Безумие.

Целые сутки Зигфрид просидел в темнице, но это его даже обрадовало. Изредка кто-то из охраны подходил к решеткам и поддразнивал его похабными шуточками, хотя самого узника порой и вовсе не было видно. С другими людьми он не хотел говорить или как-то взаимодействовать, и теперь его клетка казалась райским спасением. Юноша больше не впадал в истеричные состояния, но находился словно бы в забытье, долго смеялся, а потом вдруг начинал пространно рассуждать о теологии, приписывая туда и образ Вильхельма-полубога, и голос, то возникающий, то затихающий в голове. Даже его друзья, которые теперь казались совершенно чужими, были для него чем-то неземным и не имели к нему ровно никакого отношения. Но вот, вечером следующего дня, вдруг пришел человек из охраны и, бесцеремонно схватив его, куда-то повел. Зигфрид сначала взбесился и начал вырываться, с необычайной для столь хрупкого тела силой, но, услышав, что его ведут к князю, успокоился. В прошлый раз он был освобожден и спасен, если бы… И вот вновь, чисто вымытого, разодетого и связанного юношу поволокли к князю Вильхельму, но теперь он не дергался, а даже наоборот, его одолело какое-то странное довольное спокойствие, как если бы его вели на обычный семейный ужин, и тащившая его охрана удивлялось тому, как быстро успокоился под сапогом их господина. Но Зигфрид знал, что ему теперь делать, и даже мог показаться нормальным человеком, но его выдавали глаза, кусочки бушующего океана предвкушения и счастья ожидания, князь словно бы уже стоял перед ним, упираясь головой в небеса… Он закрыл глаза, и вдруг его втолкнули в помещение, где его уже ждали. Зигфрид не упал, но остался стоять связанный, и спокойно глядел на Вильхельма, улыбаясь, как если бы встретил старого, хорошо знакомого друга. Прищурив один глаз, покосился в его сторону, пробежал глазами по всей фигуре, застыв на одно мгновение, встретившись с черным вороньим глазом, смотрящим на него. Зигфрид тихо, но чисто и звонко рассмеялся, чуть склонив свою прелестную головку на бок. — Боже, боже… Знал бы ты, что вытворяют твои слуги, ничего про тебя не зная… Ты бы всех их тут же казнил. — Вот как? И что же такого они вытворяют? — надменно усмехнулся князь, глядя на Зигфрида сверху вниз. — Расскажи, как ты себя чувствуешь. О своём здоровье. Обойдя связанного кругом, Вильхельм толкнул его на колени и схватил за волосы, склоняя голову на бок и захватывая краем губ кожу на шее. — Блондиночка, ты ещё помнишь, что я держу твоих товарищей в башне? — Опустив руку, мужчина гладил бедра Зигфрида с внешней и внутренней стороны. — Ты мне ещё нужен для утех, так что оставлю тебя в живых на какое-то время, — прошептал он на ухо, глядя как от дуновения его голоса трепыхаются волоски, тоненькие и светлые, над ухом пленника. Проведя пальцами по животу юноши, Вильхельм погладил его промежность через одежду, грубо лаская то, что делало миловидного Зигги особью мужского пола, и неожиданно резко схватил за яйца, ещё крепче прижимая к себе спиной. — Ну-ка, скажи, на что ты готов ради своих товарищей? Зигфрид долго молчал, внимательно разглядывая надменное лицо Вильхельма. Не моргая, чуть прищурившись, он со спокойным предвкушением изучал склонившуюся над ним фигуру. Черные волосы, струящиеся по широким плечам, рот, искривленный усмешкой и глаза… Юноша облегчённо вздохнул, цепляясь за них и пытаясь вновь поймать то ощущение ледяной бездны, бесконечное повторение одних и тех же слов, в нескончаемой монотонной песне, звучавшей в его голове все громче и громче, которая поднималась из самых глубин сознания, словно древнее чудовище океана. Казалось, минула целая вечность, и вдруг тонкая корка льда надломилась, и ему на одно мгновение почудилось, что во тьме, в самой потаенной глубине этих глаз в последний раз вспыхнуло и погасло что-то похожее на страх. Страх тяжелый, болезненный, чем-то похожий на его собственный. Но в эту минуту Вильхельм схватил юношу за яйца, отчего тот вздрогнул, вскинув голову. Что-то знакомое мельтешило в мозгу, упорно пытаясь пробиться через стену недавнего осознания, смутные, расплывчатые образы заговорщиков обступили своего вожака, а потом — казнь и боль, ничем не заглушаемая боль и всесильный страх. — Спросите его… — устало проговорил Зигфрид непривычно ровным и спокойным голосом, каким-то уж слишком чужим и не подходящим для его милого личика. — У меня нет и никогда не было товарищей, никого, кроме вас. Умоляю, не давайте больше этим чертям истязать меня, оставьте себе, только прошу — спасите, — он тяжело улыбнулся, склонив голову и, вновь посмотрев на ласкающего его князя, продолжил, но уже тонким, еле слышным голосом, в котором читалась откровенная мольба: — Развяжите меня. Мне слишком больно. То, что делал с ним Вильхельм, не приносило ему почти никакого удовольствия, все до сих болело и ныло, и на грубую хватку князя отзывалось неохотно. Зигфрид морщился, сжав зубы, начинал что-то бормотать себе под нос, и когда его наконец развязали и попытались раздвинуть ноги, юноша быстро развернулся, кинулся на князя и, повалив того, улегся рядом, сжимая перекошенное от ярости лицо тонкими пальцами. Он заглядывал в его черные, горящие холодной яростью глаза, силясь отыскать в них остатки мучений, повторяя ему: — Боже, сколько крови я должен пролить? Сколько жертв принести, чтобы ты был доволен? Господи, да не отвернись от меня! — Да отцепись же! — грубо отшвырнул его от себя Вильхельм, мигом пожалел о своём решении освободить Зигфрида. — Я хочу увидеть, как ты расправляешься с моими врагами. Сможешь? — усмехнулся князь, хохоча в лицо узника. — Я хочу, чтобы ты убил всех, кого ты любишь. Всех своих товарищей. Всех, кого ты любишь. Ты должен полностью стать моим, душою и телом. Иначе «эти черти» будут пихать тебе туда, куда ты и представить не можешь. Я тебя отдам роте солдат, чтобы тебя пользовали до последнего вздоха, слышишь? — рассмеявшись, Вильхельм ухватил Зигфрида за волосы, прижимая его лицом к полу. — Ну что, исполнишь? — Ис-сс-полню… Все сделаю… — прохрипел Зигфрид, прижатый к полу, — Я буду принадлежать тебе, если ты этого хочешь, только тебе, и ты никому не позволишь до меня дотронуться, — он громко рассмеялся, одичало поглядывая на князя снизу вверх, затем схватил рукой за его сапог и прошептал, — только не связывай меня больше. Сделай со мной все, что захочешь, только не отдавай и не связывай! Он почувствовал, как Вильхельм вновь рванул его за волосы, притягивая к себе и раздвигая ноги, но лишь тоскливо вздохнул, закрывая глаза. Член князя немилосердно разрывал не успевшую еще как следует зажить плоть, по тонким трясущимся ногам юноши потекли струйки крови, боль, еще сильнее, чем была в прошлый раз, пронизывала все его естество, он кусал пальцы, чтобы не закричать, не издать хоть какого-нибудь звука, а слезы катились по щекам, стекали и впитывались в узорчатый ковер. Боль была такой сильной, что понемногу перетекала в истинное наслаждение, он начал воспринимать ее за что-то приятное и неотъемлемое, а голос Вильхельма лишь уверял его в том, что так и нужно, что он именно этого жаждал все свою жизнь — быть вот так оскверненным в покоях того, кто навечно сковал его разум. Судорога прошибла все тело Зигфрида, когда он кончил, а затем и князь, с силой толкнув его, излился в окровавленный анус юноши. Он упал, не в силах ни подняться, ни дышать, и смотрел, как Вильхельм садится на кровать, язвительно его разглядывая. Тогда Зигфрид с трудом сел и, опираясь на раскромсанные руки, оскалился, рассмеявшись. Растрепанные волосы спадали на острые плечи, почти закрывая мокрое от слез лицо. Оно было на удивление ласково и спокойно, хотя изломанное тело все еще била дрожь. Помолчав, он сказал: — Ты счастлив? — он не сводил упрямого, пристального взгляда с князя, поднявшегося и подошедшего к нему. — Позволь остаться у тебя сегодня. Мне… Мне нехорошо. Хотя бы на полу, но позволь остаться с тобой? — Хорошо. Но ты будешь прикован к каминной решетке, лежать на одеяле и молчать. Хорошо? — Вильхельм швырнул в него одеяло и приковал за ногу. Утром его переодели в чистую простую одежду, умыли и завязали волосы в хвост, посадили в карету и повезли в форт. — Ты помнишь, чего я хочу? Я буду наблюдать. Ты должен обмануть и убить неожиданно. Вызвать доверие, и нанести подлый удар. Заговори, заболтай. — Целуя в шею, Вильхельм вложил кинжал в руки Зигфрида. — Спрячь. А теперь иди. Стражники повели его по длинным коридорам, запуская юношу в одну из камер. Приникнув к небольшому решетчатому окну, Вильхельм наблюдал за ним. Зигфрид спрятал кинжал под рубашку и, кивнув Вильхельму, повернулся к стражникам. Все время до встречи со своими друзьями, он тщетно силился вспомнить хоть что-нибудь, но за время его пребывания в замке, все воспоминания о прежней жизни стерлись, превратившись в один сплошной спутанный клубок. Он не мог вспомнить их имен. Лица, такие родные и знакомые, теперь казались совершенно чужими, и в этот момент он призывал на помощь все свое мужество. Казалось, что это не он был схвачен в ту роковую ночь, и все происходящее не имеет к нему никакого отношения, ведь не было ничего до тех черных глаз, неусыпно следящих за каждым его шагом. Проникнув в камеру, юноша на мгновение застыл, но тут же опомнился, как только несколько до боли знакомых голосов окликнули его. — Это ты, Зиг? — раздался хрипловатый голос Мерда, тотчас же вскочившего ему навстречу. — Эй, просыпайтесь, мы спасены! Не успел Зигфрид опомниться, как его обступили четверо бывших приспешников. На их усталых, изможденных от долгих допросов лицах заиграли счастливые улыбки, они радостным шепотом восхваляли своего предводителя, обещая кары небесные дьявольскому отродью, что заточил их в камеру. — Зиг, мы думали, тебя казнили. Как же ты спасся? — Я сбежал, — коротко и холодно отвечал тот, силясь сдержать подступающую панику. — Подождите немного, я не смогу вас… Вас вывести сейчас. Там охрана. Они скоро уйдут, я знаю, — когда он говорил, его руки дрожали, и чтоб не выдать себя, он скрестил их на груди. — Господи, что с тобой сделали, Зиг? Ты больше на мертвеца похож, чем на человека. — Самый старший из них, Огерд, подошел и попытался было обнять Зигфрида, но тот будто случайно не заметил этого жеста и вовремя отошел. — Брось, нашему красавчику все нипочем. Его мордашка служит для него хорошим талисманом, — рассмеялся другой. Тонкие пальцы с такой силой вжались в руку, что практически побелели, а тонкая полоска губ начала подрагивать, но, вспомнив про князя, он сдержался и мягко улыбнулся, окинув обнадеживающим взглядом заключенных. Зигфрид еще некоторое время пытался дружелюбно с ними поговорить, но, ощутив, что не может больше терпеть, приоткрыл дверь темницы и поманил за собой Огерда. — Будете выходить по моему сигналу, ясно? Здесь неподалеку охрана, — он попытался сделать свой голос как можно твёрже, но на последней фразе он обломился, благо, никто этого не заметил. Стоило только его спутнику выйти в темноту коридора, как Зигфрид перерезал ему горло, осторожно придержав тело, чтобы не было звука падения. И так он сделал с каждым из своих бывших товарищей. Один за другим они пали от рук своего предводителя, и когда коридор осветился факелами, и к нему вышел князь, он, ошеломленно глядя на свои окровавленные руки и одежду, медленно поднял глаза на Вильхельма и улыбнулся. Затем, еще раз оглядев себя, он нервно рассмеялся, звонко и чисто. Поклонившись своему князю, он облизал кровь с пальца, и, вытерев руки об одежду, спросил: — Вы довольны? — Умница, Зигфрид. Не думал, что ты решишься. Обойдя горы кровоточащих трупов, Вильхельм подошёл к юноше вплотную, хватая его за руку и улыбаясь, мягко отнимая нож. — Какой ты хочешь награды? Проведя пальцами по плечам и животу юноши, прижимая Зигфрида к стене и горячо выдыхая в шею, гладя его под мышками. — Ну же, не стесняйся. Схватив пальцами это лицо, Вильхельм поцеловал юношу взасос. — Ты бы хотел переспать со мной здесь, прямо возле трупов? Прямо в крови своих друзей? — Нет, мой князь, — прошептал после поцелуя Зигфрид, вспомнив наконец, как следует величать своего повелителя и хозяина. — В награду я хочу иметь право оставаться в вашей спальне каждую ночь, пусть даже на полу, прикованным за ногу. Вильхельм продолжал ласкать его и целовать, но юноша не отвечал ему и попытался мягко отстранить. — Прошу, не здесь. Разве утопить меня в собственной крови вам недостаточно? — Мой мальчик влюблен, вот как? — усмехнулся Вильхельм, протягивая свои пальцы к промежности узника, что был прижал к промозглой стене, и схватил блондина за член, лапая его через одежду, и тут же выпуская Зигфрида. — Хорошо, ты будешь спать у меня. Но при условии хорошего поведения.