Я, моя шизофрения и Том

Через две недели я говорю, что должна уехать. — Сара хочет, чтобы ты была с ней на родах, — напоминает Дамира, задумчиво пожёвывая сигарету и не поднимая на меня глаз. — Я же не навсегда. И в подтверждение нахожу в телефоне обратный билет. Дамира смотрит на дату, потом, наконец, на меня, но почему-то не улыбается. — Я думала, ты хочешь вернуть меня в Лондон, — не понимаю я. — Всего на три дня? — Мне больше не нужно. Тогда Дамира медленно отворачивается. Как старуха. В ней скрипит что-то такое же, что и во мне, и во многих женщинах этого мира. Мы понимаем ошибки друг друга, потому что ошибаться — это всё ещё жить. И Дамира склоняется над бумагами (всё с тем же скрипом), тянет сигарету к переполненной пепельнице, но не тушит: — Это меня и пугает, — говорит она тихо, — то, что большего ты не ждёшь. Однако подписывает мои бумаги. А я обещаю быть на родах, когда вернусь.

* * *

— Разрешите мне приехать, — говорю я сразу, стоит лишь Хиддлстону взять трубку. Я получаю багаж в Хитроу, слышу его голос впервые за это время, а руки мои дрожат. — Дарлинг? — теряется Том. — Вы хотите в Лондон? — Я хочу к вам. Хиддлстон замолкает, наверное, подыскивает слова, а я замечаю его сбитое дыхание. Оно как будто бы здесь и сейчас, возле уха. От него мне тоже трудно дышать. — Вы в аэропорту, — догадывается он по шуму. — А вы? — Я уже не так далеко от дома: у меня пробежка… — Просто сообщите мне адрес. — Сейчас шесть часов утра, дарлинг. — Так давайте справимся поскорей. Я застала его врасплох — очевидно. Неловкость, сомнение, целая гамма чувств — я знаю это, даже не глядя, лишь по неровным вдохам.

***

Он не подготовлен и, может быть, ошарашен, ведь спустя пять минут я уже ловлю лондонский кэб и говорю всё, как запомнила, и ещё: — Побыстрее. Ведь в этой гонке я должна победить.