Ледовые страсти

      В Лилии есть что-то материнское, но когда тренировка идет уже так долго, что ты внезапно обнаруживаешь второе дыхание, открывшейся при растяжке, так совершенно не кажется. Зато такие тренировки спасают от мыслей, неминуемо лезущих в голову, как только Юрий остается наедине с собой. Если бы кто-то сказал, что из-за этого он даже учиться станет лучше, лишь бы не страдать от одуряющей пустоты внутри, он бы только обозвал этого человека идиотом. Раньше, не теперь.       Теперь каждый вдох у него под счет: с ледяным одиночеством, которое даже апрельское солнце не растопит, приходится мириться. Оно занимает бóльшую часть внутреннего пространства, и сколько его не дроби на мелкие части — не уменьшается.       Руки, старательно обмазанные йодом, уже почти зажили, Яков стал чуть меньше орать — если бы Юра мог смотреть вокруг себя, а не только стискивать зубы, увидел бы его задумчивые взгляды на Лилию, которая и сама стала чуть реже поджимать губы. Почему-то выручали социальные сети. С одной стороны, в ленте постоянно было слишком много фотографий из этой долбанной Японии: фотографируют все, что движется! А с другой — там были знакомые с чемпионатов, поклонники, которым тоже нужно хоть изредка подбрасывать пищу для восторженных воплей, одноклассники, с которыми удобно сверять ответы… Помнится, чтобы занять себя на майских праздниках, Юра даже устроил флешмоб: фотографии своих ног в носках под тегом #everybodysocks выложили почти все фигуристы, которые на него подписались. Именно под ним и завязалась переписка с Джеком Элмвудом, его фанатом из США.       Не то, чтобы Юрий Плисецкий так уж любил разговаривать с поклонниками — скорее наоборот, в лучшие дни фигурной карьеры он считал это напрасной тратой времени, которое он мог бы потратить на тренировки, а в худшие просто не видел смысла. Его даже несколько удивляло то, что фанаты оставались с ним даже когда лучший юниор оказался лишь вторым на своих первых взрослых соревнованиях. И все-таки, общаться с ними было полезно, тем более сейчас, когда все, что хотелось сделать с телефоном — это швырнуть его в стену или раскрошить в пальцах. Разрезать коньком, раздавить, переехать — что угодно, только бы успокоить себя мыслью, что связи с Виктором нет и не будет просто потому что сломан телефон, а не потому что между ними оборвалась последняя нить.       Точнее, предпоследняя. Последней была метка на руке Юры, абсолютно идентичная той мандале, которая так изящно красовалась на запястье Виктора, и лишь слегка отличающаяся от метки на руке Кацуки. Виктор никогда не придавал значения таким мелочам, как возможность найти своего соулмейта, а вот Плисецкий верил. Верил отчаянно и открыто до тех пор, пока не оказалось, что его соул считает метки «брехней собачьей», по его собственному выражению. С тех пор ажурная мандала с красиво вписанной в нее буквой В на запястье бывшего лучшего юниора была всегда заклеена куском пластыря.