- Здравствуй, друг мой.

      В жизни постоянно бывает так, что мозг в попытке оградить самого себя от потрясений, от последствий потрясений и негативных эмоций, от событий, что должны своим последействием отправить человека в психушку, забывает, переводит все в шутку, в воспоминание легкое, как страшный сон, или вовсе не считает, что произошедшее действительно произошло. В общем, старается как может. И мозги Джеймса и Кобблпота выполнили работу по собственной защите на ура: уже через неделю ребята не вспоминали о той ночи, когда их схватила мафия, не разговаривали о ней или о человеке, которого зарезал Освальд, и по неведомой им самим причине те события никак их не волновали. Было и было, все теперь в порядке, а в жизни имеются дела поважнее: контрольная по математике, например, сочинение по книге, которую ты даже не читал, потому что все свободное время пропадал на тренировках по футболу. Да мало ли что может занимать человека в очень странный возраст, когда тело может сойти с ума от чего угодно: запаха парфюма, участка голой шеи, даже чужого дыхания. Какие там мафиозные разборки?       «Все, нам по пятнадцать лет, мы подростки и будем делать то, что должны делать подростки: подглядывать за девочками (мальчиками), краснеть, бунтовать, забивать на уроки, пробовать сигареты, алкоголь, секс (какое неприличное слово!), врать родителям и все такое прочее» - решили мозги Джима и Освальда на следующий день после встречи с мафией. И парни продолжили жить так же, как и до этого.       Освальд плел интриги, тренируя свой подлый навык, Гордон искал работу. Ребята не прекратили дружбу, несмотря на то, что каждый из них мог напоминать другому о том, что было. Джим видел Освальда с ножом в руке, с горящими глазами, дрожащего, трепещущего, но видел только во снах, которые забывались спустя секунду после пробуждения. Кобблпоту тоже снился его друг, но эти сны он не забывал, о нет, он хранил их и воспроизводил в памяти на особенно скучных уроках, и тогда время пролетало незаметно, наполненное болезненной истомой в груди, и это чувство приводило Освальда в замешательство, но не мешало, а раскрашивало жизнь по-новому.       Однако, произошедшее не могло не оставить за собой никаких следов, ведь оно не было кошмаром или фантазией. У Джима Гордона обострилось чувство справедливости. В школе он не мог пройти мимо, видя, что кого-то третируют, тиранят, оскорбляют или бьют. Даже (особенно) если это были ребята из его команды по футболу, которые, следуя стереотипу, вели себя зачастую как пещерные люди, Гордон смело подходил к ним и пытался решить проблему вначале с помощью слов. Если добрые слова убеждения не помогали, если простого «Что здесь происходит?» было недостаточно, в ход шли угрозы. Джим выглядел весьма внушительно за счет, в основном, уверенности в себе, а не физической составляющей, которой, будем честными, он не особенно отличался от других. Зато прекрасно выделялся силой взгляда, твердостью голоса и осанки. И в большинстве случаев, таким же подросткам, которые в стрессовой ситуации не могли связать и пары слов, было этого достаточно, и конфликт сходил на нет. Ребята старших классов редко устраивали разборки с теми, кто младше их, по причине не такого яркого буйства гормонов, поэтому дрался Гордон также нечасто, а в драки с теми, кому лет по семнадцать-восемнадцать, его не пускал Освальд. У которого обострилось чувство заботы о взбалмошном друге, не самой удачной версии хорошего копа в силу возраста и особенностей организма. Также паренек стал осторожнее. Он больше не ввязывался в те интриги и авантюры, где хоть каким-то образом могло всплыть его имя, хитрил и врал в два раза больше и, конечно, пытался вовремя оттаскивать Гордона от желания получить в глаз. Если Джим убеждал обидчиков больше творить плохих дел, то Освальд убеждал Джима не лезть к толпе старшеклассников только потому, что ему показалось там чего-то. И это было сложно – докричаться до Джима, который уже засучил рукава, у которого загорелись глаза. Кобблпот тогда вставал перед ним, закрывая тех, кого Гордон решал наказать, и практически стучал ему по лбу, пытаясь вытрясти из извилин инстинкт самосохранения, или просто уводил друга в сторону под различными предлогами. Освальду было плевать на других, плевать на тех, кого били и оскорбляли, но Джеймса видеть избитым он больше не хотел по разным причинам, о которых не мог признаться даже себе. Ему хватало этого полного удовольствия взгляда голубых глаз, когда Джим выходил победителем, хватало для того, чтобы вспыхнуть и покрыться испариной. Тогда Кобблпот поджимал губы, глядел на довольного друга скептически, немного закатывал глаза и, все же улыбаясь, хлопал его по плечу, и они отправлялись дальше.       Через пару недель, когда деньги были на исходе, Гордон отыскал работу в еще одной автомастерской, то ли испытывая такую тягу к автомобилям, то ли к прошлому, то ли ни на что более не рассчитывая. В тот день они с Освальдом гуляли по городу, и Джим наткнулся на объявление. Зашел в мастерскую, гордо и, главное, тихо снес смешки по поводу того, что такой мелкий пацан собрался работать в суровом мужском деле и попросил дать возможность продемонстрировать свои умения, а дальше пусть сами решают. Освальд в это время стоял у входа, прислонившись к стене и тихонько улыбался, зная, какое удовольствие испытает Гордон, когда работники мастерской увидят, на что он способен, и возьмут к себе. Парень, который представился Кевином, попросил Джеймса сменить масло. Джим расплылся в улыбке и спросил только, в какой из трех автомобилей, что стояли приподнятыми на домкратах.       - Да вон в той развалине, разумеется, - хохотнул Кевин, компания из еще троих мужчин его поддержала, а Освальд увидел, как Джим насупился: конечно, его не подпустят к новенькому «Шевроле» или «Форду», ему дадут старый ржавый пикап, который на помойку бы пора выбросить. Тем не менее, работу свою Гордон выполнил хорошо, так, как учил его отец. Он даже практически не вымазал свою светлую футболку и не заляпал пол старым маслом.       - Могу еще дофига всего сделать, - расплылся Гордон в улыбке, вытирая руки о синюю тряпку.       Освальд в тот момент тихо хохотнул, радуясь за друга. Джима взяли на работу после того, как он сообщил, что в девять должен быть уже свободен при любом раскладе, при любых форс-мажорах, потому что он еще ребенок, которому необходимо делать уроки и спать. И оплату он потребовал сразу, как и в прошлый раз, после рабочего дня, хотя, конечно, не был уверен в том, что его не надуют или не прикончат. Но нигде нельзя быть в этом уверенным, а поэтому – все в порядке.       - Итак, - сказал Джим, когда они вышли из мастерской. – Я приступаю в понедельник, а это значит, что у нас с тобой есть еще два дня оторваться.       - Оторваться? – Освальд изящно изогнул бровь, держа в руке жестяную банку газировки. – У тебя сочинение висит, друг мой, которое так или иначе нужно написать, но сделать это лучше, когда у тебя есть свободное время. Понимаешь меня? – он посмотрел на насупившегося парня перед собой, в глазах которого читалось все недоброе отношение к другу-зануде.       Гордон фыркнул.       - Все веселье мне обломал, - проворчал он и уныло поплелся дальше, ногами раскидывая сухие желтые листья в стороны, глядя на то, как они крошатся.       - Вовсе нет, - возразил Освальд, с нежностью глядя на друга. – Идем, я угощу тебя бургерами. Съешь столько, сколько сможешь.       Джеймс просиял и от радости разворошил волосы на голове Освальда, превратив его прическу в гнездо.       - Извини, - хохотнул он и направился вперед, намереваясь сегодня умереть от передозировки мяса, хлеба и газировки.       Освальд отстал на шаг, чтобы поправить волосы и осознать, наконец, что он влюбился.

***

      Кобблпоту эта мысль не нравится. Как это банально, как это грустно и тривиально – влюбиться в своего друга или подругу. Это рушит вообще все, что было между друзьями, потому что теперь один из них дружит невзаимно, а другой – любит. Ничего хорошего, в итоге, не получается, и разбегаетесь вы, дай боже, в относительно нормальных отношениях. Освальд думает об этом, тяжело вздыхает и принимает самое популярное решение: держать все в тайне. Не так он хотел для себя. Он не желал влюбляться вовсе, потому что в жизни и так было полно дел. Освальд считал, что любовь только помешает планам, утопит в себе амбиции, считал, что человек превращается в ничто, потому что думает об объекте своей любви, готов пожертвовать своими интересами ради другого и дать ему все, что самому, в общем-то необходимо. А это мешает всему! Рушит планы! Хотя… как может разрушить жизнь тот, у кого такие чудесные глаза? Такие честные, чистые, а какой решительный взгляд… ох. А как сладко ноет в груди, и мозг сразу понимает, что это не невралгия, не кардиалгия, не какая-нибудь другая алгия, не рак, не гастрит и вообще не соматическое, телу неподвластное.       Освальд тяжело вздыхает, потому что он смотрит на Гордона, прислонившегося к своему шкафчику и болтающего с девчонкой-черлидершей. Да здравствуют стереотипы. Через пару лет эта девица с рыжим хвостиком на голове перекрасится в блонд, вытянется в росте, у нее вырастет грудь, небольшая, чтобы это не помешало стать капитаном команды, она зазнается и отупеет. Джим же еще немного подрастет, обзаведется еще более внушительными мышцами, за тренировками забудет о своем мозге и также отупеет. И вдвоем они станут на выпускном королем и королевой бала или кем-то еще, на кого равняются дурнушки и очкарики без собственного мнения. А дальше все разъедутся, и никто ни о ком не будет знать.       «Джим не дурак, - возражает Освальд сам себе. – Я не дружу с дураками».       Эта мысль успокаивает на мгновение, а потом Джеймс прощается с девочкой, поворачивается, идет к своему другу, что стоит у входа в кабинет с поджатыми губами, и спрашивает:       - Я что, нравлюсь Люси?       Освальд приподнимает бровь и смотрит на девушку, которая, в свою очередь, взгляда не отрывает от спины Джеймса. А сам парень светится удовольствием.       - Ну, думаю, да, - отвечает Освальд нехотя. Смысла врать нет, потому что Джим совершенно точно понял бы все сам. – Вы сдружились?       Кобблпот открывает дверь и входит в класс, где на коричневого цвета доске написан план занятия по математике. Кабинет заполнен только наполовину, и слышно в основном шуршание фантиков и упаковок, тихий монотонный гомон да периодические вскрики особо буйных. Освальд не обращает никакого внимания на бесполезный шум. Он встает у их с Джимом парты, поправляет пиджак, смахивает с лацкана соринку и ждет ответа.       - Да куда там, - фыркает Джим и выкладывает учебники. – Так, пару раз на тренировках пересекались. Она и подошла, чтобы спросить про следующую.       - Хороший повод.       Джим вопросительно на него глядит, а через секунду сам все понимает и смотрит в коридор через прозрачную дверь.       - Она красивая, - бормочет он сам себе. – Как считаешь?       Освальд картинно закатывает глаза, подсознательно желая пристыдить друга. За что, почему и что это даст – дело десятое. Ему удается. Гордон опускает взгляд и жует нижнюю губу.       - Не люблю рыжих, - изрекает, наконец, Кобблпот, решив, что достаточно. Джим смотрит на него, а через секунду уже смеется и едва ли удерживает руку, чтобы не потрепать разодетого подростка по его уложенным волосам.       - А кого любишь?       Освальд выгибает бровь, опирается бедром о край парты, складывает руки на груди и смотрит и смотрит на Гордона, ухмыляясь.       - Мы с тобой еще не настолько близки, - говорит он насмешливо и садится за парту, на которую роняет свой зад Гордон.       - Да что ты говоришь? – он задумчиво постукивает кончиком пальца по подбородку, Освальд ловит себя на мысли, что Джим Гордон при взгляде снизу выглядит немного иначе, успевает уничтожить непристойную мысль в зародыше, похолодеть, взять себя в руки – все это за секунду паузы. – Что-то мне подсказывает, что… Этим «что-то» оказалось воспоминание о свидании с мафией, которая притащила вместе с собой смерть.       Гордон удивляется тому, что оно так легко выплыло из подсознания и уже вот-вот вырвалось бы словесно. О дальнейшем и думать было страшно, и Джим качает головой и хмурится. Он смотрит на Освальда и видит, что тот все понял.       - Тем не менее, - говорит он нарочито громко, чтобы подавить мысли и в голове Джима. – Все еще не настолько, - Освальд улыбается, а затем смеется. Хриплый смех успокаивает, и от облегчения у Джеймса опускаются плечи.       Скоро звенит звонок, и мальчики за беседой едва его слышат, а Гордон в последнюю секунду перед приходом учителя успевает спрыгнуть с парты и сесть рядом с другом.       Уроки всегда проходят тихо. Оба учатся. Джеймс потому, что он не голословен, он уехал из дома не для того, чтобы попробовать свободу на вкус, только не в Готэме. Втянувшись более менее в программу школы, начав понимать, о чем разговоры и как правильно распределять время, Джим осознал, что учиться ему нравится. Это увлекательно, в меру сложно, а главное – у Гордона получается. Поэтому он сидел на уроках тихо, вникал, отвечал, выполнял задания, выходил к доске, будто бы не был членом футбольной команды. Освальд сидит тихо и эффективно учится также ради собственных целей, только вот в его мозгу они еще не оформились, а плавали в море мыслей где-то вдали, освещенные солнцем мечтаний и от этого представляющие собой лишь нечеткий силуэт. Пока что. Освальда вовсе не гнетет осознание расплывчатости целей: солнце-то светит.       Но подростки есть подростки, а друзья есть друзья, и пусть ребята не разговаривают во время уроков, ослабить бдительность ради записок они могут.       «Так кто тебе нравится?» - пишет Гордон, передвигает листок бумаги на сторону Освальда, не отрывая при этом взгляда от доски и решающегося на ней примера задачи. Освальд читает и практически видит вместо цифр, написанных мелом, улыбку Гордона. Он смотрит в его сторону и убеждается в своей правоте: Джим улыбается себе в кулак.       Освальд закатывает глаза и качает головой, мол, ты как ребенок, Джим.       «Блондинки», - отвечает он кратко, по делу и с намеком, которого его друг понять не в состоянии. Гордон тихо смеется и что-то черкает на листке.       «Прекрасно. По крайней мере, мы не влюбимся в одну и ту же девчонку».       Освальд выгибает бровь, опять, а Джим отнимает у него листок, чтобы дописать. Ехидства своего он даже не скрывает.       «Познакомь меня со своей».       Освальд читает и хмурится. Он укоризненно смотрит на Джеймса, мол, как ты мог подумать, что я натурал, и пишет:       «Нет у меня никого, с чего ты это взял?»       Внезапно урок встает на второй план, нить решения задачи теряется, и Освальд думает, ненавязчиво, просто перебирает мысли в голове, отсеивая ненужные будто пыль, с чего это Джим сморозил такую глупость.       Может быть, Гордон действительно не так близок с Освальдом, оттого и не заметил отсутствия у друга девушки? Нет, и на то есть причина, которую нельзя называть.       Может быть, беспокоится за одинокого Освальда? Снова нет, слишком довольное было выражение лица.       Издевка?       Тонкий, но болезненный подкол?       Желание дружить парами?       Освальд ухмыляется. Нет, конечно, все мимо. Просто шутка. Правда, немного не в духе Гордона, но ведь и знакомы они лишь пару месяцев. Кто знает, на какие темы этот борец за справедливость способен шутить.       «К тому, что я просто шучу, Освальд, расслабься», - пишет Джим. Кобблпот улыбается, сворачивает лист бумаги вчетверо и убирает его в тетрадь, чтобы затем вечером бездумно глядеть на почерк Джима, вспоминать выражение его лица, когда он писал, и чувствовать, что все пропало.       - И последнее на сегодня, - говорит учитель математики - мистер Робертсон - и по совместительству куратор класса Гордона. Освальд смотрит на преподавателя немного удивленно, думая о том, сколько он пропустил. – В субботу у нас с вами запланирована экскурсия в фармацевтической компании. Это бесплатно, так что просто уведомите своих родителей.       Джим поднимает руку.       - А если я не смогу пойти? – спрашивает он. – Это обязательно вообще?       - У тебя какая-то важная причина, Джеймс?       - Да, - отвечает парень. – Я работаю.       Гордон, кажется, не замечает взглядов, посыпавшихся на него. Удивленных, восхищенных, презрительных и один печальный. Ему не стыдно и гордости за себя парень не испытывает, поэтому смотрит спокойно на учителя, который также немного удивлен, но не более. Мистер Робертсон кивает.       - Хорошо, - говорит он, тут же звенит звонок, и звуки облегчения гулом заполняют кабинет.       Освальд потягивается и смотрит на Гордона.       - Так и становятся трудоголиками, а это болезнь. Ты можешь взять выходной. Улыбнись, на детскую улыбку клюнет каждый. Кевину ты нравишься, он ведь еще не погнал тебя.       Говоря это, Освальд медленно собирается. Он смотрит на часы.       - Есть время для кофе.       Джим улыбается.       - Не обижайся, но я лучше поработаю и получу еще немного денег, чем буду ходить по какой-то фирме и слушать пока не понятные мне слова. Время есть, пошли.       Кофе они пьют в кафе в паре кварталов от школы. Точнее, черный и горький напиток предпочитает Освальд, которым то ли движет желание казаться более взрослым, то ли искренняя любовь к кофе. Джеймс же пьет сок, или чай, или молочный коктейль и непременно с куском чего-нибудь: пиццы или пирога, ибо умственная деятельность и постоянные тренировки требуют регулярного поступления энергии.       - Если хочешь, давай куда-нибудь пойдем в субботу вечером, - предлагает Джим, видя, что его друг сник. – Я могу поработать с утра, получить побольше денег, чтобы можно было развернуться: аттракционы там, кино, самая большая пицца в городе.       Освальд смеется и кивает. Он смотрит на Гордона и поражается тому, сколько в парне сил, чтобы учиться, работать, развлекаться и все это делать в пятнадцать лет.       - Иди утром, но закончи пораньше. Не нужно перенапрягаться, у меня тоже деньги есть.       - У тебя-то откуда? – Гордон доедает пиццу и делает большой глоток морозящего мозги коктейля. Он глядит на друга проницательно и озорно, и Освальду кажется, что в его грудь вонзили холодную металлическую спицу, покрутили ее и оставили там.       - Моя мама очень любит меня: дает достаточно на карманные расходы. Взгляд Джима делается удивленным. Он вдруг вспоминает, что не видел миссис Кобблпот, и ему до жути интересно, как выглядит женщина, у которой такой сын.       - Слушай, Ос, - Джеймс расплывается в улыбке, и Кобблпота это настораживает. – Позови меня в гости.       Выражение лица потерявшего дар речи Освальда заставляет смеяться, и молоко едва не льется у Гордона из ноздрей. Он зажимает рукой рот, но глаза сияют радостью.       А Освальду не до смеха. У него холодеют ладони, когда он вспоминает о блокноте, что лежит, спрятанный за кипой тетрадей. И вообще пускать Гордона в свою комнату не так уж сильно хочется, потому что в случае чего Освальд будет это вспоминать, будет ассоциировать свою комнату с Джимом, а это может кончиться болью. И не понятно, как Джеймс отреагирует на целиком и полностью устаревший ремонт, мебель и убранство квартиры в целом. За знакомство с матерью Кобблпот не беспокоится: самая лучшая женщина в мире не может не понравиться.       - Ну так что?       - Джим, - Освальд переходит на поучающее-снисходительный тон, что и забавляет и раздражает Гордона. Этот тон всегда присутствовал, когда Освальд хотел оградить Джима от большой драки. – Мой дом выглядит примерно как я: строго и старомодно, тебе может быть неуютно.       - Освальд, - передразнивает его Джеймс. – Расслабься. Там же будешь ты, а мы странным образом уживаемся.       Кобблпот думает, и Джеймс решает, что если его друг будет думать слишком долго, он сочтет это оскорблением и недоверием.       - Хорошо. Тогда в субботу у меня. И запомни: никому не рассказывай, где и как я живу.       За эти слова Освальд получает пинок под столом в область голени. Прямо по кости. И гневный и совершенно точно оскорбленный взгляд. Он тушуется и не смотрит в глаза Гордона.       - Прости, - бормочет Освальд виновато, думает о том, что сейчас расплавится под взглядом Джима.       - Не скажу. Не сказал бы и даже без твоего предупреждения, - говорит он. – И должен был это знать.       - Теперь знаю, - говорит Освальд тихо. – Я оплачу твой заказ.       Джим смеется.       - Не надо, ты был прощен еще минуту назад, - говорит он, берет чашку Освальда, чтобы привлечь его взгляд обратно к себе, и делает глоток. Черная и подостывшая жижа заставляет морщиться и смотреть на друга с немым вопросом в глазах.       - Ничего, вырастешь – полюбишь, - говорит Освальд с важным видом, забирает чашку обратно и допивает кофе.       Джеймс щурится, но молчит. Он смотрит на часы и вздыхает: работа хороша деньгами, но тащиться на нее после школы всегда не хочется.       - Тебе пора? – спрашивает Освальд. Джим кивает, платит по счету за себя и смотрит на друга, который явно не торопится.       - Идешь?       - Нет, посижу немного.       - Зачем? – Гордон надевает куртку, проверяет наличие ключей. Освальд пожимает плечами, поглаживая пальцами гладкую керамическую чашку.       - Выпью еще кофе.       Гордон без труда принимает такой ответ.       - Ладно. Тогда до завтра.       - Будь осторожен, - вместо «пока» говорит Освальд и провожает друга взглядом. Он и правда заказывает еще одну чашку кофе, но только чтобы дождаться человека, который придет через полчаса и после встречи с которым у парня будет немного денег. Освальд улыбается про себя, прокручивая в голове встречу. К нему придет бездомный подросток, один из тех, кто составляет немалую часть жителей Готэма, попросит об услуге, заплатит из последних наворованных денег. Освальду будет плевать на это. Он окажет услугу, достанет, что нужно, предмет или информацию, и этот опыт отправится в копилку. Кобблпот останется довольным, при деньгах, оставит свое чудесное настроение до субботы и проведет ее вечер со своим любимым другом.