Безумие.

Маггред Конрик внезапно проснулся от резкого толчка, ударившись лбом о противоположную стену кареты. Потирая ушибленное место, он высунулся в окно поглядеть, что послужило причиной столь внезапной остановки. Оглядевшись, с превеликой радостью для себя отметил, что до княжеского замка осталось не более десяти миль, потому как черные шпили башен были отлично видны на фоне белого снега и своим наличием вселяли в сердце ласковую надежду на теплый прием и отличный ужин. Размечтавшись о ближайшем будущем, граф совершенно забыл о том, что, собственно, собирался спросить у охраны, пока она сама не ответила на не заданный вопрос: — Все в порядке, сир, дорогу только замело, сейчас живо расчистим и поедем. — Ну-ну, побыстрей там, мое здоровье, между прочим, тоже не железное! — прикрикнул для острастки Маггред и залез обратно в карету, задернув окно. Вновь удобно устроившись в углу кареты и закутавшись в дорожное одеяло, он откупорил флягу с вином и немного отпил, затем облизал губы и положил флягу рядом с собой. — Вот я и возвращаюсь в замок… Интересно, имеют ли под собой хоть какую-нибудь почву слухи о заговоре против князя? Должно быть, какой-нибудь крестьянин сдуру ляпнул недоброе словцо и был за это повешен, а остальные идиоты уже решили, что это заговор. Какой может быть заговор, если всех, кто хоть сколько-нибудь в этом разбирается, наш досточтимый князюшка уже давно отправил к праотцам? В самом деле, не может же кучка детей пойти и попытаться убить его… Нет, не может. Мы же их запугали так, что они скорее сами откажутся от своих титулов, чем попытаются хоть что-нибудь предпринять. Граф Маггред, один из советников и правая рука князя Вильхельма возвращался после своего почти трехмесячного отсутствия с кипой отчетов о положении в провинциях, тамошних стычках на границах и учиненных им судах и расправах над некоторыми особенно опасными преступниками. Ужасно уставший от долгой дороги и проживания в придорожных гостиницах, изрядно потрепанный, с коротенькой козлиной бородкой, сбрить которую не было возможности, он лежал на сиденье и пытался уснуть, припоминая все подробности своего путешествия. Карета вновь легонько затряслась, продолжая мерно двигаться по дороге. — Приехали, сир! — закричал командир охраны, открывая дверь. — Да… — зажмурившись, зевнул Маггред, вылезая из кареты и спрыгивая на землю. Он потер рукой лицо и, на мгновение остановившись, прошел в открытые ворота замка. По сравнению с князем, да и вообще с кем бы то ни было, он казался совершенным уродом, причем не только внешне. От природы маленького роста и щуплого телосложения, граф, заполучивший свой титул относительно недавно, еще и прихрамывал на левую ногу, одно плечо у него было немного выше другого, и, в довершение всех несчастий, он был истошно рыжим, отчего рожу имел самую сволочную. И ничего дворянского в этой фигуре категорически не проскальзывало, и под разным освещением и под разным углом. Из-под бровей на каждого смотрели хитрые лисьи глаза, всегда подозрительно прищуренные, узкий крючковатый нос был покрыт тонной веснушек, странно сочетавшихся с бледной, зеленовато-грязного цвета кожей, а рот вечно чему-то ухмылялся и мог выразить любую улыбку и сказать любую ложь, выгодную в данный момент его владельцу. Впрочем, как и любой рыжий, он обладал удивительным шармом и природным обаянием, так что имел даже некоторый успех у женщин, и всегда одевался в темно-бордовую одежду, делавшую его внешность не столь отвратной. Оказавшись в замке, Маггред тут же поспешил в кабинет Вильхельма, желая поскорее поведать о своем путешествии, сдать дорожные бумаги и удалиться на заслуженный отдых. Но, проходя мимо одной из комнат, он внезапно столкнулся с тем, кого искал, закрывавшего дверь. Судя по его виду и широкой довольной ухмылке, князь только что занимался с кем-то либо пытками, либо любовью. Конрик с театральной подобострастностью поклонился и расплылся в улыбке. — Доброго вечера, достопочтеннейший. Не угодно ли вашей светлости будет принять своего верного слугу с докладом? — при этом, несмотря на значительную разницу в росте, вассал смотрел на своего повелителя, как на равного, отчего казался даже выше и прямее, чем был на самом деле. — И вам доброго вечера, любезный Маггред! — широко улыбнулся Вильхельм, закрывая двери и оставляя Зигфрида наедине с его кошмарами и проблемами. — Пройдемте ко мне в кабинет, там все подробно и расскажете, — торопливо двигался князь, кутаясь до шеи в длинный халат, что сзади волочился по жесткому ворсу ярко-алого ковра, и зажигая попутно свечи в больших тяжёлых подставках. — Вы слышали, что меня пытались убить? К счастью, тайная полиция сработала, как всегда, на отлично. Да и среди этих ребят затесался предатель. А другой, самый молодой из них, мальчишка лет семнадцати, перебил своих друзей и перешёл на нашу сторону. Полагаю, вам будет весьма любопытно на него взглянуть? — Широкие княжеские брови приподнялись в вопросительном жесте. — Я и не думал, мой дорогой князь, что кто-то осмелится покуситься на вашу особу. — Маггред взял со стола Вильхельма кувшин и, налив немного вина в свой бокал, задумчиво осушил его. — Как всегда, самое лучшее. Однако странно, что тот мальчишка, о котором вы говорите, и на которого мне, конечно же, уже не терпится посмотреть, перешел на вашу сторону и самолично порешил всех своих дружков. Вам это не кажется странным? Хотя до меня уже дошел слух, что это бедное дитя не выдержало справедливого наказания за свое преступление и сошло с ума. Кое-кто из челяди даже считает, что вы отобрали у него душу, оставив лишь пустую и покорную оболочку. Есть мнение, что он теперь и не мужчина вовсе, и что никогда им не был. В общем, мне, как вы весьма верно предположили, очень любопытно посмотреть на него собственными глазами и убедиться, какие из слухов не врут. — тут он поставил бокал на стол и, прищурившись, посмотрел в глаза Вильхельма. — Я, в свою очередь, думаю, что вы также захотите понаблюдать за его реакцией на мое… если позволите выразиться, сочувствие? Если вы согласны, то я, пожалуй, навещу его прямо сейчас. — Вот именно, что и не был. Ничтожнейшее пресмыкающееся. Кроме внешности в нем нет абсолютно ничего, что могло быть интересным. Если пожелаете, я бы мог велеть привести его. Или же… — Тёмные с кровавыми прожилками, следами старых и давно забытых переживаний, глаза Вильхельма загорелись каким-то одному ему понятным азартом. — Или же вы хотите проверить его на верность, так сказать? — Ну… уж на верность его проверите вы, а я просто хочу развлечься, вы же знаете меня, — в ответ ему дико оскалился Маггред, отчего стал форменно похож на черта, каким его изображали на картинах в книгах. Казалось, стоит на мгновение моргнуть, как из рыжих взлохмаченных волос полезут рога, а из-под полы камзола вылезет длинный хвост с такой же рыжей кисточкой на конце. — Пройдем, мой дорогой, посмотрим на ваше чудо. Маггред приоткрыл дверь в покои, где находился тот самый загадочный юноша и, оглядев их, вошел внутрь. Дрова в камине совсем догорели и от них остались одни лишь тлеющие угли. Он поднял над собой подсвечник и медленно пошел к кровати, которая, к его удивлению, была пуста. Казалось, что никого больше, кроме него нет в комнате, сколько бы он не светил вокруг себя. Тогда он, настроившись на дергающе-ласковый голос, тихо позвал: — Зигфрид Грейн? Никто ему не ответил. Постояв так, он направился уже было к двери, как вдруг заметил, как кто-то зашевелился в самом темном углу, за портьерой. Направился туда и, резко отдернув ее, вдруг был сбит с ног. — Стой! — закричал он, вскакивая. Свечи высветили из темноты лицо, застывшее перед ним. Мертвенно прекрасное личико и огромные синие глаза, горящие страхом, болью и яростью, и эта кипучая смесь читалась во всей его фигуре, зажатой в углу. Маггред даже подивился тому, насколько истощен и измучен этот мальчишка, покусившийся на княжескую жизнь, утративший и разум, и свою душу, так что ему и впрямь стало жаль его. — Иди ко мне, не бойся. — Заткнись! — вдруг с силой заорал Зигфрид, метнувшись в сторону, — уходи! Ты… ты пришел убить меня, да?! Да?! Я ждал тебя, я просил, я умолял князя меня защитить, боже, мой боже, князь, спасите меня! — Совершенно дикое, неудержимое безумие отразилось в его лице, из его разорванных уст вырывались разные, плохо связанные с действительностью фразы, и что больше всего удивило Маггреда — на разные голоса. Юноша все убегал из угла в угол, с плачем и воплями забивался под кровать, звал Вильхельма, но когда, наконец, графу удалось поймать за руку это беснующееся существо, он вдруг зарычал, оскалился и с немыслимой для такого слабого и беззащитного на вид мальчишки силой бросился на Маггреда. — Оставь его в покое! — орал чей-то грубый, дерганный голос, — я убью тебя и принесу в жертву князю, я выпью твою кровь и покажу ему… я люблю его… — но даже в таком состоянии он был слишком слаб, чтобы справиться со своим противником. Скинув его с себя, Конрик схватил светлые волосы и что было сил дернул, отчего комнату прорезал истошный вопль. — Мой бедный, любимый мальчик… как же я скучал по тебе, — наигранно ласковым голосом он прошептал юноше на ухо, пока тот пытался вырваться. Затем отпустил и быстро покинул спальню. Князя он встретил с исцарапанной и значительно оборванной, но довольной рожей. — Прелесть. Ваш мальчик, мой дорогой, просто прелесть. Не понимаю, почему вы не нашли в нем ничего, кроме красоты. Как по мне, так это одна из лучших ваших игрушек, — и, манерно откланявшись, он зашагал в свои покои, предаваться долгожданному отдыху. — Чего же в этом существе такого, на что вы обратили внимание? Любой приют для душевнобольных переполнен такими созданиями. Бедняжка готов исполнить любую мерзоту по моей указке, лишь бы не оставаться надолго одному.

***

Тем временем, на следующий день любимую наложницу князя, графскую дочь Иоанну схватили в карете с полными сундуками сокровищ при попытке бегства. Совсем ещё юная, девятнадцатилетняя блондинка рыдала и заламывала руки, призывая на голову Вильгельма все возможные кары, земные и небесные, жаждя свободы. — Не ты ли, окаянная, пришла ко мне в спальню и соблазнила, клянясь в любви, дрянь! — ругался Вильхельм. — Чёртова девка! Тебе грозит петля за измену, если только ты не исполнишь мою волю! Ты должна родить мне ребёнка от человека, которого я приведу к тебе. Иначе тебя ждёт казнь! Иоанне ничего не оставалось, как согласиться. — Белые маки на красном снегу… Быть может, тебя никогда не найду… — напевал себе под нос граф слова старой песни, раздеваясь прямо на ходу и бросая вещи на пол. Он хотел было позвать слуг, чтобы принесли ему чан с теплой водой — умыться после долгой дороги, и ужин, но вдруг передумал. Задул свечи и в темноте прошел к окну, вглядываясь в него и пытаясь что-то различить в кромешной ночи. От окна тянуло холодом и, поежившись, он вернулся в кровать и залез под одеяло. — Нет, ну какой же, право, прелюбопытнейший экземпляр… Князь слишком груб, чтобы разглядеть в нем хоть что-то, кроме красоты и слепой самовнушенной любви, но может статься, он только мне показал свое второе лицо. А ведь в умелых руках могут получиться интересные результаты! — с этими словами Маггред перевернулся на другую сторону и широко зевнул, засыпая. Зигфрид сидел на полу у камина, ворошил рукой остывшие уголья и нервно грыз костлявые пальцы другой. По полу сильно тянуло сквозняком, и он то и дело поджимал под себя ноги и часто дышал, иногда, заслышав малейший шорох, вздрагивал и прислушивался, широко открыв глаза. Свежие шрамы под ключицей и вновь разорванный зад приносили невыносимую, почти адскую боль, но он терпеливо молчал, стараясь поменьше двигаться. Из его головы не выходили воспоминания о недавнем человеке, пришедшем у нему и пытавшемся… пытавшемся… А что, собственно, неизвестный пытался с ним, Зигфридом сотворить, он не помнил, но знал лишь только, что его нужно бояться даже больше, чем прогневанного черноглазого бога и дьявола, сводящего его с ума. — Я, верно, обезумел… — с горечью шептал юноша, глядя на покусанные до крови пальцы, — я все время боюсь неизвестно чего, и если бы не князь… Меня бы давно уже убили, но почему он никогда не слышит меня и не верит мне? Почему… — и в тишине послышались чуть слышные всхлипывания и проклятья. Князь отсутствовал все утро и, узнав от слуг, что его ожидают лишь к вечеру, Маггред решил навестить Зигфрида. Погода стояла самая мерзкая, дул промозглый северный ветер, и он с беспокойством думал о своем повелителе, как-то он сумеет добраться и не завязнуть в снегу. Но вскоре его мысли переключились с Вильхельма на его мальчика и, выпив немного для удачи, он поспешил в его покои. Юноша беспокойно спал, ворочаясь и плача во сне, видимо, отбиваясь от неведомых чудовищ. Его тощая фигурка казалась еще бледнее и болезненнее, чем вечером, когда теплый свет огня придавал ей больше жизни. Граф аккуратно присел на край кровати и положил ладонь на покрывшийся испариной лоб. Вдруг тонкая, сплошь покусанная, в запекшейся крови и царапинах рука схватила его и прижала к холодным губам, шепчущим заветное имя князя. — Мой бедный, безумный мальчик… Что же так мучает тебя, отчего ты убегаешь? — он осторожно просунул вторую руку под узкую костлявую спину и устроил Зигфрида у себя на руках, нежно поглаживая и целуя. — Увы, сколь бы мне ни было тебя жаль, я все равно заставлю тебя полюбить меня, заставлю покориться себе, ты станешь моим рабом и предашь своего любимого князька ради меня, а я посмотрю… и от души посмеюсь над тобой, несчастное ты создание, — Маггред вновь улыбнулся, перебирая золотистые пряди. — Не ты первый, не ты последний в его жизни. И сколько же таких же, как ты, я загубил и загублю еще, неразумное дитя. А пока — спи, если можешь. — Тут его мальчик заворочался и застонал, просыпаясь, а граф поспешил удалиться и приказать, чтобы Зигфриду подали завтрак, а ему, графу, вина в кабинет. — Зигфрид! Дитя моё, посмотри, кого я к тебе привёл! Распахнув двери, Вильхельм прошёл в спальню пленника, держа под руку свою бывшую любовницу. На востром лице девушки замерло безразличие. Завитые её кудри, раскиданные по лучшим шелкам, подпрыгивали при каждом шаге. — Присаживайся, — Вильхельм указал девушке на край постели. Увидав Зигфрида, та заметно сморщилась от отвращения. — Знакомьтесь. Зигги, душа моя, я хочу, чтобы ты занялся с ней любовью… — произнёс князь, глядя на драпированный балдахин над постелью. — Князь… — испуганно прошептал Зигфрид, отходя подальше от кровати, — Князь… умоляю, не надо! — он переводил ошеломленный взгляд с Вильхельма на неизвестную женщину, прожигавшую его взором таких же синих, как и у него самого, очей. Поджав алые губки, та гневно взирала на них обоих, со смесью отвращения и обиды. — Умоляю, я… я боюсь, я не хочу! — он попытался было кинуться к двери, но крепкая княжеская рука перехватила его и толкнула к кровати, отчего он упал прямо под ноги девицы. Она скривилась и отвернулась, пнув ножкой в изящной парчовой туфельке своего «любовника». И Зигфрида это внезапно разозлило. Голова юноши буквально раскалывалась, он ничего не слышал, и воспоминания, такие старые, ему не принадлежащие, однако имевшие к нему самое прямое отношение, захлестнули трепещущее сознание. Расплывшись в диком оскале, присущем маньякам и серийным убийцам, помешавшимся от количества пролитой ими крови, от своей демонической жестокости, он вскочил и с неимоверной силой ударил девушку. Та закричала и попыталась отбиться, но Зигфрид одним движением развернул ее, задрал юбки и налег всем телом, придавив. — Заткнись! — раздался дергающийся и непривычно грубый для юноши голос. Его лицо, прежде очень красивое и имевшее больше женских черт, чем мужских, искривилось в ужасающей гримасе. Он хватал золотые локоны, чуть ли не вырывая их, наклонялся вперед и покрывал кровавыми поцелуями белую шейку, царапал мягкие плечи и дико, надрывно хохотал, вдалбливаясь в ненавистную плоть. А ненависть он имел к ней страшную. С самого первого взгляда на нее и на Вильхельма, на то, как княжеские руки ласково хватали эту затянутую в шелк талию… И он все понял. — Тварь! — рычал, заламывая девичьи руки. — Грязная скотина! Как ты смеешь вообще к нему приближаться, мразь?! Что ты для него сделала?! Сколько ты убила во славу его?! Истязания княжеской любовницы продолжались довольно долго, пока, наконец, Зигфрид не кончил. Отбросив истерзанную и заплаканную девушку подальше, он, улыбаясь и облизывая с пальцев ее кровь, пошатываясь, подошел к Вильхельму и ткнулся головой в княжеское плечо. И вновь раздался тихий, ласковый голос юноши: — Мой любимый…