Я так и знала... Плюс один

Я подняла глаза. В тусклом свете одинокой свечи стоял Санджи, нависая над столом, и, не отрываясь, смотрел на меня. Через пару ударов сердца он тяжело рухнул в стоявшее за его спиной кресло, спрятав лицо в ладонях: – Конечно, это ты. Кого еще я бы так желал увидеть, – горько усмехнулся он. – И пусть это всего лишь моя фантазия или пьяный бред, главное, что ты здесь… Сердце болезненно сжалось. Столько горечи было в его словах, что я, не думая ни о чем, бросилась к нему, чтобы обнять, утешить, доказать, что я – вот она, живая, материальная. И остановилась, так и не решившись его коснуться. Сердце бешено стучало где-то в горле, не давая толком вдохнуть, и несколько секунд я просто стояла рядом. Когда ожидание стало уже невыносимым, я робко протянула руку, невесомо гладя его по золотым волосам. Санджи резко поднял голову, неверяще глядя на меня, и вдруг с какой-то измученной улыбкой прикрыл глаза, наслаждаясь лаской. Пальцы скользнули вниз по щеке, очерчивая тонкую линию шрама, и его ладонь накрыла мою, чуть прижимая. Все так же не открывая глаз, он немного повернул голову и нежно коснулся теплыми сухими губами моей руки, задержав их на несколько мгновений. Я судорожно вдохнула, вздрогнув от волны пробежавшихся по коже мурашек. Санджи резко открыл глаза, до боли сжав мою ладонь, и медленно потянул, заводя себе за шею. Я почти упала на него, но крепкое объятие мне этого не позволило. Он стиснул меня так, что грозил сломать пополам, и при этом, не отрываясь, смотрел в мое лицо. И улыбался так светло и радостно, что я просто задыхалась от безграничной любви к нему. Никогда больше не хочу видеть в его глазах боль! Склоняюсь к нему, отводя тяжелую челку с лица, и мягко касаюсь губами его губ. На мгновение он замирает, осознавая, а потом подается вперед, поднимаясь на ноги и, словно изголодавшийся зверь, впиваясь в долгожданную добычу. Поцелуй был болезненно-жадным. Санджи с такой силой стискивал меня в объятиях, как будто хотел поглотить. Сжимая мои волосы на затылке в кулаке, он медленно потянул вниз, запрокидывая мне голову. Его губы оставляли на шее горящие следы, спускаясь к плечу и вырывая из моей груди стоны, больше похожие на всхлипы. Я закрыла глаза, теснее прижимаясь к нему и полностью отдаваясь ощущениям. В какой-то момент, тысячи мгновений спустя, он чуть отстранился и, тяжело дыша, уткнулся лбом в основание шеи. Его прерывистое дыхание заставляло меня раз за разом легко вздрагивать от прокатывающихся по телу волн возбуждения. – Ах! Ира-тян… Даже если это мой бред… Тем более, если это мой бред! Хотя бы в своих фантазиях я хочу все сделать, как положено, – он выдохнул и подхватил меня на руки, нежно, но крепко прижимая к себе. – В нормальной кровати, – и быстро направился в темноту коридора. А ведь, и правда, мы ни единого раза так туда и не добрались – постоянно у нас какой-то экстрим в полевых условиях. Не считать же кроватью футон? Хихикнув, я обняла его за шею обеими руками и зарылась носом в волосы, слабо пахнущие сигаретным дымом. Следить за дорогой было темно и скучно, поэтому я уже привычно куснула его за ухо. Раздался его сдавленный стон, и вдруг меня бесцеремонно поставили на ноги. Я хотела было возмутиться, забыв, что говорить я временно не в состоянии, но его сильное тело уже вжимало меня в стену, даже не целуя – кусая так, что горели и уши, и вообще все места, которых он успел коснуться, прежде чем жарко прошептать прямо в губы: – Ты ведь меня провоцируешь… – и, так и не поцеловав, поставил болезненный засос на шее, еще и прикусив его напоследок. У меня аж ноги подкосились от удовольствия, о котором я не преминула сообщить громким довольным стоном. – Черт!.. – обреченно выдохнул Санджи, приникая к моим губам в жестком, жадном поцелуе. – Я действительно схожу с ума… Что и говорить, добрались мы до вожделенной кровати с большим трудом, ибо сдерживать желание накинуться друг на друга сил не было уже никаких. У меня – так точно. Но Санджи с упорством барана следовал к цели – воплотить свои фантазии, очень напоминая в этот момент Луффи. Так что полный доступ к идеальному телу идеального принца я получила ровно там, на своеобразном Рафтеле местного значения, сиречь кровати моего страстно желаемого блондина в самом расцвете лет, как он и хотел. Стоит ли упоминать, что о нежности речи даже не шло: мы набросились друг на друга, алчно вцепляясь, почти вгрызаясь в разгоряченную плоть, оставляя следы, словно клеймя своим желанием. Наши тела сами подставлялись под эти жестокие ласки, выгибаясь от острого, мучительного наслаждения. Слегка охрипший голос, одним своим звучанием приводящий меня в экстаз, страстно шептал мне: – Ира-тян, ты по-прежнему сводишь меня с ума! – и ощущение неземного счастья от звука моего имени, практически выкрикнутого им в то самое мгновение: – Ира!.. Интерлюдия. Санджи Никогда за всю свою жизнь Санджи не чувствовал себя так ужасно. Еще ночью он был на седьмом небе от переполнявшего его счастья, пусть и вызванного его пьяными галлюцинациями, однако открыв утром глаза и увидев в своей постели спящую девушку, что тесно прижималась к нему, счастливая улыбка резко сошла с его губ. Дыхание перехватило от осознания той бездны отчаянья, в которую он рухнул в миг, когда понял, кто это. Прижимая раскрытую ладонь к груди, как будто пытаясь удержать на месте отчаянно ноющее сердце и до последнего отказываясь верить своим глазам. На секунду зажмурившись, он тщетно надеялся увидеть на ее месте другую – любую, кого угодно! – но солнечные блики на радужных волосах слепили даже сквозь прикрытые веки. И, словно Небесная походка отказалась служить ему на самом пике высоты, а воздух больше не был опорой под его ногами, Санджи падал и падал в беспросветную тьму. Хотелось дико закричать от сводящего с ума отчаяния, чтобы хоть немного облегчить неподъемный груз жесточайшей вины, что базальтовыми плитами обрушивалась на него. В ушах раздавался тонкий звон хрустальных осколков, которыми разлеталось его хрупкое и, как оказалось, полностью выдуманное счастье. А ведь вчера вечером он получил шанс узнать об исчезнувшей Ире-тян и обрел дочь, о которой мечтал всю жизнь. Потрясение оказалось настолько сильным, что он даже не заметил, как и чем умудрился задеть милую и уже горячо любимую девочку. Странно любимую. При взгляде на нее сердце то сладко сжималось, то пускалось в безумный перепляс, то замирало на мгновение, чтобы в следующий миг сорваться в сумасшедшем ритме или подкатить в горлу, перехватывая дыхание от непонятного чувства. И иного способа, чтобы справиться с этим и уложить в голове скачущие, как бешеные блохи, мысли, кроме алкоголя, он не придумал. Так что, когда тонкая, завернутая в простынь фигурка появилась в дверях его кабинета, мозг после нескольких бутылок «Розы Тортуги» четкой границы между реальностью и фантазией уже не проводил. Тем более учитывая, что Санджи пару часов разглядывал старую листовку с изображением Иры. Сложно описать те чувства, что он испытал, когда с задней палубы уже взлетевшего в небеса Санни увидел охваченную пламенем девушку, без единого движения падавшую со скалы в ледяную воду. Он не рванул к ней по воздуху только потому, что железная рука Зоро, этого все понимающего мохоголового кретина, крепко держала за плечо, и такая желанная Нами-сан, дрожа, крепко прижималась к нему. А еще там ведь остался Ло, который просто обязан был теперь о ней заботиться. Через пару часов после вполне удачного приземления на зеленую траву палубы упали две новые листовки, при виде которых Санджи никак не мог решить плакать ему или смеяться: одна была копией той, что сейчас гордо красовалась на стене в мужской каюте – тот самый подарок Иры. Зато с другой сквозь голубоватые языки пламени на него смотрели ее прозрачно-серые глаза. Перебинтованные пальцы смяли листовку, а вечером Санджи напился. Той самой «Розой Тортуги», ящик которой без одной бутылки все это время продолжал стоять в кладовке. На следующий день Нами сама пришла к нему, выложив все как на духу, и с тех самых пор они были вместе. – Ты сделал неправильный выбор, – тихо произнес Зоро, задержавшись тем же вечером на камбузе. – Да что ты… – привычно взвился кок, но мечник, хмыкнув, перебил: – Понимаю? Ты прав, ровным счетом ничего, – и больше никогда не поднимал эту тему, хотя Санджи довелось услышать о том, что он все-таки ошибся в выборе, еще дважды. От Нами и Ло. Наверное, поэтому появление образа с листовки было воспринято как божья благодать. *** Осторожно выпутавшись из тонких рук, местами покрытых заживающими ссадинами, и аккуратно укрыв ее, не столько заботясь о ней, сколько скрывая от самого себя следы бурной ночи на бледной коже, словно в трансе он сполз с кровати на пол. Вцепившись обеими руками в растрепанные волосы, Санджи несколько минут сидел и мысленно убивал себя самыми изощренными способами, на которые только было способно его воображение. Легче не становилось. Даже в самом непроглядном аду ему бы никогда и в голову не пришло, что можно сотворить такое с собственной дочерью, но самым страшным, жутким, отвратительным было то, что он совершенно не воспринимал ее как дочь. Ни вчера, едва познакомившись с ней, ни сейчас, проклиная себя последними словами и призывая на свою голову всевозможные кары. И за это он ненавидел себя еще больше. Когда фантазия иссякла, Санджи тяжело поднялся и, приведя себя в относительный порядок, поспешил ретироваться из комнаты, бросив на спящую полный боли и раскаянья взгляд. Тихонько прикрыв дверь, он сполз по ней на пол и несильно ударил затылком по дереву. – Что, не удержал член в штанах? – негромко прозвучал насмешливый голос Хейджи. Внутри все помертвело. Санджи молча поднял глаза на сына, что, прислонившись к косяку, стоял в дверях своей комнаты. – Я, конечно, догадывался, что кровное родство для тебя значит не слишком много, но чтобы настолько! – Он смотрел на отца со смесью презрения, отвращения и обиды, с каждым словом выплескивая эти чувства, словно старался посильнее уязвить. – Они ведь так похожи! И плевать, что дочь, да? – Глядя на взрослого сына, что унаследовал от матери не только внешность, но и характер, Санджи готов был подписаться под каждым словом. Именно это он и чувствовал, уж себе-то он мог в этом признаться. – И даже ничего в оправдание не скажешь? – немного сбавил обороты Хейджи, несколько обескураженный спокойным безразличием обычно довольно бурно реагирующего на его колкости отца. – А что ты хочешь услышать? – прикрыл тот глаза. – Что я раскаиваюсь в содеянном? – Санджи горько усмехнулся. – Раскаиваюсь. Только какой в этом смысл? Если бы это что-то могло изменить… – он замолчал, стиснув зубы. Хейджи сжал кулаки. Он прекрасно понял, что именно хотел бы изменить его отец, и именно за это желание иногда его ненавидел. – Ты мерзок! Мерзок и отвратителен! – Поверь, ты не сказал ничего нового для меня, – криво улыбнулся блондин, глядя в яростно сверкающие синие глаза, точно такие же, как его собственные. – Мой запас ругательств побогаче твоего будет, так что не трать понапрасну энергию. Хейджи бессильно сжимал кулаки, гневно глядя на отца. До ужаса хотелось задеть его побольнее, так, чтобы того действительно проняло до самого нутра. – А если бы я родился девчонкой, то ты бы именно так меня любил? Или тут все дело в том, что она действительно похожа на свою мать? А может мне, как и ты, папочка, тоже с сестричкой покувыркаться, а? – глумливо ухмыльнулся он, со злорадством отмечая, как вскинулся Санджи, в одно движение не просто оказавшись на ногах, но и впечатав босую ногу в паре миллиметров от его головы. – Не смей… – начал было Санджи, но сын его резко перебил: – То есть тебе можно, а мне нет? Больной ублюдок! – презрительно скривился Хейджи и, окатив отца уничижительным взглядом, развернулся и, пройдя несколько метров до лестницы, начал спускаться. – Знаешь, – бросил он напоследок, – сейчас я даже рад, что мама от тебя ушла и ей не приходится видеть все это дерьмо. В отличие от меня, – Санджи молча проводил рыжую макушку взглядом, пока она окончательно не скрылась из вида. В который уже раз. Разговор с сыном встряхнул его, заставил вспомнить, что мужчина должен нести ответственность за все свои поступки. Резко выдохнув, он развернулся, чтобы вернуться в комнату, и тихо открыл дверь. Но, не успев сделать и шага, внезапно столкнулся взглядом с прозрачно-серыми сияющими глазами. А глубоко в душе тлел маленький огонек надежды, что девушка, сидящая на кровати, – не его дочь.