Ледовые страсти

      Желание сдохнуть не покидает его с того самого момента, как Юра узнал, что Никифоров уехал в Японию тренировать этого жалкого японского плагиатора. Тренировки, вечная музыка в ушах, через которую лишь изредка прорывается голос Якова или Лилии, полная физическая отдача - все это помогает так мало, что когда после короткого перерыва мысли снова возвращаются на привычный круг, боль накрывает с головой, заставляя скрежетать зубами. Боль заставляет зло щурить глаза и огрызаться на одно лишь упоминание всего японского.       Лёд и дедушка - это все, что у него осталось, и сейчас, пожалуй, это две равноценных составляющих его жизни. Юра звонит в Москву почти каждый день, ровным голосом рассказывая о тренировках и отговариваясь усталостью, если разговор заходит о Викторе. Если разговор заходит о Викторе, ему приходится сделать вдох, и только потом отвечать что-то вроде "Мне похуй", пусть дед и ругает его за использование матерных выражений. Пусть лучше переключится на это: дедушка всегда был единственным человеком, на которого Юре не хотелось орать.       Остается лёд, и это вся его жизнь - здесь, в Питере, где на каток периодически приходится идти под проливным дождем. Юра ненавидит слякоть, ненавидит дождь, ненавидит все вокруг, и никак не может успокоиться, даже видя перед собой не серый асфальт улиц, а белое умиротворение льда. Он больше не верит в то, что катание сможет сделать его счастливым.       Юра всё равно приходит на лёд первым, даже раньше тренера, чтобы просто побыть одному. Кладет на бортик телефон и включает музыку, раскатываясь и отрабатывая элементы, и без того отточенные до предельного автоматизма. И вываливается из прыжка, неловко качаясь и едва удерживаясь на ногах, когда обнаруживает, что музыку для Агапэ он все-таки не удалил. Привычная уже боль в сердце расползается метастазами по всему телу, и у парня подгибаются колени. Он оседает на лёд, не замечая холода, и бьет по нему кулаками, пока с удивлением не обнаруживает пару свежих ссадин. Следующие несколько дней их придется мазать по краям йодом и стараться не пачкать им тренировочный костюм.       Если бы внутри можно было чем-то намазать, чтобы вытравить оттуда само воспоминание о Викторе, Юрий Плисецкий немедленно согласился бы.