Безумие.

— Опять убирать за тобой, полоумный! — Сварливый горбун нахмурился, глядя на представившуюся ему перспективу уборки и выгула Зигфрида. Тот жил теперь в княжеских покоях, ему понашили разных платьев и надарили духов.  — Думаешь, ты тут надолго? Держи карман шире! Через лунный месяц полетишь вон, как дырявый башмак. — Двадцать лет назад я был настолько прекрасен, что ты по сравнению со мной - просто линялая тряпка! Но жизнь отнюдь не сказка! Зигфрид сидел на кровати, поджав ноги под себя и закрыв глаза ладонями. Он плохо слышал, что говорил ему горбун, да и вовсе не желал замечать его, потому что боялся, как и любого в княжеском замке. Несколько дней пробыл он так, мучаясь от голода, но в последнее время боль стала ослабевать, уступая место терзаниям душевным. — Не говори… Ничего не говори! — бормотал он со слезами на глазах, глядя на свои мокрые руки, и тут же с вызовом отвечал себе, повышая голос: — Идиот! Что ты творишь?! Что я говорил тебе?! Почему ты меня не слушаешь?! — Прошу, уйди, оставь меня в покое, уйди! — Ослабевшей рукой он ударил воздух, как если бы отбивался от кого-нибудь, но тут же вновь орал на себя и царапал ладони в бессильной ярости. Охватившее его безумие завладело слабым рассудком юноши, он метался по комнате, так что горбуну пришлось выйти и запереть дверь, предоставив сумасшедшего самому себе. Наткнувшись на зеркало, он вмиг притих, вжал голову в плечи и задергался всем телом, тщетно призывая на помощь всесильного и всеблагого князя. Голос, долотом долбивший в ушах, все нарастал, и Зигфрид с ужасом смотрел, как кровь течет по гладкой поверхности, как его собственное тело, разорванное на куски, отражается в нем, и с диким, нервным хохотом он из последних сил ударил в зеркало. Оно пошло трещинами, и на парня посыпались осколки. Он упал прямо на битое стекло, обессиленный. Голова шла кругом, все тело болело, кто-то звал его и тянул за собой, в холодную тьму, так знакомую ему… Еще несколько дней юноша просидел взаперти, почти не просыпаясь. За это время он стал похож на скелет, обтянутый тонкой бледной кожей. Синие глаза, казавшиеся теперь поистине огромными, все время были закрыты, он думал, что умирает, кошмары мучили больной разум, но сил, чтобы кричать, уже не было, и его можно было даже принять за мертвого, если бы не полубезумное бормотание, доносившееся из-под копны золотых волос. — Иди, проветрись, юродивый! — раздраженно проворчал горбун, устав от криков Зигфрида. Пройдя через всю комнату, он распахнул дверь, ведущую в запорошенный снегом сад. Зигфрид медленно подошел к двери и настороженно замер у порога. Ему приходилось видеть снег много раз, очень много, и каждый раз это происходило как-то незаметно. Холодная белая неизвестность, появлявшаяся всего за одну ночь, принималась за нечто совершенно обыденное, на что не стоило обращать внимание. Но сейчас он смотрел, как легкий ветер кружит белыми хлопьями между голых черных деревьев, чьи ветви похожи на древних окаменевших чудищ, и не узнавал. Осторожно ступил в снег босыми ногами, огляделся, и побрел вперед, немного пошатываясь. Ядовитыми осколками холод врезался в немеющие ступни, мягкий пух разрезал тонкую кожу, точно клинок, но Зигфрид стоял и смотрел, как медленно, неимоверно медленно тают снежинки в заледенелых ладонях. Одинокая тощая фигурка стояла посреди занесенного снегом сада, тонкое белое платье быстро вымокло и липло к ногам, которые почти не двигались, золотые волосы, все в снежных блестящих клочьях, скрывали лицо и дрожали негнущиеся от холода пальцы. Зигфрид чувствовал, как замерзает, как белые иглы сползаются от рук и ног к самому сердцу, и стоял, не в силах пошевелиться. Голод уже почти не чувствовался, но на морозе вдруг вновь засосало под ложечкой, и он запрокинул голову, часто и тяжело дыша. — Князь, посмотрите на это… — с трудом проговорил он, собираясь было идти назад, но тут вновь что-то придавило его собой, опустилось на разум и сковало его коркой льда, и юноша, чуть покачнувшись, упал в снег. Тонкое, истощенное тело с торчащими костями, в белом платье и с почти побелевшими от снега волосами лежало в снегу без признаков жизни. Через десять минут за ним прибежал и Вильхельм. К тому времени снег уже достаточно укрыл его, так что из-под снега торчало практически только одно лицо, озаренное вымученной, отравленной улыбкой. Искрящийся и переливающийся миллионами граней, снег прилипал к полам длинного волочащегося княжеского халата, торопливо скользящего вслед за своим обладателем по кажущимся бескрайним саду. Покрытые белой крошкой деревья тянулись нескончаемыми вереницами вдоль ухоженных аллей, по которым шёл Вильхельм, ища своего полубезумного узника. Порывы ветра, отчаянно завывая, подобно голосу Эвридики, зовущей своего Орфея из недр Преисподней, трепал край тонкой длинной рубашки - единственного одеяния Зигфрида, который уже заледенел в снежном плену. Глядя на юношу сверху вниз, невозможно было сказать, сколько уже он лежит: час, год или век, - сохранивший свою первозданную юность и красоту. Склонившись над бессознательным телом Грейна, Вильхельм улыбнулся, погружая в снежную плоть смуглые пальцы и прижимая Зигфрида к себе, неся его, словно дитя. — Янсон, набери горячую ванну, да вели позвать лекаря, да побыстрее! — раздался его голос. Пар вырвался от соприкосновения воды и тела юноши, заполнив своими душными клубами всю комнату. Прижав истощённые пальцы Грейна к своим губам, Вильхельм выдохнул на них и закрыл глаза, отдавая юношу в беспристрастные руки Всевышнего. Первое, что он почувствовал — это невыносимую адскую боль во всем теле, словно бы какие-то неведомые клещи разорвали тонкую, затвердевшую на морозе кожу и она начала неумолимо трескаться, а потом сломалась под сильнейшим натяжением, хрустнув, как стекло. Горячая вода казалась Зигфриду пылающим огнем, прожигающим теперь его органы, но сил встать, пошевелиться, даже открыть глаза, уже не было. В ушах стоял звон и дышать было невозможно. Начав задыхаться, юноша чуть приподнял мокрую от растаявшего снега головку и широко распахнул глаза. Мир замелькал перед ним, закружился в бесконечном вихре неясных пятен и образов, и он долго не мог прийти в себя, собрать, наконец, воедино кусочки разорванного полотна, разорванного и затерянного в этом обжигающем тумане… Тут из сумрака показался встревоженный, темный лик князя, и сквозь боль в изломанных пальцах, Зигфрид почувствовал прикосновения горячих губ и попытался ласково улыбнуться в ответ. Он лежал в ванной и смотрел на Вильхельма с неподдельным счастьем, которое испытывают, когда внезапно находят то, что искали много лет; на бледном, изможденном голоданием лице от жара играл румянец, каковой обычно бывает у болящих чахоткой, под выцветшими глазами, теперь цвета светлой небесной лазури, залегли тени, отчего они казались поистине огромными. И сам Зигфрид все больше походил на умирающего, с венами, ярко светящимися под кожей, тонкими руками и ногами, с бегающими и вечно трясущимися пожелтевшими пальцами, с торчащими, точно у скелета, костями, но безумно прекрасного в этом облике. — Мой любимый, милый… Я умер, знаете? Я точно помню, что умер, а вы вернули меня… Так хорошо было умирать там, у вас на руках… — Помню, дитя моё. — Покачав чёрной с лёгкой проседью головой, Вильхельм извлек юношу из водного плена (ванна уже успела оправиться в грязно-бурые тона от соприкосновения с телом Зигфрида) и завернул в бесконечно длинное, как сама история Вселенной, белоснежное полотенце, пеленая как ребёнка, вытирая светлые волосы и лаская его нежные плечи, пару раз приникнув к посиневшим от холода и болезни устам. Его положили в отдельную, хорошо протопленную комнату, поили микстурами и бульоном. Узнав, что Зигфрид плохо ест, князь вернулся к нему, чтобы отругать лично. — Я не буду больше с тобой ночевать, пока не поправишься окончательно, — нахмурил князь тёмные густые брови, склоняясь над юношей. — Вы же сами приказали не есть. И я не хочу… — начал было оправдываться юноша, недовольно поморщившись, но встретившись со взглядом князя, тут же притих. — Я поем, если так нужно. Только прошу, останьтесь со мной, хоть на ненадолго. Не бросайте меня. Зигфрид сел в кровати и притянул к себе тарелку с почти остывшим бульоном. Золотые отсветы пламени камина играли на бледном исхудавшем лице, отчего тени на нем казались еще больше и глубже, точно не златовласый юноша смотрел на Вильхельма, а живой скелет с горящими глазами. Он медленно помешивал ложкой маслянистое варево, подносил ко рту и глотал с переменным успехом; в конце-концов, ему удалось с большим трудом очистить посудину, но заметив легкую тень улыбки на лице князя, потянулся к нему в попытке обнять. — Ешь, - настойчиво повторил Вильхельм. — Мы с тобой знакомы не так давно, чтобы ты успел уже мне надоесть, — усмехнулся он, с готовностью открывая объятия и поглаживая несчастное исхудавшее тело, чувствуя каждую кость, каждый удар сердца и движение крови. — Но ночевать я с тобой не буду, пока ты не выполнишь моё задание. Я хочу, чтобы ты ублажил мою жену и мою любовницу. И надеюсь получить потомство от последней. Так что приходи в себя быстрее и готовься к этому. Я надеюсь, что ты справишься, — усмехнулся князь своей однобокой коварной улыбкой, сдергивая тонкую рубашку с костлявых плеч Зигфрида. — Поцелуй-ка меня, светлая головка! Зигфрид обвил тонкими руками княжескую шею и ласково поцеловал ухмыляющиеся губы, затем подбородок с легкой, чуть ощутимой щетиной, начал опускаться все ниже и ниже, прикасаясь шелково-мягкими поцелуями к телу, которое страстно любил и боготворил. Когда Вильхельм грубо хватал его за тонкую талию и прижимал к себе, юноша лишь расплывался в довольной улыбке и подавался вперед, стремясь словно бы полностью раствориться в своем любимом, в своем новом свершенном божестве, покориться этой извечной первозданной тьме, смотрящей на него из усмехающихся княжеских глаз. — Я весь ваш, моя душа и разум принадлежат вам, мой… а… ах! — В этот момент смуглая рука схватила его за член, сжала, отчего Зигфрид дернулся всем телом и закусил губу. — Эта штучка тебе ещё пригодится, или же оторвать к чертям, чтобы зря не болталась? — рассмеялся Вильхельм, потянув к себе член болезного любовника. Проведя кончиками пальцев по рёбрам того, князь выпустил его, одним движением опрокинул на спину и прильнул сверху, раздвигая ноги Зигфрида и задирая рубашку до самой груди. — Как скоро ты будешь готов оплодотворить женщину? — Заткнув рот юноши ладонью, Вильхельм постепенно вошёл в его плохо подготовленное тело, причиняя тому адские боли. — Терпи. Зигфрид дергался и ворочался. Из глаз, в которых счастливое блаженство быстро сменилось страхом и болью, полились горячие слезы, но видя, как смеется и целует его князь, он постепенно принял эту боль и смирился, ведь это же был его любимый, прекраснейший бог Вильхельм, и вот уже через некоторое время он сам начал помогать ему, все крепче обхватывая тонкими ногами сильную талию, тем самым усиливая боль и страдания, которыми начинал наслаждаться. От самых кончиков пальцев до макушки, тысячи игл кололи его, княжеский член разрывал изнутри тонкую кожу, но Зигфрид уже начал возбужденно постанывать, хватаясь костлявыми пальцами за ухмыляющееся над ним лицо и пытался поцеловать его, и сам подставлялся под жаркие поцелуи, что оставляли на нем яркие следы. — Что ты чувствуешь, Зигфрид? — Встряхнув за плечи, Вильхельм попытался привести его в сознание. — Опиши, что ты чувствуешь… В данный момент! Вдалбливаясь в тело юноши резкими толчками, темноволосый провёл пальцами от груди до подбородка Зигги, останавливаясь на губе и неумолимо глядя сверху вниз. — Ах князь! Я… Ах! Я чувствую… А-а! Ах мне… мне хорошо! Мне очень… ах… а… хорошо! Я вас… вас так люблю! — Противоречивые чувства, кипящие в его сознании, полностью отражались на маленьком худом личике, все щеки были мокрыми от слез, но до жути счастливая, какая-то изломанная улыбка, больше похожая на оскал, приветствовала князя. — Я… душу вам продам, из любви, из одной любви… — с непривычной яростью шептал Зигфрид, целуя его, и все сильнее и более страстно он делал это, чем жестче входил в него Вильхельм. Наконец, издав совершенно дикий, болезненный стон, больше походивший на предсмертный вопль отравленного, юноша кончил, в то время как князь все еще продолжал терзать его поломанное, бренное тело. — Твоя душа и так принадлежит мне! Кому ты собираешься её продать? — расхохотался Вильхельм, выхватывая нож, и, стиснув крепче плечи Зигфрида, вырезал одну за другой огненно кровавые буквы под ключицей «WILHELM». — Пусть все знают, кому ты принадлежишь! Кому ты насасываешь с проглотом, прежде чем подставить свою раздолбанную дыру! — Не дав опомниться, Вильхельм столкнул Зигфрида с постели, хватая его за светлые пряди на макушке, раскрыл пальцами челюсти, грубо хватая за подбородок и заставил заглотить член как можно глубже. Зигфрид крепко закусил губу, чтобы не закричать, да так, что по подбородку потекла кровь, и пока Вильхельм вырезал на его теле свое имя, пытался не закричать. Страх, от которого он так долго убегал, и боль от князя, которую, как он думал, сумел полюбить, прорезались в сердце, как новые раны на следах старых. Слез уже не было, он даже не дрожал и не дергался, лишь отрешенно смотрел, как катятся по груди алые капли. Но, с другой стороны, юноша все же наслаждался этим, и когда князь с силой заставил его сосать член, то даже не выказал обычного возмущения, с покорностью и удовольствием начав выполнять свою работу. Когда же Вильхельм снова кончил в него и заставил проглотить, Зигфрид обессиленно опустился на каменный пол и принялся пальцами убирать с лица остатки семени, смешавшиеся с кровью. Что-то сказав напоследок, князь легонько пнул своего мальчика под ребра и, развернувшись, вышел из покоев.