Black Parchment

      Что-то изменилось в моем правильном восприятии мира после той кухонной потасовки, как я про себя ее прозвала. Что-то словно бы щелкнуло, расставляя всё по местам. Тяжело быть правильной девочкой, особенно когда рушатся тобою же написанные правила. Я ежусь и плотнее кутаюсь в шаль, вспоминая. Мне как обычно не спалось, в окно спальни ярко светила луна, наводя на шальную мысль о том, что у меня, как и Ремуса, сегодня полнолуние, и секунда-другая, и я убегу из дома на площади Гримо, шаловливо виляя хвостом.       Воображение так живо нарисовало меня в образе… почему-то лисицы, что я прыснула со смеху и поспешно прикусила уголок подушки. Определенно, я схожу с ума. — Гермиона, у тебя все в порядке? — охрипшим спросонья голосом поинтересовалась Джинни, приподнимаясь на локте, — Мне показалось, ты плачешь… — Тебе, наверное, приснилось, — улыбнулась я, поворачиваясь к рыжеволосой, — Спи, Джинни, и прости, что разбудила тебя.       Уизли потерла глаза и прокашлялась, но все-таки послушалась моего совета, и перевернулась на другой бок, уютно подложив руки под щеку. Я прислушивалась к ее ровному, глубокому дыханию, и удивлялась тому, как у нее получается так быстро засыпать, не замечая такого назойливого лунного света, как ей удается быть такой взрывной и невыносимой, но отходить через минуту — и просто спокойно засыпать, не вздрагивая от звуков и не перематывая в памяти, как заевшую пленку, прошедший день.       «Спросишь, чему собака может завидовать? А я тебе отвечу — умению спать по ночам» — прозвучала в голове та пьяная исповедь Блэка, и я невольно поежилась, понимая, что вот еще чуть-чуть — и я стану такой же, как он; или, скорее всего, жалкой пародией.       Я села в кровати, притянув колени к подбородку, и задумалась. Мой кот вновь бороздил темные просторы этого странного дома, и я ему отчаянно завидовала. Меня потянуло на безрассудства. Совесть попробовала возразить, что не к добру это все, но я отмахнулась от нее, как от кусачей блохи. Было полнолуние. Как там Ремус сейчас? Признаться, я питала симпатию к нашему непонятному учителю темных искусств, хоть воображение и рисовало на месте Люпина совсем другого человека. Ремус был странным и непохожим на других. Песочного цвета свитер, чай, мудрые философские мысли, хорошие искренние советы, и безумство в ночь, освещенную луной. Все это никак не вязалось с образом, в который он играл. Ремус прятал свою покладистость за кровожадным безумием волка, в то время как Сириус и мрачность дома Блэков ну никак не вязались в моем понимании с черным поджарым псом, лижущим Гарри на прощанье в нос. Я покачала головой, улыбаясь. Мне вспомнилось, как Сириус встречал нас на пороге Гримо, и его сухие глаза, в которые так тяжело смотреть, когда он вдруг замолкает и смотрит куда-то насквозь, наполнялись светом; как менялось его лицо, когда Гарри травил Хогвартские байки и, жалобно поджав губы, выпрашивал хотя бы глоток огневиски, и мне становилось уютно. Что-то внутри тоскливо ныло о том, что никакой на самом деле нет панацеи и все, что Сириус видит в лице крестника, вечерних разговорах с Люпином и нашей школьной суете — неясные отголоски из прошлого, которым уже никогда не стать явью, но мне не хотелось думать об этом. Я убеждала себя в том, что Блэк наконец-то обрел тех, с кем можно разделить и радость, и безумие, и от этого у меня становилось легче на душе.       И та наша перепалка на кухне показалась мне вдруг слабой попыткой совершить что-то безумное, накричать на бедного Кикимера, перепутать банки с корицей и сунуть вместо нее перец, не знаю. Сириусу хотелось разбить выстраиваемые им стены, запустить какое-нибудь заклинание в портреты предков и сбежать через камин. Если у кого и была потребность выть ночами, так это не у Ремуса. Я гневно сжала край простыни. Все мое выдуманное успокоение как рукой сняло. Мне хотелось верить, что все хорошо, но я понимала, что сама всё выдумываю. Не далее как сегодня вечером, когда бравый Орден обсуждал очередную операцию, Сириус стойко выслушал хлопотания Молли, снующей вокруг него в белоснежном переднике, что: «Нет-нет, тебе не стоит волноваться за Гарри, и вообще волноваться не стоит», и ушел, громко хлопнув дверью. — Что на него нашло? — пробормотал Гарри, а мне захотелось вдруг вскочить на ноги и швырнуть в друга чем-нибудь тяжелым. Неужели они не понимают, что волка не удержишь на цепи? И то, что куда-то он все равно сорвется, и, слава Мерлину, если это будет всего лишь истерика…       Я потерла переносицу и выпрямилась в кровати. Уснуть сегодня точно не удастся, а ворочаться в постели и будить соседку не было ни желания, ни смысла, так что, я сбросила одеяло и осторожно, на цыпочках, прокралась к двери. Совесть кольнула, что одна ночь начиналась точно так же и что я вовсе не водички перед сном попить иду, а ищу приключения на свою голову, но я была слишком унылой, чтобы слушать еще и ее.

***

      В кухне было тихо. На всякий случай я остановилась около кресла и прислушалась, но не услышала ничего, поэтому тихонько шепнула: «Люмус Максима!» и открыла холодильник в поисках тыквенного сока. — Опустошать холодильники перед сном — плохая привычка, — прозвучал за моей спиной знакомый голос, и я, в очередной раз вздрогнув, удивилась тому, как Сириус умеет вот так появляться как из воздуха, — Голову ты так точно не опустошишь. — Вовсе я не опустошаю холодильники… — неловко отозвалась я, — мне просто захотелось тыквенного сока. — Тыквенный сок, — с усмешкой пробормотал Блэк, теребя в руке волшебную палочку, — Не помню, когда мне хотелось чего-то слабее огневиски. — Алкоголизм тоже до добра не доведет, — буркнула я и демонстративно отхлебнула оранжевого напитка. Я понятия не имела, откуда во мне вдруг взялась наглость с сарказмом, но так уж получалось говорить.       Сириус нахмурился, внимательно рассматривая меня с зажатым в руке стаканом. — Впрочем, — начал-было он, — Тыквенный сок — это фетиш всего Хогвартса. Я пожала плечами. — Бессонница? — ляпнула я пришедшее в голову.       Сириус обошел меня, открыл холодильник и скрылся в нем с головой. — Полнолуние, — с отсутствующим видом сообщил он издалека, после чего захлопнул дверцу и брякнул на стол копченый окорок, — Будешь бутерброд?       Я засмеялась. — Что? — удивился Блэк, отправляясь на поиски хлеба. — Не знаю. — Знаешь, ты думала, что я кроме виски ничего не ем и не пью.       Я промолчала и села за стол. — Буду. — Что? — не понял Сириус. — Бутерброд.       Абсурдность ситуации и эта ночная встреча в кухне совсем выбили меня из колеи. Я постучала пальцами по столу и тяжело вздохнула, укоряя себя за то, что эти мои «случайные» ночные встречи все больше начинают походить на преследование, и вот еще чуть-чуть — и меня обязательно выведут на чистую воду. Так мне казалось с первой минуты, когда Сириус передавал мне Живоглота, и мои руки, случайно соприкоснувшись с его пальцами, дрогнули, и так казалось мне сейчас, но Блэк спокойно нарезал хлеб, напевая под нос что-то несвязное, и даже не думал в чем-либо меня подозревать. Он управлялся кухонным ножом, отложив в сторону волшебную палочку, и я, прислушиваясь к стуку лезвия о деревянную доску, вдруг поймала себя на мысли: мне только хуже от всего этого.       Быть другом и не больше, чем другом, улыбаться в точности так же, как и всем остальным, находиться у тонкой грани дозволенного, быть вне подозрений и никогда не переступать черты — так было правильно и спокойно, и я умела держаться так, чтобы даже неловким взглядом себя не выдать, но чем дальше заходила эта ненормальная любовь, тем больше я хотела, чтобы он раскусил меня, устроил скандал или истерику, и припечатал коротким: «Я знаю». Наверное, я просто бесилась из-за того, что его голова была забита стольким, что в ней не оставалось места для моих смешных наивных чувств, и я понимала это, но с каждым днем я все сильнее мечтала о том, чтобы ситуация вышла из-под контроля — и вечно умная, выдержанная, невыносимая всезнайка Гермиона Грейнджер хотя бы на миг, но стала не наивным подростком, а уставшей чего-то ждать девушкой.       Сириус поставил перед мной тарелку, доверху наполненную бутербродами и заявил тоном, не терпящим возражений — Ешь. — А… ты?       Но он не ответил. Сириус подошел к шкафчику, в недра которого предусмотрительная миссис Уизли припрятала неисчислимые алкогольные запасы дома Блэков, и всмотрелся в резные узоры, украшавшие дверцы. — Кофе?       Я подавилась бутербродом. Сириус продолжал. — Ну, да, ты же больше по чаю… А я, знаешь ли, люблю. Странно, правда? — Почему? — я чувствовала себя донельзя глупо, но уходить мне не хотелось. — Потому что не виски, — усмехнулся крестный моего лучшего друга и поставил джезву на огонь, а сам подошел к окну, — Вся моя семья жаловала чай, изысканный купаж, редкие сорта, а как иначе? Англия обязывает. А я люблю кофе. Попытка пойти против общепринятых устоев или же способ отыскать уют хоть на миг, но да. Мне его не хватало. — Кипит! — я сорвалась с места, чуть не уронив тарелку, и поспешила к плите. Где мы с Сириусом и столкнулись, уже касаясь конфорки. — Уф, успели! Так, будешь кофе?       Я кивнула, решаясь улыбнуться в ответ. Сириус взмахнул палочкой, и на мои плечи лег пушистый клетчатый плед. — Не бережешь ты себя, мисс Грейнджер, не бережешь.       Среди ночи я проснулась в своей кровати, закутанная все в тот же клетчатый плед. Я не помнила, как там оказалась. Последнее, что хранила моя память — это то, как мы с Сириусом пили кофе и обсуждали все на свете: книги, заклинания, астрономию. Мне было тепло и уютно, не надо было подбирать слова, не надо было переживать, что я выгляжу глупо. Да, несомненно, в очаровании Сириуса, в его способности очаровывать не стоило и сомневаться. Даже после стольких лет. Я начала успокаивать себя тем, что не все еще потеряно, что у него еще есть шанс вернуться к нормальной жизни, но неясное бормотание за стеной тут же меня переубедило. — Лили… прости меня. Прости, Лили! Джеймс! Простите… Нет-нет. — Сириус, проснись! Да, проснись же! — это уже Ремус, привлеченный криками, пытается что-то сделать.       Плеск воды, фырканье, испуганный полувсхлип. Люпин не придумал ничего лучше, как окатить друга из графина, возвращая в реальность. — Сириус, все хорошо, это сон. — Это — моя жизнь, Ремус.       Я села на кровати, меня била мелкая дрожь. Я вспомнила, что в какой-то момент уснула за столом, и Сириус принес меня в спальню, пожалев будить. Я закуталась в плед и заплакала — я помнила, как его аристократические пальцы прижимали меня к груди, помню его дыхание на своих волосах, помню его запах — кофе, виски и парфюма. Запах власти и отчаяния.       Отчаяние пропитало эти стены и эту жизнь.