Появляются силы
17 мая 2024 г., 21:25
— У всех роз есть шипы, но не всё то, что с шипами — роза.
— Репейник? — улыбается Хиддлстон.
— Это больше похоже на меня.
***
— Самое опасное — безнадёжность. Состояние, когда ни во что не веришь и ничего не ждёшь. Забываешь, как плакать, и внутри — бесчувствие. Не спокойная, а мёртвая какая-то тишина. Можешь лежать в кровати, смотреть в окно на единственную звезду… и просто ждать. С этими обреченными, выгоревшими глазами. Глазами, полными горя, а не сна.***
— Мне очень жалко. Всех, кого я вижу вокруг. Я всегда пытаюсь об этом не думать. Даже не так: я боюсь обо всём этом задуматься, осмыслить от начала и до конца. Но мне всё равно болезненно жалко… И всех, и саму себя.***
— Человек должен быть готов для любви, разве нет? Мне кажется, я где-то читала… но это не так уж важно — я могу говорить о себе. Ты мне очень помог. Правда. Но если обернуться, то можно понять, что я сама очень долго к этому шла. Я читала, изучала, разговаривала с жертвами откровенно, я заглядывала в себя. Может быть, если бы ты приехал в госпиталь раньше, то ничего бы не произошло, потому что я была бы ещё не готова. В смысле… Я и не была готова тогда, но я уже шла навстречу тебе. Понимаешь? — Да.***
— В юности я представляла обычную жизнь, которую я проживаю: нормальная семья, школа, первая любовь… С возрастом всё словно закостенело. Я поняла, что даже ничего не могу вообразить. Я стала жить так, будто жду свою смерть. Стою в какой-то невидимой очереди. Это раздражает, удручает и огорчает — хочется поскорей… Не знаю. Не знаю, Том. Может быть, это были часы перед рассветом — самые тёмные мои часы.***
— У меня всю жизнь было ощущение, что я иду одна по длинному туннелю. Куда — непонятно, но рядом никого нет. Иногда проезжают мимо машины, в них — счастливые лица. Живые люди. Не я. Так было с детства. Мать — кинозвезда, хотя никогда не снималась в кино. Она порхала туда-сюда, все эти платья, все эти кудри… Очаровательно. И не я. С детства я иду по туннелю, в котором свет только от фар. И то — редко-редко. Всё хорошее не для меня, другие люди, конечно, тоже. Поэтому я не могу до конца поверить, что этот туннель может остаться позади. Я считала, что у меня больше нет шанса. Я планировала дожить жизнь, беря на себя всё, что придавливает других. Потому что я и без того придавлена. Моя жизнь до тебя — это чёрный цвет. — А сейчас, дарлинг? — Кажется, тёмно-синий.***
— Я не знаю, что мне делать, — признаётся он. — Но я не хочу, чтобы ты смотрела на это. — А кто тогда будет смотреть? У Хиддлстона нет ответа. Но он говорит от сердца: — Это несправедливо, дарлинг. Кто бы ни смотрел — это будет несправедливо. И всё-таки это не должно продолжаться. Подумай: почему ты? — Но почему не я?..***
— Вчера я сказала, что хочу попробовать пирог, и утром он был на тумбе возле кровати. Два дня назад там была стопка из редких книг. — Очень хорошая тумба, дарлинг. — Я уже боюсь что-нибудь говорить.***
— Любишь кошек? Хиддлстон улыбается, взгляд у него томно-ласковый. Его слова я не только слышу, но чувствую: каждый выдох — у губ. — Не знаю насчёт кошек, дарлинг, но мои колени тебе хорошо подходят. — Флиртуешь со мной? — Немного. — Как неуклюже. От дыхания колышется локон. Я наклоняюсь к нему.***
— Давай я скажу, какая ты, дарлинг, чтобы ты не отводила взгляд. Сексуальная. — Том. — Сексуальная, дарлинг. Ты полностью распустилась для меня. Разве нет?.. Чувственная. Нежная. Трогательная… И не грязная. Об этом не может идти и речи.***
— Я хочу поменять ответ. — М? — Про цвет. Помнишь? — Конечно. Какой же? — Розовый. Чувственно-розовый. Светло и тёмно. Незащищённый и откровенно-розовый — такой это цвет теперь… А ещё, знаешь, для счастья тоже нужны силы. Теперь я это поняла.
