Я, моя шизофрения и Том

Может быть, это не очень-то осторожно, и всё же мы выезжаем из одного дома, но на разных такси. Поэтому я вижу Тома в костюме, а он меня — в платье. — Настоящий джентльмен, — не могу удержаться я. Действительно, костюмы Хиддлстона всегда по фигуре, даже если это не тройка, а брюки, рубашка и пиджак. Хиддлстон оценил платье. От его взгляда мне не противно и тошно, а как-то волнительно-горячо. Я знаю, что у меня подчёркнута грудь, выделяются бёдра. Для него это так же сладко, как для меня — его плечи, обтянутые пиджаком. Мы стоим в саду, ожидая такси. Тихая музыка доносится из чужих окон. Бархатная и тягучая, подходящая под этот вечер. Я чувствую на спине мягкую, горячую руку, обжигающую через тонкую ткань. — Потанцуем? — Сейчас?.. В этот раз — совсем не вальс. Мы топчемся на месте, и между нашими телами с каждой секундой уменьшается расстояние. Мне всё ещё неловко смотреть ему в глаза так близко, но в то же время — это довольно легко, если опустить ладони на его плечи. Я чувствую, как его приятно-тяжёлые руки лежат свободнее, чем прежде, — ниже изгиба талии. Хиддлстон едва ощутимо меня притягивает, подталкивает, и вот — мы плотно соприкасаемся бёдрами, животами, и моя полная грудь сдавливается его твёрдой, горячей грудью. Он наклоняется, чуть игриво отодвигает рот, когда я сама подаюсь вперёд, но прежде чем я улыбнусь, — целует. Вкус лимона — кажется, он пил перед выходом чай… Во влажном тёмном саду, где слышно, как роса опадает с листьев, где пахнет немного опьяневшей от влаги землёй, где нет остального мира, — Том целует меня, наклонившись, широко открывая рот. — М… ах… Под моими руками красивые, широкие плечи. Моя талия и лицо — под его. Я приоткрываю губы в ответ. Дыхание смешивается, и это вкусно. Не как еда. Я давно поняла, что мне приятны поцелуи Тома, потому что это именно он. Вкус чая, кофе, зубной пасты, совсем-даже-не-свежести по утрам — наплевать. Пока это Том, я просто люблю целоваться с ним. Рот шире, дыхание жарче. Я не знаю, почему этот поцелуй углубляется до языка. Вот-вот приедет машина (боже), а мы прилипли друг к другу, позволяя пожар. Где он был, когда мне было шестнадцать? И где же, где же тогда была я?..

***

Из сада, молча, мы возвращаемся в дом. Я слышу его беспокойное, сбившееся дыхание, чувствую жар от его руки. Мне кажется, что я вдруг уснула — так похоже на волнительный, томный сон. Кадр из чувственного кинофильма. Всё размывается вечерней росой. — Простите, кое-что случилось… выезд я оплачу… — Том быстро отвечает на телефонный звонок. Как в тумане, я слышу подъезжающее такси. — Нет… нет… приём… Меня отвлекает поцелуй на кончиках пальцев. — Том… Но я сдаюсь, подставляю губы (и раз, и два, и длиннее — три), пока мы в прихожей, сама прикасаюсь к нему в гостиной, незаметно, наверное, неминуемо — в спальне течёт вниз молния платья. В доме темно, от уличного фонаря несколько лучей света, и в них пайетки успевают вспыхнуть, как опадающая листва. Платье у ног. Пиджак тоже. Я чувствую руки на голой коже спины — теперь уже во второй раз. Мы теряем равновесие, и Том прислоняется к стене, ещё крепче прижимая меня к себе. Я чувствую его пах, жаркий, твердеющий, плотно прилегающий к моему сквозь слои ткани. Хотя я не прерываю поцелуй, я пугаюсь. Это неожиданно — не на уровне мыслей, конечно, а на уровне чувств. Но Том так целует, так горячо обхватывает меня, так погружается в ощущения, прерывисто, шумно дыша, что я тоже теряю голову — и вместе с ней, кажется, свой последний страх. Я хочу. Я — хочу! Поэтому даже не замечаю, как слегка отвожу ногу, поднимаю её вверх по его бедру, лишь бы только прикоснуться своим мягким нутром — к его. Том это улавливает. Одна его ладонь тут же спускается на ягодицу, не столько сжимает её, сколько надавливает, поддерживает меня, и в конце концов, Том отталкивается от стены и очень ловко переворачивает нас. Это слегка выбивает воздух, наши лица отстраняются, но ненадолго. В тусклом свете от уличного фонаря я всё же вижу его томный, чувственный, влажный взгляд. У меня слабеют колени и дрожат руки. Между ног слишком мокро и тяжело. Он прикасается к каждой груди широко раскрытым и влажным ртом. Я чувствую прикосновения языка и небольшое, возбуждающее давление. Это ворох из ощущений. Я выгибаюсь навстречу ему. — М-м… Том… ах… Наконец-то он целует меня так, как хочет. Подталкивает к себе, каждый раз прикасаясь ртом. К шее, к груди, к животу, к бёдрам. Его руки не грубые, но твёрдые, они постепенно обводят всю спину, ложатся на ягодицы, чуть надавливая, проводят по коже ног. Меня возбуждает то, как откровенно Том наслаждается мной. Я не знала, что такое возможно, я не знала, что это для меня. — Oh god… Такая нежная. Он вжимается лицом в мой живот и шумно, откровенно вдыхает. У меня дрожат пальцы, когда он смотрит на меня снизу вверх. Глаза с поволокой, а голос бархатно-низкий, шёпотом: — Какая красивая. Я всё-таки краснею и закрываю руками лицо. Он, конечно же, отодвигает их — целует снова, упоительно-нежно. Всё потому, что его рука проскальзывает между ног, и я вздрагиваю, хотя готова к этим прикосновениям. Том углубляет поцелуй, словно отвлекая меня, знакомо гладит меня через ткань. Но недолго. Хиддлстон шепчет, целует в ухо: — Снимаем их, дарлинг? И я чувствую, как он аккуратно стягивает бельё вниз, как влага бесстыдно тянется вслед за тканью, и как Том останавливается, потому что у меня нет для него ответа. Теперь бельё скатится на пол, если я шире расставлю ноги, а пока — есть пространство для горячей, нежной руки. Я прячу лицо у него на плече, когда чувствую. Это до одури хорошо. Прикосновение к голой коже такое острое, скользкое из-за меня, одновременно сладкое, и кажется, что самое долгое в моей жизни — даже дольше, чем она сама. Я начинаю громко стонать, хотя и пытаюсь закусить губы. Плывёт голова. Какая-то часть меня до сих пор ни во что не верит, но какая-то — начинает не думать, а жить. Не представлять — делать. Эта часть хватает Тома за локоть, пока он продолжает аккуратно водить длинными пальцами назад и вперёд, эта часть толкает бёдра навстречу, шире расставив наконец ноги. Бельё соскальзывает, падает на пол. Всё. Едва понимая, из каких-то последних, не пьяных сил, я спускаюсь по его предплечью к манжете, замираю, выдыхая очередной стон, проталкиваю пуговицу через петлицу, затем — повторяю это с другим рукавом его смятой рубашки. Расстёгиваю пуговицы на груди, ниже, и ниже… Когда я хватаюсь за пуговицу его брюк, проведя рукой по плотному, быстро вздымающемуся животу, по дорожке мягких волос, Том всё же останавливает меня. Наверное, он думает, что это всё ещё слишком. Что я его боюсь. И у меня нет сил, и пальцы дрожат, и тело изнывает, течёт и плавится, поэтому я позволяю ему снова жарко, глубоко меня целовать, одновременно раздеваясь. — Том, я… нет-нет. Он останавливается прежде, чем уложить меня на кровать. Его рука, перехватившая мою талию, напрягается, удерживая меня, прижимая к себе, не давая упасть. Я чувствую натяжение мышц. Это волнительно и почему-то странно. Я могу ему доверять. — Остановиться, дарлинг? — спрашивает он полушёпотом, с придыханием, но так, что я чувствую — он на это готов и сейчас. — Нет, не надо… — я дотягиваюсь снова до его губ. — Просто… я не буду снизу… не в этот раз. В какой-то степени, наверное, так даже хуже — я не могу позволить себе стесняться, как-то порывисто свести ноги, закрыть лицо. Сверху — контролируешь всю ситуацию, но обнажаешься до конца. Хорошо, что в комнате одни силуэты, а Том крепко обнимает меня. Он не лёг, а облокотился на изголовье, оставаясь лицом к лицу. Так легче — намного легче. Я прислоняюсь бёдрами к оголённому. Жаркому. Твёрдому. Вначале слегка, затем плотно, отчего прерывается поцелуй — Том роняет сладкое, тихое «м-м-м». Самое потрясающее, что я слышала. Эта музыка должна звучать на моей свадьбе и на моих похоронах. Одна рука Тома соскальзывает с бедра на ногу, затем — между нами, но я останавливаю её. — Я сама. — Дарлинг… — Я должна… мне нужно… Том понимает несвязную, возбуждённую речь. — Конечно. Можешь касаться меня. И моя рука заменяет между нами его руку. Я обнимаю Тома, уткнувшись в плечо, чтобы чувствовать только это. Между телами почти огонь. Я касаюсь плотного живота, веду ниже, ещё ниже, опять… Том слабо вздрагивает, когда я обхватываю его. — Холодная?.. По выдоху, по смешку, по тому, как сжимаются пальцы на моих бёдрах, я понимаю, но Том всё равно уточняет: — Нет. И роняет несколько поцелуев у плеча, шеи и губ. Я прикасаюсь смелее, преодолеваю какой-то неявный, заблудший испуг — от того, что я помню с детства, от того, что я видела там, в бараке, от того, наконец, что разрывало женщин, которых потом своими руками спасала я. Я накрываю его ладонью, но мне не страшно. Потому что выдыхает от этого Том. Твёрдо. Много. Немного влажно. Наивный вопрос: «Как — в меня?» едва не слетает с губ. — Всё хорошо, дарлинг?.. — Да… Да. Ты мне нравишься. — Правда?.. Снова нежный, тёплый смешок. — Я не чувствую, что боюсь.

***

Моя грудь не высыхает от поцелуев. — Дарлинг… дарлинг, я еле держусь сейчас. — Извини. — За что?.. Просто… я немного схожу с ума. Я позволяю Тому самому надеть, наконец, защиту, чтобы не дразнить его прикосновением рук. Это не пошло — трогательно. Я впервые вдруг понимаю, что такая неприкрытая, жаркая жажда меня — это искренность, а не уродство. Это открытость. Не только я доверяю — он тоже доверяется мне. — Сама?.. — Да.

***

Всё происходит до неожиданности легко. Меня не тошнит. У меня не кружится голова — если только немного: от Тома. Он касается снова пальцами, в этот раз — ярче всего на свете, потому что бёдра мои раскрыты. Я чувствую и слышу, как мокро. Влага протягивается за его рукой. — Ах, Том… пожалуйста… — Dear… Я приподнимаюсь, стараясь опираться на его плечи, но руки слабые и онемевшие. Меня почти держит за бёдра Том. Я чувствую, как он меня раскрывает, странно-горячо-твёрдо, начиная проникать внутрь. На мгновение я боюсь, но не Тома — самого страха. Что если сейчас, прямо сейчас что-то произойдёт?.. Я стараюсь снова не думать, а просто чувствовать, держусь за горячие плечи Тома… и принимаю его медленно, но до конца. Это почти не больно. Всё очень тихо. Том останавливается, спрашивает, целует. Иногда говорит: — Нет… расслабься. Ещё немного. Ах… Всё хорошо, малышка, я крепко тебя держу… Я сильно возбуждена, поэтому так легко. Он меня обнимает и сдавленно стонет в плечо. В этом стоне много сладости и мучения. Я хорошо понимаю, что ему стоит больших усилий держаться, не двигаться во мне сразу, как в привыкшей к этому женщине. Моё возбуждение немного спало — из-за натяжения, непривычки, желания вытолкнуть из себя. Я знаю, что это нормально — я слышала много историй. Просто нужно не зажиматься, тогда всё будет хорошо. Я слегка приподнимаюсь, наблюдая за Томом. Он впивается в бёдра — сильнее, чем до. — Нет-нет… ещё рано, — шепчет он. — Всё в порядке. — Не надо делать это ради меня… — Я хочу. И я немного сжимаю его внутри, хотя и без того — я чувствую — Тома дурманит плотная теснота. Он низко стонет, стонет уже открыто, передавая мне какой-то контроль. Тоже отпуская себя. А потом, очень быстро, меньше минуты… — Стоп. Стоп. Он прижимает мои бёдра к своим неожиданно сильным движением. Внутри меня всё сокращается. Мы горячо дышим в лицо друг друга, коснувшись лбами. Я пробую приподняться, но Том всё ещё упрямо держит, впившись пальцами в мои бёдра. Тогда я сжимаю его внутри так сильно, как могу. Том тут же стонет и приоткрывает глаза. Я расслабляюсь и сжимаюсь снова. — Что ты делаешь… дарлинг, ах… Я хочу, чтобы вначале… ты. Но я уже была вначале — тогда, на диване… И Том кончает, лицом зарывшись в моё плечо, и я чувствую его пульсацию внутри себя, его дрожь, капли его пота, стекающие с его шеи на мою грудь. Он просто по-сумасшедшему сладко, откровенно, бархатно стонет, сжимая меня в объятьях. — Чёрт.

***

Телефоны звонят уже не переставая. Мы слышим мелодии и невольно, очень медленно, нехотя, всё ещё прилипнув друг к другу, начинаем приходить в себя. Это странно… Странно, что мир не рухнул! Что всё осталось по-прежнему, хотя казалось — всё перестало существовать. Движения полусонные и ленивые. — Тебе нужно взять трубку… — Как ты? Я чувствую мягкое прикосновение его руки к паху сквозь одеяло. — Всё в порядке. Господи… господи. Мы пропустили приём. — Не больно? — Нет же, нет… всё… чертовски хорошо. Пожалуйста, возьми трубку… Он целует меня короткими поцелуями ещё и ещё, а я повторяю, и он всё же вздыхает и приподнимается на постели. На часах время, когда, должно быть, заканчивается официальная часть. Нельзя сказать, что Хиддлстона этот факт не волнует. После опьянения, к сожалению, всегда приходит ясность ума. Поговорив, он ловит меня за предплечье, когда я готова выскочить из кровати. — Лежи. Тебе было не обязательно, дарлинг… А я придумаю что-нибудь. — Тебя ждали. — То, что случилось, важнее. — Дурак. В нём всё ещё много рассеянности и неги, он словно сам до конца не верит, что должен сейчас уходить, поэтому целует меня, а затем опускает лицо на одеяло поверх моей груди и замирает на пару мгновений. Неспешно, сонно, лениво дышит. Это нежно и трогательно. Мне хочется встать, проводить его, держать его за руку до такси, но моё тело тяжёлое и придавило меня к постели. Я могу только пригладить вихор на его голове и постараться не расплакаться, как ребёнок. — Я скоро приеду, дарлинг. — Я знаю. — Пожалуйста, ни о чём не думай. Он целует между ключиц, подбородок и шею: — Просто спи. Просто спи…