Я, моя шизофрения и Том

Это что-то напоминает. Это как будто было. Светлячок мигает в руке, я на чужой кровати, Том смотрит на меня снизу вверх. Мне кажется, он хочет дотронуться до меня, придержать за талию или бедро, может быть, потянуть на себя и жарко поцеловать, но не позволяет себе даже смотреть на меня не так. Его взгляд скользит по фигуре стремительно, быстро, но замирает у глаз. — Обнимешь меня? — Дарлинг… Я выпускаю светлячка в распахнутое окно и говорю уверенно, твёрдо: — Может быть дальше на этот раз.

***

У меня поднимается всё в животе, щекочет, потому что я оказываюсь на нём. Он лежит, сжав руками мои бёдра и талию. Мои желания исполняются на раз-два — стоило лишь научиться желать. — Так я влюбилась в тебя, — говорю я с улыбкой. Том поднимает голову над подушкой, приоткрыв рот, и я приникаю к нему аккуратно, стараясь не слишком спешить. — Так? — вдруг интересует он, когда отрываются губы. — М? — Что это значит? Я вспоминаю тот день, когда он поймал меня, не позволив упасть. Как его руки сжимали меня вот так же. Сильно, пускай ещё и без чувств. Том это тоже помнит. — Думаю… я обратил внимание только тогда. Ты была такой… откровенной? Я не знаю, как описать. Но на меня так не падали, дарлинг. Падали по-разному — но не так. Том говорит прямо в губы, и я целую его ещё раз, не в силах терпеть. Когда его лицо близко, мне сложно перед ним устоять. Хотя губы тонкие и твёрдые, а подбородок немного колется, в поцелуях нет резкости, жёсткости. Он просто наслаждается мной. Очень скоро Том крепче обнимает меня. Я чувствую горячие руки поверх халата, его грудь возле своей груди. Первый стон. — Господи, очень громко! — тут же пугаюсь я. — Никто не услышит нас. Я забываю, что мы в Лондоне, в частном доме, а не посреди госпиталя, где много ушей и глаз. Хиддлстон целует, его руки поднимаются выше, и выше, я позволяю им развязать халат. Он пальцами расслабляет на талии узел, а затем отводит края. Меня вдруг пугает моя нагота. Я не успеваю решить, что делать, как прогнать эту ужасающую незащищённость, а Том проводит руками по моей голой спине в первый раз. В темноте обостряются чувства. А может, я просто натягиваюсь, как струна. Том едва касается, а я вздрагиваю, словно что-то свалилось в комнате. Том аккуратно целует мне щёку и ухо: — Всё хорошо? — М... да. Только тогда его ладонь перетекает вперёд, медленно-томно, и накрывает грудь. Твердеют соски, ещё немного — и станет больно. Рука мягкая, но уверенная. Это действительно дальше, хотя Том снова не видит меня — лишь чувствует. На мгновение он срывается: рвано выдохнув, приподнимается на локте и наклоняет меня к себе, чтобы поцеловать. Я чувствую его рот на груди, влажный, раскрытый рот. Всё вдруг немеет внутри. — Том… можешь остановиться? Хиддлстону не приходится объяснять — он понимает сразу. Это висит в воздухе между нами — мои истории о насилии, секс. Губы сразу поднимаются выше, прикладываются нежно к ключице и шее, как к алтарю. Рука запахивает на мне халат и прижимает ближе и крепче. Это слишком красноречиво — не надо больше дурацких слов. Потом мы просто лежим, я сползаю на кровать рядом, его возбуждённое дыхание успокаивается, как и моё. Хочется снова плакать. Стоит признать: после такого дерьма я сорвала чёртов джекпот.