6.
29 июля 2017 г., 21:49
Освальда трясет от страха. Он солгал Джиму, он ни с чем не разобрался, ничего у него не схвачено, и скоро, через несколько часов, мафия обнаружит своего человека мертвым, и тогда всем конец. Освальд про себя корит Гордона за то, что тот так наивен и глуп. Приехать в город и ввязаться в разборки мафии, когда тебе пятнадцать лет! Браво, Джим! Самоотверженный дурак, который, видимо, до этого никогда и не встречался с убийцами. Кобблпот думает, чтобы от страха не сгореть, думает о том, что он прав – Джим наверняка не имел дело с мафией. Школьные задиры – вот его потолок, и он, похоже, решил, что опыта третьеклассника-борца-за-справедливость предостаточно, и что раз он – Джеймс Гордон – весь из себя честный, то и служители закона и подавно. Господи помилуй этого…ребенка.
Освальд ловит такси, и водитель кривится: паренек, когда ему страшно, становится похожим на маленького беззащитного гоблина. Он горбится, жмется к земле, прячет голову в плечи, говорит тихо, заикается, его голос дрожит, и весь он готов пресмыкаться и умолять. Мерзкое зрелище, но Освальд этого не знает. Он садится в машину и судорожно думает, что же делать. Если убийство спустят на владельца автомойки и его подчиненных – это будет шикарно, это будет идеально. Ведь Джим не работает там официально, он не числится в документах и, дай боже, он не полный дурак, чтобы давать свой адрес. Было бы чудесно. Но могут ли найти Освальда? Узнают ли о нем? И смогут ли убить ребенка? Парень тихо смеется над собственной наивностью, на секунду решив, что нет. Если ребенок в состоянии убить взрослого, то почему невозможно обратное? Только бы выжить. Пообещать что угодно, сделать что угодно, но выжить. Освальд нужен Готэму, Освальд станет тем, кого будет знать каждый в этом городе, Освальд никогда его не покинет.
Он выходит из машины, идет к своей квартире. Очень тихо открывает дверь, надеясь, что мать спит. Свет везде выключен, и кажется, будто это ловушка. Освальд ждет минуту, затаив дыхание, ждет криков и выстрелов, и пока глаза не привыкнут к темноте. Все тихо, и мальчик идет первым делом в комнату матери, удостоверяется, что она в постели живая и мирно спит. Затем, ни на секунду не позволяя облегчению расслабить себя, он идет в свою комнату, закрывает ее, щелкает выключателем. Все чисто и нетронуто. Освальд снимает пиджак, тянется к вороту рубашки, чтобы отцепить булавку, но замечает, что старомодной бабочки на нем нет: забыл надеть впопыхах. Захватив пижаму, Кобблпот направляется в ванную, где наскоро принимает душ, потому что он смертельно устал, и выключиться ему не дает теплящееся и даже обжигающее чувство в сердце. Это возбуждение, не стихающее, лелеемое возбуждение от первого убийства. Освальд вспоминает то ощущение, когда он вонзил нож в сердце киллера, мягкое, будто клинок погрузили в брикет масла, и улыбается, покрываясь мурашками. Как приятно. И ничего нигде не екает от того, что убийство – это плохо. Что плохого? Освальд задумывается и не может ответить на вопрос. Его это вполне удовлетворяет. Он выходит из ванной и заваливается спать, надеясь перед сном, что не увидит Джима в школе.
***
Джим не может понять, зачем он утром, поспав жалких четыре часа, встает с кровати и ползет мимо зеркала умываться. Когда он проходит в дверь, его заносит, Джим опирается на косяк и ругается и шипит от боли. Он смотрит на свою кровать и опять не может объяснить, для чего ему сегодня сдалась школа, и откуда взялась уверенность, что нужно пойти. И не хочет об этом думать и разгадывать тайны собственного разума, особенно когда болит каждый участок избитого тела. Гордон ковыляет до ванной, благодарит жителей дома за то, что там не занято, и, только выложив все свои мыльные принадлежности на раковину, смотрит в зеркало. Ему кажется, что вчера он выглядел лучше, по крайней мере, кровь скрывала то, что сейчас пухло и лоснилось под ней. Джим не помнит, когда в последний раз его избивали до подобного состояния. Были стычки, были драки, но никогда – со взрослыми, и результат впечатлял. Больше трети лица разнесло, надуло, словно Гордону семьдесят лет, и он знатный калдырь или калдырщица – все они на одно лицо, лицо Джима Гордона. Один глаз заплыл кровью, Джеймс прикрывает относительно здоровый и удивляется тому, что может видеть. Неплохой исход. Он берется за края своей майки и приподнимает ее до уровня груди. И присвистывает: весь торс имеет благородно синюю окраску с оттенком хорошего красного вина, попросту – синяки везде и всюду, куда ни ткни. Джим вздыхает, опускает майку и умывается. Обнаруживает, что все зубы на месте, хотя чистить их, возить рукояткой щетки по побитым щекам и губам было больно. Он еще раз смотрит в зеркало, и в голову ударяет другая уверенность, полная противоположность ранней: в школу идти не надо. Даже нельзя. Вдруг найдется сердобольный учитель, который начнет разбираться, что, где и как произошло, и почему Гордон не в больнице? Это опасно. Лучше отсидеться дома, пока вид не станет более-менее приличным, а домашние задания можно будет спросить у нового друга. Гордона пробивает мимолетная дрожь. Ох, Освальд. Джеймс не может до конца поверить в то, что сделал этот мальчик. Он помнит, как это было, помнит до деталей, но мозг склоняется к тому, что все это был скорее сон или фантазия, а того человека убил вовсе не тощий Кобблпот. - Как это вообще возможно? – спрашивает Джим самого себя, опершись на бортики раковины. – И что дальше делать? Внутренний голос ухмыляется и говорит парню то, чего он слышать не хочет и воспринимать не готов. Он говорит, что Гордона не беспокоит убийство как действие или смерть киллера как результат, о нет, он был бы счастлив, если бы в тот момент на мойку ворвались полицейские и нашпиговали бандита пулями, он был бы горд. Его беспокоит и бесит отношение Освальда к убийству. Его выводит из себя страсть, которую он уловил в светлых глазах, только и всего. Если бы Освальд после своего поступка дрожал и плакал от страха и сожаления, Гордон бы испытывал уважение и бесконечную благодарность. И если… «Если да если! – психует Джеймс и поджимает губы. – Он убил, и ему понравилось, все! Так и было, и никак иначе!» Парень рычит на отражение в зеркале, его одолевает ярость и благодарность в противовес, которая никуда не девалась и деться не могла. И Джим задается вопросом, сможет ли он закрыть глаза на реакцию Освальда, потому что тот спас его жизнь, ведь это главное? Главное? С каких пор? Когда это жизнь пятнадцатилетнего пацана стала важнее любой другой, пусть даже и мафиозной? И что, во имя правого дела или прикрываясь им, можно наслаждаться убийством? «Я запутался. И у меня болит голова». Джим тяжело вздыхает, морщится от боли. Он собирает все свои вещи и выходит из ванной, видит за дверью очередь из двоих человек. Оба мужчины, и обоим наплевать на видок паренька. Джим запирается в своей комнате и с горечью и сожалением понимает, что не сможет испытывать одно лишь чувство благодарности к Освальду. Он его не простит за ту ночь. Гордон чувствует себя паршиво, ложится на кровать, накрывается с головой и засыпает.***
- Освальд, ты ведь не гулял ни с какой прошмандовкой? – поет миссис Кобблпот своим тихим прерывистым голосом , глядя на сына ревниво и обеспокоенно. Освальд спит на ходу, поэтому, ковыряя завтрак, он отвечает не сразу. А когда переваривает вопрос, даже немного раздражается. - Нет, мам. Какие прош…кхм. Я и на свидания-то не хожу, - говорит он. «И вообще, мне мальчики нравятся», - шепчет про себя без стеснения. - Я говорил, у моего друга были проблемы, и я помог ему, - он тихонько улыбается про себя. - О, Освальд, ты такой смелый мальчик! Смелый мальчик широко зевает и вдруг решает, что не пойдет он сегодня в школу. Он заглянет в магазин, может, в булочную, затем в аптеку и направится к своему новому другу. - Тебя ведь не втянули в какую-нибудь незаконную авантюру? – слышит Кобблпот новый вопрос от матери и смотрит на нее с улыбкой. - Что? Джим? Да он самый честный на свете, - говорит он и думает о том, насколько эта честность выйдет им боком. – Не переживай, мама, я умею выбирать себе друзей. - Ну конечно! – миссис Кобблпот вся сияет от любви к сыну и гордости за него, Освальд это чувствует и нежится в ощущениях.***
- И ты думаешь, мы поверим, что подросток замочил Пита? – рычит прихвостень дона Фальконе. – Пацан, да правда что ли? Алан и Билл стоят на коленях позади мастерской, на них с двух сторон направлены пистолеты, их дула смотрят прямо в виски. Мужчины дрожат от страха, одновременно просят прощения, молятся и матерятся. - К-клянусь, д-д-дон Фальконе, Ваши люди отослали нас, как только приехали. В мастерской остался только Джеймс. Я большего не знаю, дон Фальконе, клянусь! – лопочет Алан, и ему не приходит в голову прикрыть задницу ребенка, которого они послали на смерть. Никого не посетит такая идея, стоит быть честными. Вышибала мафии заносит руку, чтобы врезать дрожащему от страха Алану. - Шон, - слышит он голос своего дона и оборачивается. Тот поднял руку в знаке «стоп», и шестерка слушается, склоняя голову в жесте страха и уважения. Кармайн выходит вперед, становится перед Шоном и смотрит на стоящих на коленях мужчин. - Знаете, еще никогда человек не лгал мне, находясь под нависшей над ним угрозой смерти, - говорит он спокойным низким голосом с хрипотцой. Он говорит это своим людям, что стоят позади, говорит с укором, потому что эти увальни совершенно не верят тем, кого собираются убить, а это очень серьезное упущение, невнимательность и признак глупости. – Может быть, потому что больше незачем, а может быть потому, что мозг не способен на это усилие, когда ему так страшно. Алан и Билл смотрят на главу мафии так, как не смог бы ни один щенок. - Ты говорил мне о мальчишке. Каково его полное имя? - Джеймс, Джеймс Гордон, - говорит Алан. – Учится в школе, он в Готэме совсем один, приехал из пригорода, - вываливает мужчина все, что только был способен вспомнить. - Его адрес? - Н-нет, он не сказал, а мы не спросили. - Хорошо, - дон Фальконе слегка улыбается. – Тебе не стыдно, Алан? Ты подверг опасности ребенка, ты втянул юного жителя Готэма в то, за что он возненавидит этот город. Ты испытываешь сожаление за это? За свой бесчувственный поступок. Кармайн Фальконе медленно разворачивается и идет к своей машине. Его уши привыкли к звукам выстрелов, и сейчас он их даже не замечает.***
Джим думал, что он весь из себя будет осторожничать и всегда начеку, но он не просыпается целых две минуты с того момента, как Освальд начинает стучать в дверь. А когда просыпается, не чувствует страха, хотя знает, что гостей у него может быть не так уж много. Он плетется к навязчивому звуку, от которого болит голова. Открывает дверь и смотрит на пришедшего. Кобблпот. Джим хмурится, вообще не понимая, какой сегодня день, какое время суток, и сон это или явь. - Здравствуй, друг, - говорит Освальд и проходит в комнату. От него пахнет дорогущими духами и булочками – странное сочетание. – Как твое самочувствие? Джеймс молчит потому что чувствует, что не может ничего сказать, не в эту минуту. Он садится на кровать и кивает. И через некоторое время отвечает: - Нормально. - Голоден? Гордон вначале кивает утвердительно, потом мотает головой из стороны в стороны и выдыхает. - Что сейчас? Освальд приподнимает бровь. - Среда, половина одиннадцатого утра, - говорит он удивленно. – Джим? Джим чешет свой коротко стриженный затылок и смотрит на парня. - Я…решил не ходить в школу, лег спать. А ты здесь зачем? - Решил не ходить в школу, но навестить тебя, - отвечает Освальд с улыбкой. – И, вижу, не зря. Больно? - Смотря что, - усмехается Гордон. – Ты обещал мне укол сделать и все рассказать. Освальд отводит взгляд, делая вид, что тянется к своей сумке. Он и правда берет ее и достает оттуда шприц и ампулу. Используя одноразовую спиртовую салфетку, он протирает кожу плеча и делает укол. Гордон морщится. - Спасибо, - говорит он и смотрит в светлые глаза. Устроить быть ему взбучку, чтобы понял, что он сотворил. Гордон вздыхает: так нельзя с тем, кто спасает тебе жизнь. Но можно с тем, кто убивает (наслаждается убийством). А что делать, если два в одном? Освальд улыбается. - Вот, - он достает из пакета упакованные бургеры и свежие булочки, пакет сока и чай в термосе. – Поешь. - Спасибо, - повторяет Джеймс. Он думает, что не голоден, но как только разворачивает сэндвич и чувствует запах, вгрызается в него и тихо мычит. – Рашкажывай, - говорит он с набитым ртом, перехватывает бургер в одну руку, второй открывает термос и делает глоток чая. - Рассказывать что? – безнадежная попытка, но Освальд не мог не… - Как ты там все уладил? Освальд открывает рот, чтобы начать объяснения, но его прерывает шум. Дверь в комнату Джима выбили. В помещение врываются два амбала, и мальчики успевают заметить, как на их головах оказываются мешки из плотной темной ткани. А дальше – мрачная тишина, боль и шум мотора мафиозного автомобиля.
Примечания:
Автор вернулся!
