Я, моя шизофрения и Том

Поцелуй выходит незапланированным. В темноте наши лица оказываются рядом и притягиваются, как магнитом; я просто следую за дыханием и упираюсь в полураскрытый, прохладный рот. Какое-то мгновение всё кажется сном, воображением, Том не отворачивается, но тоже подаётся вперёд, а потом мы одновременно шевелим губами — и я не знаю, как остановиться. Запах, который я вдыхала, который переворачивал всё в животе — сильнее, ярче, насыщенней; подбородок царапает лёгкой щетиной; кончик носа упирается в щёку. Я принимаю в себя язык, стараясь не застонать: он горячий и влажный, с каким-то вкусом — интимным, личным, не от еды, и это то, от чего сразу намокает бельё. Словно спадает внутри замок. Сносит дамбу. Этих коротких секунд хватает, чтобы я забыла о свете… Чтобы я забыла, но вспомнил Том. Он лишь окунает язык в мой рот, а потом отстраняется, прежде чем звук будет замечен. Машину как раз подбрасывает. Я впиваюсь в покатые плечи. Кажется, падаю. И упаду. — Почти приехали, да? — устало спрашивает Чипо, и в полумраке я вижу всполох её улыбки. — Какой нескончаемый вечер! А потом мы выходим из машины: вначале я, Хиддлстон — последний, и мне кажется, что все знают, чем мы занимались. Мне стыдно, но всё равно: лишь бы снова положить на себя его руки. Положить и сказать наконец откровенно: — Это — вот это, только сейчас, с вами! — был первый мой поцелуй...