Безумие.

— Скажи-ка, любовь - это всегда слабость? Вильхельм глянул сверху вниз на своё домашнее животное - игрушку-блондинку, что сидел теперь прикованный на своей подстилке уже сутки. Ему приносили еду, водили в туалет, причесывали и оставляли так, в ожидании дальнейшей судьбы. — Пора с тобой развлечься. — Любовь? — Зигфрид широко улыбнулся, приподняв одну бровь. — Возможно. Я люблю своего князя, убиваю по его приказу… Быть может, это и слабость. Вот уже сутки он сидел, прикованный, и не особенно огорчался по этому поводу, счастливый от того, что может видеть князя чаще, чем когда сидел в подземелье. Его все еще мучили кошмары, и по ночам он затыкал себе рот ладонью, боясь, чтобы никто его не услышал. Зигфрид лежал на подстилке в странной, неестественно вывернутой позе, страшась хоть на минуту заснуть, и потому спал днем. И сейчас, скалясь на князя снизу вверх, он сидел, обхватив руками колени, чуть склонив свою головку на плечо. — Что ты хочешь? — в его вопросе прозвучала чуть заметная нотка предвкушения. — А ты? Разомкнув кандалы, Вильхельм поднял его за руки, подхватывая, как девушку, и закружил по комнате, хохоча и потирая волосы Зигфрида. — Я бы хотел послать тебя на площадь, чтобы ты там ублажил кого-нибудь мне на потеху. Да, боюсь, что голову тебе оторвут. Зигфрид вырвался из его объятий и отступил, с отчаянием и обидой взирая на князя: — Зачем? Вы ведь знаете, что я принадлежу только вам, я полностью ваш, я готов позволить вам убить меня, но вы же обещали не отдавать меня им! Боже… Лучше сразу казни меня собственными руками! — он вновь подошел к Вильхельму и обнял дрожащими руками, уткнувшись мокрым от слез лицом в черную смоль волос. — Я ведь знаю, что нужен вам, пусть и никогда этого не услышу, — бормотал он еле слышно, прижимаясь к теплой княжеской груди. — Поистине, самое страшное, что есть на свете — это потерять себя! Но неужели ты думаешь, что я так глуп, что поверю в любовь и верность молодого красивого парня? Я отдаю тебя затем, чтобы тебе хватило утех на стороне, и больше уже не тянуло никуда изменять за глазами. Да и мне приятно тебя унижать, — усмехнулся Вильхельм, поглаживая юношу по голове, перебирая шелк чистых светлых волос. — Так скажи, чего же ты хочешь, дитя? — Ничего. Я уже ничего не хочу… Если я не могу завоевать твое доверие и любовь, то какой смысл мне жить вообще?! — он отпихнул от себя князя и, рыдая, упал на пол. Светлые волосы разметались по лицу и спине, содрогаясь всем телом, он смотрел на Вильхельма с дикой смесью любви, страха и безумия, дрожащим голосом причитая: — Я весь твой, я твой, я ненавижу их, князь, мне страшно! — некоторое время Зигфрид лишь молча всхлипывал, пряча лицо в ладони, потом, успокоившись, вернулся к Вильхельму, подавленно опустив светловолосую голову. Его тонкие плечи то и дело вздрагивали, холодные руки поймали ладонь князя и поднесли ее к дрожащим губам. После короткого поцелуя, юноша поднял заплаканные глаза, внезапно совершенно опустевшие после недавней истерики, горящие одной лишь темной, беспросветной и фанатичной любовью. — Я тебе душу продал. Делай со мной все, что захочешь, я потерплю. — Прям так уж и все? — рассмеялся Вильхельм, глядя свысока на колено преклонного юношу. — В жизни не поверю в твою искренность. Напоминаю, что несколько дней назад ты пытался меня убить. И теперь внезапно уверяешь, что любишь? С чего это вдруг, а? Доказать… Ну, я дам тебе относительную свободу. Можешь гулять, читать книги. Развлекайся, но не пытался сбежать. Да, и ещё… Недельку проживешь без еды. За тобой будут наблюдать. Если сорвешься, то тебя вышвырнут отсюда на улицу. Понял? — Вильхельм приподнял густую бровь, насмешливо глядя на юношу. — Конечно… — выдохнул Зигфрид с улыбкой, медленно поднимаясь. В нерешительности огляделся, словно бы искал что-то, но не найдя, обернулся к князю, нахмурив тонкие брови. В молчании долго рассматривал он лицо Вильхельма, его скулы, нос, черные волосы с еле заметной, еще призрачной проседью, вьющиеся тонкими шёлковыми нитями, сплетенными из вороньих перьев, пристальный взгляд синих глаз скользил по суровому лицу, неотступно приближаясь к очам самого темного бога. Он застыл, пораженный. Все, что случилось за эти несколько дней, все нити событий вели к ним, казалось, сама первозданная тьма и холод поселились в них, и вновь голос, холодный жестокий голос прорезал мертвенную тишину вечности, звук все нарастал, превращаясь в один изничтожающий крик. Все. В одно мгновение мысли вспыхнули, черное пламя поползло по карте воспоминаний, прожигая их насквозь. Секунду Зигфрид стоял перед князем, схватившись за голову и стиснув зубы, чтобы не закричать, а потом — холод и темнота… Он упал без сознания на мягкий ковер, точно убитый, и лишь слабое дыхание все еще могло выдать в нем живого. — Зигфрид? Что с тобой? Присев на колени подле внезапно потерявшего сознание юноши, Вильхельм схватил Зигфрида за плечи и сильно встряхнул его, беря пальцами за запястье и слушая пульс. — Позовите сюда лекаря. Быстро! — крикнул он страже. Юношу унесли в отдельную комнату, предоставив ему лежать и отдыхать там столько, сколько тому заблагорассудится. Глубоко вздохнув, Вильхельм перевёл взгляд на опустевшую подстилку и цепь, ложась в постель. — Утро вечера мудренее. Черная, темная смола затягивала его куда-то вглубь, воздух, непривычно холодный и свежий, обжигал горло. Связанный по рукам и ногам, Зигфрид не мог пошевелиться, и его немой крик тонул в этом бесконечном море, заглушавшем все звуки. Он звал на помощь, пытался докричаться до князя, но тщетно — он покинул его. Последние силы оставили юношу и он позволил этой смоле поглотить себя, отказавшись бороться. Боль отступила, и уже мелькнул где-то в сознании луч света, как вдруг все исчезло — и он провалился в огонь, адское безумное пламя, бушевавшее и внутри, и снаружи, уничтожало его, в огне, рядом с ним, оказались все те, кого он убил, и сам князь - сплошная черная тень, неминуемый первобытный хаос, ужас с глазами и лицом дьявола настигал его, долгое время, целую вечность, в которой Зигфрид растерял все — даже самого себя. Он очнулся в холодном поту, снедаемый страхом и отчаянием. Сердце бешено колотилось, готовясь вот-вот разорваться, но пронизавшая голову боль заставила юношу лечь обратно на подушку. Гул тысячи голосов, одновременно кричащих на него, заглушал все мысли и чувства, оставляя травящую пустоту в душе. Схватившись за голову, Зигфрид лихорадочно шептал: — Уйдите! Уйдите! Оставьте меня в покое! Так он провел несколько часов, но вдруг начинал говорить сам с собой, дергал волосы и со смехом пытался откусить себе руку, думая что это спасет его от армии демонов и от голоса, ставшего еще сильнее и отчетливее. Ночью, готовясь лечь спать, Вильхельм зашел проведать его, и застал Зигфрида, сидящего в углу комнаты и тихо всхлипывающего. С его тонких покусанных пальцев капала кровь, и красивое, но измождённое личико тоже было покрыто алыми пятнами. — Почему ты плачешь? — Присаживаясь рядом с ним, Вильхельм наклонился к юноше и приобнял его, мнимо-жалостливо целуя в макушку. — Держи, я принёс тебе одежду, — Вильхельм протянул ему тонкое белое платье. — Зигфрид, пошли поужинаем вместе. Там уже все собрались, тебя только и ждут. — Не надо… — сбивчиво прошептал Зигфрид, сквозь пальцы взирая на князя, — он снова придет за мной, я уже не выберусь! Прошу… Некоторое время он приходил в себя, утирал слезы, затем нетвердыми шагами подошел к прикроватному столику, на котором стоял кувшин с водой, и вымыл руки. Холодная вода приятно успокаивала пылающую от укусов кожу, он постоял так, и когда Вильхельм приказал ему поторопиться, быстро облачился в прекрасное белоснежное платье. Оно удивительно шло его фигуре и волосам, узкие, поджатые плечи и ошалелые заплаканные глаза делали его совершенно неотличимым от девушки. Князь взял тонкую руку юноши в свою и повел вниз ужинать. В большом тронном зале с камином, гобеленами и звериными головами, развешанными по стенам, за большим длинным столом уже сидели все прислужники Вильхельма, с нетерпением ожидающие его, чтобы начать наконец трапезу. Зигфрид испуганно косился на всех из-за занавеси золотистых волос, ему безумно хотелось убежать куда-нибудь, спрятаться и не вылезать, пока его повелитель не придет за ним. Но пересилив себя, он прошел к столу, избегая смотреть на кого-нибудь, кроме Вильхельма. Вдруг тот остановил его, схватив за руку, и ласково прошептав на ухо, что если Зигфрид желает ему угодить, то должен не прикасаться к еде во время всего ужина. А затем, как ни в чем ни бывало улыбаясь, усадил свою разодетую куколку за стол. Затянувшаяся трапеза казалась ему продолжением того ада, что он прошел совсем недавно, и в течении двух часов ему оставалось лишь сдерживать себя, чтобы не начать умолять князя пощадить его и разрешить съесть хоть самый маленький кусочек, но вместо этого он сильнее сжимал зубы и руки под столом, совсем как во время недавней казни его бывших сподвижников. Наконец, Вильхельм встал из-за стола и сделал знак Зигфриду следовать за ним. Он, безумно радуясь возможности удалиться из зала, тут же встал и зашагал за князем, незаметно схватив того за рукав. Во время всего ужина приближенные Вильхельма таращились на забавную игрушку, не в силах поверить, что перед ними тот же самый революционер, что в ярости набросился на князя неделю назад. — Значит, Вильхельм и впрямь ужасный человек, раз способен сотворить с человеческой душой ТАКОЕ… — протянул один. — Хотелось бы поиграть с его игрушкой, — добавил второй. Злобно сощурившись, наследник престола, Гертхард, швырнул в Зигги острую вилку, оцарапав его кожу, на что князь только усмехнулся. — Да, милый, если бы не моё вмешательство, эти люди бы тебя разодрали, выебали и сожрали бы. Ну да ладно, хочешь жрать, моя собачка? Пошли в укромный уголок! — Затолкнув пленника в свою комнату, в потемки, Вильхельм сел на свою кровать и расстегнул брюки, маня Зигфрида пальцами. Зигфрид остановился у двери, глубоко дыша и потирая лицо. Князь уже несколько раз с усмешкой подзывал его к себе, и начинал злиться, но юноша словно не слышал, стоял, закатив глаза, и потирал царапину, нанесенную княжеским наследником. Все-таки вспомнив наконец про своего господина, ожидающего свою игрушку на кровати, присев на колени перед ним и выжидающе сложив руки, юноша ждал, пока Вильхельм наговорится и уже заставит его сделать что-нибудь. В голове стояла удручающая пустота, и не было слышно ни множества голосов, ни его собственных мыслей, а только холодная пустая боль и неимоверное желание поскорей уснуть. — Я… Я счастлив, что вы меня спасли… — с усталой полуулыбкой отвечал он князю, но тот, проигнорировав его слова, лишь расхохотался, хватая за волосы несчастную голову и запихивая Зигфриду в рот член. Не имея возможности больше говорить, ему пришлось покориться, хотя занятие это было для него очень непривычным, и потому князю приходилось частенько таскать его за волосы. Наконец, он кончил прямо юноше в рот и заставил проглотить все, что-то говоря о том, что он больше не будет есть вообще и теперь это его ужин на долгое время. Зигфрид лишь молча вытер лицо, а затем, глядя на князя с каким-то сложным, смешанным выражением безграничной любви, обожествления, страха и потерянности, навсегда поселившихся в его синих глазах, спросил: — Очень холодно… Я… Я знаю, что, быть может, не заслужил и зря говорю это… Но можно я сегодня останусь в вашей постели? Я… Мне страшно ночью в одиночестве. — Он взял княжескую руку и прижался к ней щекой, довольно улыбаясь и целуя. — Иди ко мне, Зигфрид, — поманил его князь, прижимая к себе. Подхватив на руки, Вильхельм опустил растрепанного юношу рядом с собой и накрыл его тёплым и мягким одеялом, крепко прижимая к себе замёрзшее в тонком платье тело. — Мой мальчик… Какое нас ждёт будущее? — Его пальцы были везде, проходясь по внутренней стороне бедер, таскали и игрались с яичками несчастного исхудавшего существа, гладили его плечи, сжимали запястья. Выпустив Зигфрида, князь оправил волны чёрных кудрей поверх одеяла, приподнимая и целуя юношу как можно глубже, водя языком по внутренней поверхности языка, нёба и щёк его, слизывая при том свою же сперму. — Ты не очень-то приятен на вкус, дитя моё, — усмехнулся он, лаская маленькими поцелуями в переносицу. — Я счастлив, — с восторженной улыбкой отвечал он на поцелуи и ласки князя. Сейчас весь тот ад, таившийся в его собственной светлой головке, ушел в самую темную глубину подсознания, спрятался, и впервые за много дней на душе Зигфрида было тепло и спокойно. Дикие голоса стихли, и лишь черным бархатом разливались слова Вильхельма, обволакивали его, усыпляя. Затуманенными глазами он смотрел на него, чуть заметно прикасаясь самыми кончиками пальцев к лицу, склонившемуся над ним и шептал, засыпая: — Ты спас меня… Я бы умер сегодня, если бы ты не позволил остаться. В эту ночь он впервые спал спокойно. Кошмары улетучились из его памяти, оставив лишь теплый приятный сумрак, в котором изредка слышались чуть измененные слова князя, что тот говорил ему перед сном. Зигфрид всем телом прижимался к Вильхельму, свернувшись клубком под одеялом, так, что была видна лишь светлая макушка, и мерно дышал ему в грудь.