9.
15 марта 2018 г., 20:24
Далее следовал безоблачный год. Джим твердо встал на ноги на своей работе, снял комнату побольше и даже с собственной кухней, пусть и пришлось заметно урезаться в прочих расходах. Парень будто бы жил в своей квартире, и одно осознание этого воодушевляло. Когда Гордон приходил домой, он открывал свой холодильник, доставал оттуда не подписанную еду, разогревал, ни с кем не здороваясь, и неспешно обедал. Теперь он мог звать Освальда в гости и не стесняться того, что он наспех готовит омлет на одной из двенадцати конфорок общей кухни. Они могли, например, принести сырых продуктов и что-нибудь приготовить, могли пить чай за столом, потому что он умещался в пространство квартирки. Все идеально, еще бы платить не приходилось самому. Но Гордон не жаловался, его не терзали проблемы взрослой жизни, ведь он был все еще ребенком, пусть и со слегка расширенными возможностями и обязанностями. Но некоторые дети живут в сто раз хуже, им приходится тяжелее, поэтому иметь в шестнадцать лет относительно свое жилье и работать это не нонсенс. Джима совершенно не тянуло назад в пригород, хотя он скучал по отцу, в Готэме была его настоящая жизнь, и парень чувствовал это каждый день и сделал вывод о том, что он счастлив.
Освальд тихо-мирно и честно придерживался своего плана по поводу чувств к другу: он переживал в себе, и никто не мог догадаться, что похожий на птицу и на вид жеманный парень вдруг оказался влюблен. За этот год Освальд понял, что ему не просто нравится наблюдать как Джим решает задачи по математике, читает книгу или готовит сэндвичи, он понял, что любит Джеймса. Это не было кошмарным озарением, от которого стоило бы отбиваться. Освальд постепенно осознавал, что чувства его становятся более глубокими, а сопротивляться им не было никакой причины – так естественно они росли и наполняли парня. Теперь, глядя на Гордона, Освальд ощущал себя невероятно ранимым и всесильным, и такая странная комбинация действовала всегда воодушевляющее, подстегивала и давала уверенности в любых начинаниях. Поэтому, и Джеймсу совершенно не стоило бы такого знать, Кобблпот стал гораздо легче и искуснее лавировать в своих сетях интриг и обмана. Теперь он был немного богаче, опытнее, а в собственных глазах и вовсе – королем Готэма. И благодарил Освальд за это, конечно же, Джима и любовь, которую он пробудил, только не признался бы никогда, прекрасно понимая позицию друга в качестве борца за справедливость.
Так и прошел учебный год, для Джима – в заботах и плотской, земной жизни, для Освальда – в буйстве чувств. На лето друзья расстались, и никто не скрывал своей грусти. Перед тем как Гордон уехал к отцу, они провели ночь в квартирке Джима и разговаривали. Гордон поделился своими планами на жизнь, а Освальд всецело их поддержал и увел разговор в другое русло, начав вслух думать о том, чем заняться летом. Джеймс пригласил его погостить в дом отца прежде, чем успел это осмыслить, а Кобблпот отказался, напомнив другу, как сильно будет беспокоиться мать, но пообещал писать. И правда писал, немного и нечасто, чтобы не казаться романтиком. В основном он говорил о том, что жара плохо действует на город: смог становится как будто гуще и тяжелее, тепло, поднимающееся от асфальта, реки и мусорных баков никак нельзя было назвать приятным, а солнце греет, но не светит, и это раздражает людей. Зато благодаря жаркой погоде Готэм заметно опустел: те, кто мог вырваться на каникулы или в отпуск, сделали это, остались рабочие, бедняки, полиция, мафия и те, кто город любил.
Освальд молчал о том, что изрядно соскучился по Гордону, он периодически поглядывал на календарь, ожидая, когда же лето закончится.
***
Освальду и Джиму теперь по шестнадцать лет. Чудесный, бурный возраст, когда нестерпимо хочется в кого-нибудь влюбиться, попробовать это на себе, возраст согласия. Кобблпот рассеянно думает об этом, пока одевается. Он думает также о том, изменился ли Джим, повлияло ли на него лето, проведенное в работе вместе с отцом, стал ли он сильнее и крепче. - О, Освальд, ты так замечательно выглядишь, - говорит его мать, которая стоит рядом и глядит на то, как Кобблпот застегивает рубашку. Она подает ему пиджак со вздохом удовольствия, и Освальд улыбается. Ему очень нравится свое отражение в зеркале, и слова матери подпитывают уверенность. – Все остальные не имеют такого утонченного вкуса, который есть у тебя, мальчик мой. - Да, мама, я знаю. - Все эти…джинсы, - Гертруда кривит рот. – Балахоны – как в них вообще можно выходить на улицу? Серьезные, умные люди должны одеваться красиво и утонченно, а ты у меня именно такой. Пообещай мне, Освальд, что таким и останешься. Парень глядит на маму в зеркале и выдыхает. Конечно, он серьезный, умный, находчивый. Он давно знает, чего хочет от жизни, и не собирается от этого отступаться. К чему идти на поводу у моды, которая все время меняется и заставляет людей выглядеть одинаково? Это так глупо и бездумно – открыть журнал, посмотреть на рекламу одежды и пойти и купить абсолютно те же самые вещи. Это свидетельствует о несостоятельности вкуса. - Конечно, останусь, - говорит Освальд тихо. Миссис Кобблпот уходит, а парень надевает пиджак, поправляет черные волосы и еще с минуту глядит на себя в зеркале и снова думает о том, как же выглядит Гордон. Не имев возможности видеть Джима целых три месяца, Кобблпот боится за реакцию своего тела. Он смотрит на брюки ниже пояса и хмурится, почесывает затылок и чувствует себя неуверенно. Нутро над солнечным сплетением сжимается, Освальд берет сумку и выходит из квартиры. Они договорились встретиться у ворот школы, и когда Кобблпот подходит к ним, Джим уже ждет. Издалека видно, что Гордон возмужал. Неужели это было то самое лето, за которое мальчики, наконец, перегоняют девочек в росте, обзаводятся новым голосом и удивляют всех тем, как они умудрились вымахать за три месяца? Освальд подходит ближе и чувствует, как в груди что-то клокочет, и это было не сердце: оно билось где-то на подступах к глотке. Гордон видит своего друга и радостно улыбается, а Освальду кажется, что в Готэме выглянуло солнце. - Друг мой, - говорит Кобблпот и оказывается заключенным в крепкие объятия. От Джеймса пахнет солнцем, теплом и здоровым притягательным телом. И ни капли парфюма, только сам Гордон, источающий секс. У Кобблпота кружится голова, ему становится страшно, и он отстраняется, ловит вопросительный взгляд друга. - Ты едва меня не раздавил, - поясняет Освальд с улыбкой. Он так рад видеть Гордона и так сильно хочет его. - А ты бы хоть спортом занялся, - говорит Джим слегка огрубевшим за лето, более низким голосом. Он насмешливо улыбается, треплет волосы Освальда и весь сияет. – А то стал еще более тощим. Чем ты занимался все лето? Освальд поджимает губы и идет в школу. - Скажем так, умственным трудом. - Читал школьную программу на лето? Серьезно? – смеется Гордон и пытается побороть желание снова заключить тонкого и бледного птенчика Оса в объятия. - Конечно, иначе кто тебя снова будет спасать? – подначивает Кобблпот, смотрит на друга и чувствует, что невыносимо хочет пить. Язык будто прилип к небу. Освальд выдыхает и идет дальше, старательно считая свои вдохи, чтобы хоть немного успокоиться. Он никак не мог ожидать такой вот реакции. Боялся ее и не хотел, но в действительности слабо верил, что тело способно так подло предать. Все существо парня и его оболочка будто растекались, как кусочек масла на горячей сковородке, имя которой было Джеймс. Господи, как же хочется проклятого Гордона! - Не нужно меня спасать, - отвечает Джим и придерживает Освальду дверь. – Или ты думаешь, что я все лето под машинами провел? - Да, судя по твоим письмам. Ты писал мне только о том, что веселого произошло с тобой на работе у отца. Гордон немного краснеет. - Что? - Ну, кое о чем я тебе не написал. - Да? Можешь сказать сейчас. Они заходят в класс, Джим садится на место и достает учебник по математике и новую тетрадь. Он кусает нижнюю губу, улыбается и немного волнуется, потому что Освальд – первый, с кем парень поделится сокровенной для подростка информацией. Кобблпоту такая нервозность не нравится, еще больше ему не нравятся подозрения, поселившиеся в голове. - У меня был роман, - говорит Гордон тихо, дождавшись, пока Освальд сядет с ним рядом. – Я половину лета провел с одной девчонкой. Джим сияет, когда рассказывает об этом. Его мысли уносятся в чудесные полтора месяца, когда он впервые познал бурную симпатию и секс. Он вкратце шепчет Освальду историю знакомства и развития отношений и за собственным счастливым сиянием не замечает, что его друг побледнел. Кажется, перед глазами Гордона вновь всплывает Анна, шестнадцатилетняя принцесса, красивая, худенькая, в белом сарафане, брюнетка с карими глазами – нежнейшее создание, с которым у Джима приключилась едва ли не любовь. Они с Гордоном познакомились в автомастерской, посмотрели друг на друга и тем же вечером отправились на свидание. Анна, как позже узнал Джим, девственницей к тому моменту уже не была, и поэтому не просила ждать и проверять чувства. Она, как и Джим, понимала, что вряд ли они еще раз увидятся, и предложение просто провести это лето вместе поступило сразу с обеих сторон. Скрипит дверь, и в класс входит преподаватель. Он приветствует отдохнувших и свежих детей, напоминает им о том, что приближается один из главных моментов в их жизни и, закончив с церемониями, начинает урок. Джиму пришлось прервать рассказ, но выложить все чертовски хочется, и он вырывает листок из тетради и пишет Освальду окончание истории. Освальд не знает этого ощущения, что сейчас плещется в нем. Он был единственным ребенком, рос без отца, внимание матери доставалось лишь ему и с избытком. У парня никогда не было близких друзей, которые могли бы предать, никогда не было отношений. Освальд только читал о ревности и до конца не понимал ее сущности. Теперь он от ревности сгорает. Это самое сильное, что испытывал Кобблпот за всю свою жизнь, сильнее злорадства, ненависти, сильнее удовольствия от убийства, страха и даже сильнее любви к Гордону, которому сейчас нестерпимо хочется выстрелить в голову или вспороть живот. Все, что угодно, лишь бы он перестал писать и быть таким счастливым, вспоминая свою девчонку. Освальд сидит, стиснув зубы, и не понимает, как это все может плавить внутренности, как вдруг можно почувствовать, что все органы сгрудились в одной точке и тянут вниз. Почему вдруг ужасно потеют ладони, и хочется выть? Почему вдруг Освальд жалеет о том, что его друг приехал и почему ни при каких обстоятельствах не хочет, чтобы он когда-либо уезжал от него? - Ос, - шепчет Гордон, и Кобблпот тает от наслаждения, а затем получает бумажку, которую вынужден прочесть. «Это было шикарно. Мы занялись сексом через две недели после знакомства, я даже не думал, что это произойдет так быстро. Родители Анны уехали в другой город на неделю навестить племянника в лагере, и всю эту неделю я провел с ней. Мне очень сложно описать словами, каково это было. Приятно. Чертовски приятно. Целоваться – это круто. И прикосновения тоже, и объятия, и все остальное… Ты должен попробовать, иначе не сможешь понять меня. Мы с ней не отрывались друг от друга, я был самым счастливым парнем на свете, даже почти влюбился. А потом мы расстались, перед тем как я приехал обратно. Думали, будем переписываться, но с тех пор как я в Готэме, меня не тянет к Анне. Она, конечно, очень хорошая, но это было на одно лето. Правда, есть и не очень хорошая новость: мне теперь все время хочется еще». Джим смотрит на друга, пока он читает. Серьезный, слегка хмурый, сосредоточенный, словно ему нужно писать сочинение по этой записке. Гордон улыбается. Он очень рад, что рассказал Освальду, и теперь они стали чуточку ближе, и немного волнуется, ожидая мнение парня. Вдруг Кобблпот решит, что Джим поступил неправильно? Покачает головой и выдаст нравоучение? Но Освальд застыл над листом бумаги. Хмурый, черный, очаровательный галчонок. Наконец он берет ручку и черкает в ответ: «Давай поговорим после урока. Сейчас не очень удобно». Джим кивает и поджимает губы. Он бросает взгляд на друга, чтобы убедиться, что тот не заражен интересом к такой теме, и это немного расстраивает. Что с этим парнем не так? Ему ведь шестнадцать, он весь состоит из гормонов и должен хотеть секса и узнать о нем как можно больше. Гордон одергивает себя прежде, чем уходит с этой мыслью глубже в неверные догадки, и ждет окончания урока.***
Весь день Освальд находил причины не разговаривать о летнем романе Джима. Он не мог сказать Гордону, что готов убить его и эту Анну за то, что они были вместе, поэтому отнекивался невероятной занятостью в начале года. Во-первых, нужно было сходить в библиотеку и получить новые учебники. Во-вторых, ознакомиться с новым расписанием. Затем следовало перекусить, но не тратить на это много времени. Гордон изловчился и начал разговор, когда они шли из столовой и ели на ходу, но тут его поймал мистер Грин и утащил с собой поговорить насчет футбола. Освальд понимающе кивнул и принял предложение, походившее на приказ, пойти после школы домой к Гордону, и весь следующий урок он мысленно тренировался произносить дружелюбные реплики.***
- …И, в общем, так оно и было, - красный от смущения Гордон, которого Освальд заставил рассказать все в подробностях, тянется за бутылкой воды, останавливается и хватает газировку. Кобблпот улыбается. - Ну, по видимому, тебе было очень хорошо, - говорит он, сидя в рубашке и брюках на постели Джима с желанием уткнуться лицом в его подушку, а самому Джиму врезать. Он теперь знал все, что испытывал Гордон до, во время и после секса, и это не было актом мазохизма. - Охренительно! – выдыхает Джим и глядит на друга. Он сидит за столом у постели, лицом к лицу Освальда и пытается понять, что за искорки ему чудятся в светлых глазах. – Так и…что скажешь? - Джеймс, - Кобблпот выпрямляет спину и серьезно смотрит в удивленное лицо. – Как думаешь, у тебя бы встал на парня? Джим глядит на абсолютно невозмутимого друга и пытается припомнить, когда это он успел надраться и где. - Что? Освальд улыбается, уголки его губ дрожат, а руки спрятаны под одеялом. - Ос, что за вопросы? – спрашивает Гордон тихо и пытается придумать ответ, но действительно не знает ответа на него. - А что такого? Мы ведь говорим о сексе. Глупо отрицать, что секс бывает только между мужчиной и женщиной. Есть и еще варианты, - пожимает Освальд плечами в стиле «мне вообще все равно, что ты там скажешь». - Да…- соглашается Джим, не до конца понимая, что творится. Он чувствует себя очень неловко и заедает это чувство плавленым сыром. – Но ведь мы…я не… - Вообще не понимаю, в чем такая огромная разница, - говорит Освальд. Он понимает, что поймал волну, и сейчас его слова могут повлиять на Джима. – Изначально секс был обычным животным спариванием, инстинктом для создания потомства и сохранения вида. А где ты сейчас отыщешь женщину, которая начинает рожать лет в шестнадцать и продолжает, пока не умрет, чтобы наплодить как можно больше? Теперь, среди нескольких миллиардов людей, в условиях урбанизации и нехватки ресурсов секс стал способом получать удовольствие. И кто сказал, что женщине не может быть хорошо с женщиной, а мужчине с мужчиной? Оскар Уайльд, например, писал, что истинное удовольствие женщине может доставить только женщина, и наоборот, потому что только женщина может точно знать, что ей нравится, понимаешь? Джим смотрит на него как на безумца, но вникает в каждое слово. Освальд говорит тихо, спокойно и как бы между прочим, ничего не навязывая. - Не понимаю, почему одного парня может воротить от члена другого парня. То есть, он же и у тебя самого есть и наверняка ты знаешь, как устроено твое тело, как оно работает, и тебе не кажется это отвратительным. И другой парень устроен точно так же. Не знаю, может, оно обусловлено чем-то другим, но… - Освальд опускает взгляд и становится действительно серьезным и взволнованным. – У меня таких предрассудков нет. Джим дожевывает второй кусочек плавленого сыра и запивает его газировкой. Он глядит на Кобблпота, и его слова заставляют умилиться. - Ты мне сейчас в своей…ам…нетрадиционной ориентации признался что ли? – улыбается он во все свои зубы и получает по лицу подушкой. - Нет, конечно! Ты что, не слушал меня? – смущается Освальд и отводит глаза от пристального веселого взгляда. - Ладно-ладно, я понял тебя, Ос. Я не считаю однополый секс чем-то ужасным. Наверное. По крайней мере, при мысли об этом мне не хочется сказать: «Фу, какая гадость!» Освальд пристально смотрит на него, а затем робко улыбается. Он доволен тем, что узнал. - Хотя, я думал, ты скажешь мне что-то вроде: «Я так рад за тебя, друг». Освальд смеется. - Я рад за тебя, друг мой.
Примечания:
Автор жив и работа тоже
