Выдыхай

Персиваль засыпает в своей квартире в Нью-Йорке, а просыпается в Багдаде под градом пуль. Штурм оппозиции - запоздало мелькает мысль в голове. Грейвс хватает автомат, неизменно лежащий у его спального мешка и выбегает на улицу. Снаружи творится настоящий ад: повсюду вопли раненных солдат, песок бурого цвета от пролившейся на него крови, в рот забивается пыль, поднятая взрывами осколочных бомб, солнце нещадно жжёт, и Персиваль не сразу может понять, что происходит. Он не видит врага, но ощущает его незримое присутствие всеми своими органами чувств, их подразделение находится в пустыне совершенно одно, но почему тогда один за одним его товарищи падают на землю, сражённые невидимой пулей, откуда с совершенно чистого неба на них градом валятся бомбы, взрывающиеся совсем рядом, разрывающие человеческую плоть и оглушающие своим ревом? Персиваль видит Ньюта, своего лучшего друга, стоящего посреди руин, и внезапно его охватывает дикий ужас: Ньют неподвижно стоит, вытянув руки вдоль тела и странно запрокинув назад голову. Персиваль видит, как широко раскрыт его рот, похожий на черную дыру, он не слышит ни звука, но знает, что товарищ надсадно кричит, раздирая горло и связки. - Ньют, уходи оттуда! Уходи! Сейчас начнётся штурм! - Персиваль начинает бежать навстречу Ньюту, всё быстрее и быстрее. Он бежит изо всех сил, спотыкается, падает, песок забивается в рот, но Грейвс только отплевывается. Он знает, что должен спасти Ньюта. Он должен! Раскалённый воздух проникает в легкие и жжёт изнутри, Персиваль бежит уже на одном упрямстве, потому что ноги вот-вот откажут ему, но он успевает! Он добежал! Грейвс протягивает руку, но Ньют рассыпается серым горячим пеплом прямо под его пальцами. Персиваль молча смотрит на место, где еще секунду назад стоял лучший друг, не в силах поверить своим глазам. Он бы еще долго так стоял, но внезапно слышит странный шум, похожий на легкий свист. Он медленно поднимает голову и видит, как с неба на него несётся огненный шар. Бежать бессмысленно - понимает солдат. Это настигнет его, где бы он ни спрятался. Поэтому он с какой-то тупой обречённостью смотрит на столб огня, с каждой секундой становящийся все больше и больше. Персиваль чувствует, как начинается вибрировать воздух, как дрожит земля под ногами, а затем его накрывает невыносимый жар, и он превращается в живой факел. Грейвс ощущает, как плавится кожа, чувствует запах палёных волос и жженой плоти, слышит, как с отвратительным звуком лопаются глазные яблоки. А он даже не может закричать - слишком нечеловеческая боль охватывает его тело. Остается только терпеть. Терпеть и ждать конца. Молить о смерти. Персиваль просыпается от собственного истошного крика. Он в первую же секунду понимает, что это был сон и он находится сейчас не на месте военных действий, а дома, в Нью-Йорке, в безопасности, но еще долгих мучительных десять секунд не может унять рвущийся из горла вопль. Сознание, так долго находившееся под напряжением в ночном кошмаре, наконец смогло получить разрядку в виде дикого горлового крика. Персиваль подтягивает колени к груди, закусывает сгиб локтя и пытается унять бешено бьющееся сердце. В стенку его квартиры начинают настойчиво стучать соседи, требуя прекратить шум. Как будто Грейвсу самому доставляет удовольствие орать по ночам. Его комиссовали уже полгода назад, но Персиваль так и не научился жить в обществе, где нет войны, где его не подстерегает смертельная опасность, где не нужно ежеминутно оглядываться, опасаясь за свою жизнь. Грейвс вернулся с фронта, но не вернулся с войны. Бывший солдат, отдавший десяток лет своей жизни военным боям, просто психологически не мог адаптироваться к мирному времени. Он вел себя неадекватно, вздрагивая от любого прикосновения и начиная истошно кричать при малейшем громком звуке. Последней каплей стало происшествие в магазине, когда какая-то женщина повысила на него голос. Грейвс просто потерял контроль и... чего скрывать - он ударил её. Инцидент в итоге удалось замять, руководство извинилось перед женщиной, которая с пониманием отнеслась к произошедшему: её сын в своё время служил в Афганистане и вернулся оттуда совершенно сломленным. Персиваля поместили в Центр Реабилитации Ветеранов, пообещав компенсацию. Лейтенант Грейвс прекрасно понимал, что теперь власти постараются откреститься от солдата, которого еще несколько лет назад встречали с почестями и прочили медаль "За храбрость". Государству не нужны бывшие герои, не нужны уничтоженные войной инвалиды. Нет, американские солдаты не теряют над собой контроль, не сходят с ума. Настоящие американские герои возвращаются с войны в прекрасной психической и физической форме, выступают на национальном телевидении и, сияя улыбкой, рассказывают о "подаренной" мусульманским дикарям демократии и свободе. Вместе с Грейвсом в реабилитационном центре лежал его сослуживец Стивен Уизли. Персиваль прекрасно помнил его, рыжего, смешливого, вечно отпускающего хохмы молодого парня. Когда на первом сеансе групповой терапии он увидел Стивена, кровь застыла в его жилах. Вместо весёлого заводного товарища он встретил осунувшегося почти-старика, с тусклым бессмысленным взглядом и трясущимися от тремора руками. Спустя две недели Грейвс узнал, что Стивен покончил с собой - перерезал вены на запястьях и лодыжках остро заточенным обломком ложки. Грейвса пичкали всевозможными лекарствами: антидепрессантами, седативными, транквилизаторами. С десяток психологов опрашивали его, задавали дурацкие вопросы, требовали пройти всевозможные тесты, а затем с умным видом кивали головой, точно что-то смыслили в его состоянии. Грейвс видел свой диагноз, написанный в истории болезни: депрессия, развившаяся на фоне ПТСР. Но какой был смысл в этих словах, когда доктора понятия не имели, как его излечить? Он был на войне, он видел смерть своих друзей, он убивал людей, иногда даже детей - приходилось, да. Он видел оторванные конечности, слышал стоны раненных солдат, чувствовал металлический привкус крови, который, кажется, осел на его языке навсегда. Как от такого можно вылечить? Как выкорчевать войну из его мозга и сердца? После трех месяцев лечения наступила ремиссия, и Грейвсу стало легче. Он стал интересоваться внешним миром, делал попытки выходить на улицу, тем более что наступило жаркое лето. В первый раз выйдя во двор больницы, Персиваль почувствовал себя почти счастливым: мягко светило солнце, из-за забора доносились весёлые крики детей, по скамейке полз трудяга-муравей, а самое главное - Персиваль был жив. Жив. Видя значительное улучшение состояния пациента, врачи поспешно выписали его, так как каждый месяц в Центр прибывало с десяток новых комиссованных солдат, которым также требовались лечение и уход. Грейвс был не против, делать в больнице ему было нечего. Он снял небольшую однушку в одном из спальных районов города и хотел начать жить с чистого листа. Он действительно верил, что у него получится. А затем случился рецидив, и пришли сны. Когда это случилось в первый раз, Персиваль чуть не вышел в окно - настолько ему было плохо и страшно. Сумев вылезти из кровати и утереть трясущимися руками холодный пот с лица, Грейвс доковылял на дрожащих ногах до шкафа, служившего ему баром, и одним глотком ополовинил бутылку виски. Стало легче. Алкоголь помог бывшему герою войны куда больше и быстрее, чем все вместе взятые лекарства. Сны повторялись каждую ночь. Каждую ночь Персиваль просыпался в Багдаде вместе с живыми товарищами. Каждую ночь они снова умирали один за одним, каждую ночь Грейвс пытался их спасти и каждую ночь ему это не удавалось. Измученное подсознание стремилось повторить тот страшный день, чтобы попытаться отреагировать правильным образом и спасти друзей, хотя бы и ценой собственной жизни. Теперь Персиваль знал, что на блок-посту, где они обосновались, заложена бомба, но всякий раз что-то мешало ему предупредить сослуживцев. То бежал недостаточно быстро, то кричал недостаточно громко, то мины заменялись на бомбардировку с внезапно нагрянувших самолетов. Вместе со снами пришло и чувство всепоглощающей вины. Проснувшись от очередного кошмара, Персиваль, свернувшись в клубок, баюкал искалеченную руку и думал: почему он? Почему выжил он? Снова. Он, который десятки раз испытывал судьбу и уходил из когтей смерти почти играючи. Он, у которого в жизни не осталось больше никого. Почему погиб Ньют, которого сдёрнули на войну прямо во время сессии в ветеринарном колледже? Почему погиб Якоб Ковальски, который мечтал по возвращении на Родину открыть свою пекарню и у которого остались дома чудесная жена и еще более чудесная дочь? Почему погибли совсем юные солдаты, которые еще не успели пожить, не успели насладиться прелестями этого мира? Персиваль с радостью бы поменялся местами с кем-нибудь из них. Но вот он здесь, в тёмной комнате, с закушенной губой и лицом, залитым слезами. Просыпается каждую ночь, и его тело ломит от фантомной боли. Говорят, у каждого есть свой определённый болевой порог, зайдя за который, человек сходит с ума. И самая ужасная пытка - это когда боль охватывает огромной удушающей волной, почти доходя до грани, почти... еще чуть-чуть и... отступает. И снова накатывает, так и не достигая точки невозврата.