантов. Но если вы и сами о них ничего не знаете, то искать иголку в стоге сена не имеет никакого смысла. Равно как и пытаться использовать их музыку. — Хорошо, что ты сам это понял, — с нескрываемым довольством заметил Яков. — Как говорится, кто старое помянет… ну, продолжение ты и без меня знаешь. Лучше напоследок мне вот что скажи: что это за подопечный такой, ради которого ты готов весь архив перерыть вверх дном? — Поверьте, когда вы однажды увидите её на Чемпионате Европы, то останетесь приятно удивлены, — лукаво пообещал Юрий, очень тонко намекая на то, что старик уже имел удовольствие столкнуться с этой девушкой, в прямом и переносном смысле. Однако, как и предполагалось, Яков не уловил этого намёка. — Чемпионат Европы, значит… Далеко же ты заглядываешь, малец. Главное — подкрепляй свои слова делом и не давай своим фигуристам расслабляться. Ладно, я уже умчался. Auf Wiedersehen, Юра. И чтоб не чаще раза в неделю беспокоил меня, усёк? — Jawohl, — с тихим вздохом ответил Юрий и, отключившись, ещё несколько минут неподвижно смотрел на пустую ледовую арену. Если говорить откровенно, он поймал странные ощущения от этого разговора — вопросов после него только прибавилось, они висели в воздухе, требуя разрешения, а найти ответ было попросту не у кого. И всё то немногое, что Юрию удалось услышать, прозвучало исключительно по одной причине — в его руках был архив Якова, переданный ему для полного, ничем не ограниченного использования. Не обладай Юрий этим доступом, бывший наставник вряд ли отсыпал бы ему хотя бы крупицу правды, и молодой мужчина так и остался бы в неведении. Ну, почти. Оставался ещё один человек, кто был к тем событиям ближе некуда и понимал ситуацию с музыкой гораздо лучше остальных. Однако… пытаться установить контакт с Виктором спустя много лет молчания и вытягивать из него название той самой композиции было для Юрия поступком, равносильным не просто сделке с совестью. Это обернулось бы настоящим предательством Тани, которая совсем недавно, по собственной воле, протянула ему в дрожащих ладонях свою тайну и безграничное доверие. К тому же, идея о том, чтобы спросить Виктора в лоб о событиях многолетней давности, не предвещала ничего хорошего. Так бы мгновенно раскрылись все карты, посыпались бы ответные вопросы, потянулось бы нежелательное внимание, которое, словно снежный ком, сорвавшийся с горного склона, покатилось бы вниз, набирая массу и скорость, обрастая новыми деталями, догадками и подозрениями, до тех пор, пока этот огромный, разросшийся до невероятных размеров снежный шар не достиг бы самой девушки, накрывая её собой намертво, без всякой возможности выбраться. И только поэтому, едва мысль успела мелькнуть в голове, Юрий сразу отмёл её прочь.

***

«Обхохотаться», — с убийственной интонацией пронеслось в сознании Тани. Или, если сказать ещё грубее и проще, начинается в колхозе утро. Но какая ещё реакция возможна после всего того, что пересказал ей Юрий о полученных сведениях, касающихся архивного проката? Действительно, никакая. Всё, чем поделился с ней мужчина, пришлось принять целиком, безоговорочно, даже если от этого принятия на душе становилось пусто и зябко. Выходит, музыке, которую она полюбила с первого аккорда, суждено остаться безымянной? И её нельзя будет использовать ни при каких обстоятельствах просто потому, что однажды из-за каких-то музыкантов пострадал Виктор? Чего-чего, а подобного она не ожидала услышать примерно никогда. — Но… почему именно малоизвестные музыканты? — шёпотом размышляла девушка, уронив голову на руки и спрятав лицо за чёрным пологом распущенных волос. — По какой такой причине они вообще решили его подставить? Какая им от этого была выгода? Почему Виктор не заставил их передумать? Он ведь получил такой удар в спину… Господи, зачем же поступать со своим заказчиком так подло? — Хорошие ты вопросы задаёшь… — так же тихо бросил Юрий, сидя напротив девушки со скрещенными на груди руками. — И, судя по всему, никакого наказания те музыканты за свой поступок не понесли… если между ними и Виктором была только устная договорённость. А мне почему-то кажется, что никакого бумажного контракта там не было, иначе разбирательство не замяли бы так быстро и незаметно. Но… по сути, мы с тобой знаем только одну сторону конфликта. И при этом не представляем, какая версия была у самих музыкантов. Которых, к сожалению, ни по каким признакам не опознать. — А значит, придётся эту историю забыть и перейти к другим идеям, — обречённо констатировала Таня, пока упрямство внутри неё, напротив, никак не желало отпускать эту ситуацию, цепляясь за неё лишь сильнее. Она бы безропотно приняла случай, если бы какой-нибудь крупный лейбл запретил использовать свои треки — у этой огромной машины по производству песен есть на то свои законные права. Но чтобы палки в колёса ставила какая-то мелкая, почти никому не известная группа, которая, вообще-то говоря, должна была гордиться тем, что её заметил сам Виктор Никифоров? Абсурд, полнейший абсурд. Таня никак не хотела в это верить. Однако и мошенниками их назвать у неё язык не поворачивался — не имея бумажного договора, они всё равно вернули Виктору выплаченные деньги. Выходит, работали несколько месяцев фактически себе в убыток. И теперь вообще непонятно, что же тогда на самом деле случилось. Может, и впрямь обычные творческие разногласия, от которых даже мировой чемпион оказался не застрахован? Эх, если бы можно было отыскать этих музыкантов, поговорить с ними, найти способ убедить их снять запрет на ту самую музыку… но, похоже, никакого выхода не… — Постой-ка, — озарённая внезапной вспышкой догадки, выпалила Таня и тут же встретилась взглядом с Юрием. — На самом деле, у нас есть одна важная зацепка. Рок-бар «Старая Таверна». Или, если точнее… — … его владелец, — продолжил Юрий, чьи глаза слегка округлились от неожиданного осознания. На первый взгляд, в этом предположении можно было усомниться, однако в ту самую короткую секунду и Таня, и Юрий одновременно прокрутили в памяти все эпизоды, что объединяли их с Иваном. И в конечном счёте обнаружили немалую долю вероятности такой связи. А подкреплялась она несколькими весьма показательными обмолвками. Одну из них Юрий услышал ещё февральским вечером, когда впервые заехал в бар, чтобы одолжить бензин у кого-нибудь из байкеров, а в итоге разговорился с самим хозяином заведения: «Фигуристов я особо в жизни не встречал. Но вот одного… очень хорошо запомнил. Был у нас в компании один парень, где-то лет двадцать назад. Носился в нашей компании, как свой. Смелый был… а характер… ой, какой характер. Впечатление оставил такое, что забудешь не скоро. Хоть сто лет пройдёт.» Таня же, в свою очередь, мысленно вернулась к тому дню, когда передавала Ивану деньги за аренду, и отчётливо вспомнила, как этот мужчина, узнав, чем она занимается, обронил следующие слова: «А ты, оказывается, фигуристка. Видать, я притягиваю вас к себе, как магнит. К слову, ты уже вторая, кто мне на пути попадается. Хотя, если по-хорошему посчитать, ты не вторая, а третья. С одним фигуристом я был, к несчастью моему, знаком ещё в нулевых. Этот парень был, скажем так, с характером. Тем ещё засранцем был, прости за выражение.» И теперь, рассматривая тот разговор с совершенно иной стороны, девушка на минуту ощутила приступ дурноты от мысли, что Иван тогда, возможно, оскорбил Виктора, а она, ещё ничего не подозревая, поддержала его шутку без всякой задней мысли. Обменявшись находками, которые удалось извлечь из глубин памяти, Юрий и Таня, разумеется, не стали останавливаться на достигнутом. И вдруг, в процессе поиска схожих фрагментов, на мужчину снизошло новое, ничуть не менее важное открытие, которое он услышал в баре, во время диалога с Иваном после импровизированного концерта: «Мы выступали здесь ещё студентами, молодыми, горячими, полными амбиций. Каждый вечер казался праздником, честное слово. Репетиции до утра, песни под гитару, первые поклонники… Правда, всё слишком быстро схлынуло, разлетелись мы кто куда. Но… я эту историю обычно обхожу десятой дорогой. Не самая приятная глава жизни, знаешь ли.» — Получается, исходя из всех уже имеющихся фактов, — предположила Таня, едва Юрий закончил говорить, — у Ивана в студенческие годы была своя рок-группа. В тот же самый период с ними знакомится Виктор, они начинают сотрудничать, потом происходит какой-то странный конфликт, программа оказывается зарытой в архив, группа существует недолго, а спустя годы Иван выкупает этот самый бар, чтобы сохранить память о своей молодости. Вот, значит, какими неожиданными красками всё это заиграло… Но меня пока больше всего удивляет, что я у него же комнату снимаю. Разве такие совпадения бывают? — Всё возможно, но не стоит забывать, что при всех этих совпадениях мы пока ничего не можем утверждать наверняка, — устало добавил Юрий, уткнувшись взглядом в столешницу. Он явно старался удержать разговор в пределах здравого смысла, не дать догадке мгновенно превратиться в истину только потому, что она звучит слишком убедительно. Однако спустя мгновение он всё же посмотрел на девушку и заявил спокойным голосом: — Только если не проверить это самым действенным способом — спросить о тех событиях у самого Ивана. А возможность такая у нас есть, и мы можем сделать это прямо сейчас. Но как только он заикнулся об этой идее, прямо на его глазах та решительность, что ещё недавно пылала в Тане жарким огнём и окружала её почти осязаемым ореолом, начала стремительно и безвозвратно угасать. Её тонкие плечи медленно опустились, взгляд потускнел, губы плотно сжались, а пальцы начали загибаться, касаясь ногтями шершавой поверхности столешницы. Перемена была такой резкой, будто кто-то задул пламя одним точным, безжалостным движением, оставив после него только дым. Неужели она решила сдаться? Так внезапно? Или же… — Ты боишься того, что мы можем узнать, когда придём к Ивану? Ничуть не скрывая своего замешательства, Таня кивнула. Самое забавное заключалось в том, что над ней не висело никаких внешних запретов — она могла совершенно свободно выбрать то, чего ей на самом деле хотелось, без оглядки на чужие мнения и правила. Но, как это часто случается, человек сам себе запрещает множество вещей, включает защитный механизм и запирается в добровольной клетке, боясь высунуть нос из безопасной, обжитой комнаты в реальный, полный изъянов и неожиданностей мир. И пусть даже оказалось бы, что ситуация с авторскими правами и забракованной программой была самой что ни на есть бытовой, лишённой какой-либо драмы, одно лишь желание сделать шаг в сторону узнавания вызывало у Тани учащённый пульс и холодок под ложечкой. Потому что там, в той истории, фигурировал Виктор, а любое прикосновение к его прошлому было для неё сродни прикосновению к святыне, одновременно манящей и пугающей до дрожи. — Да что же это за ситуации такие, в которых нет ни одного однозначно правильного выбора? — усмехнулась Таня, застыв в предельно сосредоточенной позе и уперевшись лбом в сцепленные пальцы, словно гроссмейстер, склонившийся над шахматной доской в поисках верного хода. Точь-в-точь как во все прошлые разы, когда она, подобно родной матери, мучительно боялась последствий своего решения, но и отступление казалось ей исходом ещё более худшим, чем самый рискованный шаг. Зная обо всех этих случаях, Юрий прекрасно понимал, что решение должно было оставаться только за девушкой, и никто другой не имел права его за неё принимать. Но… как теперь сохранять спокойствие и просто наблюдать за её метаниями, если он сам оказался вовлечён в изнанку этой тайны, если она затянула и его тоже? И как заткнуть собственное желание помочь, когда оно так и просится быть сказанным? Похоже, теперь это становилось чем-то из области невозможного. — Таня… — как на духу выдал он, вытягивая девушку из раздумий. — Я не хочу давить на тебя и заставлять принимать определённое решение. Но мне очень нужно, чтобы ты хотя бы задумалась над тем, что я скажу. Если сказка о Викторе однажды превратится в быль… то что изменится в твоей намеченной цели? Ты перестанешь любить фигурное катание ровно в ту же секунду, как узнаешь о каком-то недостатке Виктора? И все твои многолетние старания окажутся пустой обманкой? Знаешь… лично я так не считаю. Если бы тебя на льду держал только образ Виктора, ты бы разрушилась намного раньше, от любого незначительного факта. Но посмотри, сколько всего ты знаешь уже сейчас, сколько информации успела впитать. И сколько всего сделала сама, чтобы перестать быть той, кем была раньше. Шокированная той прямотой, которая неожиданно вырвалась из него, Таня подняла голову и, как это обычно бывало, уже открыла рот для встречных оправданий. Но только на этот раз мужчина не дал ей этого сделать — его речь не подошла к концу, а ему, по правде говоря, много чего ещё хотелось сказать. — Ты боишься шагнуть в неизвестность, потому что думаешь, что без Виктора тебя просто не станет как личности. Тебе страшно принять простой факт, что он обычный, несовершенный человек, и что ты тянешься к нему не как к кумиру на пьедестале, а как к человеку, которого тебе всю жизнь не хватало. Я понимаю, зачем ты выбрала эту иллюзию, и верю, что в какой-то момент она даже спасла тебя, дала мотивацию двигаться вперёд, не сворачивать. Но… ты же сама понимаешь, что рано или поздно она всё равно исчезнет? А тебе в любом случае придётся понять, кто ты есть на самом деле без этой иллюзии. И, поверь мне, чем дольше ты будешь оттягивать этот момент, думать, что сможешь контролировать абсолютно всё вокруг себя, тем ближе будешь подбираться к собственному краху. На тебя тогда обрушится вся тяжесть реальности, которую ты так избегала, и после этого у тебя просто не останется ничего, кроме желания сломаться. А я знаю, о чём говорю, Тань. Слишком хорошо знаю. Намного лучше, чем мне самому хотелось бы. Сердце девушки тотчас зашлось от смешения эмоций, кровь забурлила в жилах, и, кажется, никаких сомнений уже не оставалось — закалённый жизненным опытом, он снова говорил о том, что пережил сам, но преподносил это так, чтобы Таня поняла, с чем ей предстоит столкнуться, если собственное упрямство не направить в нужное русло. — Но… — выдохнула она, впившись в Юрия пронзительным взглядом. — Что бы я ни выбрала в итоге… пожалуйста, поддержи меня в этом решении. Мне правда очень это важно. — Обещаю, что поддержу, — тихо произнёс мужчина, оставаясь всё таким же серьёзным, без намёка на улыбку. — Только за последствия решения отвечать придётся одной тебе. Поэтому… — Он протянул обе руки вперёд, раскрыв ладони, и добавил уже более загадочным, почти мистическим тоном: — Какую таблетку ты выберешь окончательно, Татьяна Клементьева: красную… или всё-таки синюю? Усмехнувшись, Таня тут же представила в его руках те самые таблетки, скользя взглядом от одной раскрытой ладони к другой, и снова ощутила себя Нео, который становился полноправным хозяином собственной судьбы, а не пленником обстоятельств. Но куда сильнее, гораздо глубже сейчас её тронул сам Юрий. Он не был с ней аккуратен в словах, не подбирал деликатных выражений — в её глазах он снова превратился не в друга, а в тренера, который бесстрастно учит подниматься после падения и заново оттачивать неподъёмный прыжок. И если раньше Таня терпеть не могла Юрия за это качество, то теперь оно стало для неё живительным кислородом в тот самый миг, когда она задыхалась. Он не стал поддерживать её иллюзию, не стал подыгрывать и успокаивать ложными надеждами, а просто дал ей возможность распорядиться своей жизнью. Но именно благодаря этой честности он внезапно стал ближе, чем когда-либо прежде. А она — наконец-то поняла, какую таблетку хочет выбрать на самом деле.