Король Мечей

Масиаф. Малик, 29. Его никто не встречал. Впрочем, он и не ожидал никакого приема. Возможно, он бы написал о своем намерении приехать, но ведь прекрасно знал, что никто не прочтет послания. Некому было кормить почтовых голубей и освобождать их от бумажной ноши. А тот, кому предназначались все письма, уже давно не реагировал на сигналы из внешнего мира. Малик миновал сорванные с петель покореженные, прогнившие ворота, ведущие в деревню, и мгновенно ощутил, как где-то внутри защемило сердце. Ожившее на единственный миг, чтобы подарить ему возможность вкусить когда-то уже не раз пережитую боль невосполнимой потери. Масиаф умирал, медленно, безмолвно, вымученно засыпая посреди пустыни, в окружении голых безразличных камней. Конь под Маликом дернулся, отфыркивая омертвевший пепел сгоревших домов и пыль растертой в ничто жизни, бурлившей когда-то на улочках родной деревушки. Он похлопал ладонью по черной холке верного коня, успокаивая. Его и себя заодно. Прогоняя прочь желание поддаться жжению в уголках глаз и выпустить слезы на волю. Чувствуя под рукой чужое тепло, Малик заставил себя опомниться - он не один. И плакать недостойно мужчины его возраста и статуса. Возвращение домой – он знал, что это будет не просто. Настоящее испытание на твердость духа, ностальгия уже выискала все мельчащие трещины и била туда без промахов. Какое-то непонятное чувство разливалась по нервам: тревожное, гнетущее, выворачивающее наизнанку, скребущее по трескающейся корке души былыми воспоминаниями и нежеланием верить в то, что видят глаза по прошествии трех долгих лет. Малик тронул поводья, пуская коня шагом, который медленно и чинно двинулся вверх по горе. Туда, где сквозь морок сухого снегопада, вперемешку с пылью, виднелась затянутая мрачными седыми тучами когда-то величественная крепость – оплот ассасинов, святой грааль их веры и дом для отчаявшихся найти приют в бескрайней пустыне. Масиаф. Сгорбленный судьбой, опустошенный бедами и иссушенный пролитыми слезами о своих детях старик. Призрак самого себя. Малик ехал вдоль знакомых с детства улиц, и старался не узнавать их. Вот в этом доме жила женщина по имени Захира, она пекла вкуснейшие пироги с финиками. Здесь – лавка кузнеца Ахмеда, который однажды подарил Малику красивейший кинжал, а тот потом вручил его Кадару на десятый день рождения. Теперь нет ни Кадара, ни кинжала, ни Ахмеда – Малик сморгнул и отвернулся. Его взгляд уткнулся в кривое засохшее дерево, покрытое мелкими скукожившимися листочками, отчаянно борющимися с порывами злого ветра. У этого дерева собиралась вся деревенская малышня посоревноваться в лазании. Искривленный ствол превосходно подходил для использования в качестве тренажера ловкости тела и цепкости рук. Мальчишки гурьбой осаждали несчастное дерево, с орами и визгами ползая по нему целый день. Малик тоже был среди них, что сейчас заставило его лишь грустно улыбнуться и пришпорить коня. Больше он по сторонам не смотрел – только вперед. Чем выше уходила дорога, тем сильнее и напористее становился ветер. Он бросал в лицо колючий снег, налетал порывами, стремясь скинуть с коня, пугал жуткими завываниями. Словно бы не желал подпускать к Масиафу незваных гостей - могущественный хранитель ключей, незримый цербер у врат. Ветер требовал дани, воя как демон из глубин ада, испытывая путника на стойкость, вынуждая доказать своё право удостоиться чести пройти внутрь старой раненой временем и бесконечной войной крепости. Малик не был праздным просителем, или того хуже – грабителем, он имел право быть здесь. И это право плескалось в его венах вместе с кровью. Малик ловко соскочил с коня, взял его под уздцы и пошел пешком, подметая серую мертвую землю подолом своего длинного мехового плаща. Пепел лишь пару секунд хранил отпечатки шагов, после налетал ветер, скрывая признаки того, что во владениях безмолвия и замершей в небытие торжественности показался хоть кто-то живой. Крепостные ворота не защищали единственный въезд в Масиаф – прогнившее дерево крошилось, смиренно поддавшись времени и безжалостным нападкам погоды. Малику стоило огромных трудов проглотить перехвативший горло горький ком, когда он оказался во внутреннем дворике. Здесь прошло всё то время, что он себя помнил – поистине суровое, наполненное изнуряющими тренировками, шрамами и ссадинами от мечей наставников, насмешками товарищей по клану, шутками и редкими приступами веселья с друзьями. Сейчас здесь было пусто, словно никогда и ничего вовсе не существовало, словно время стерло не только Масиаф, но и всех тех, кто вырос в его стенах, обрекая на безвестность. Малик, конечно, был ребенком, но у него не было детства, тем не менее он никогда не жалел, что орден лишил его этого. Ведь орден подарил ему гораздо больше. По крайней мере, Малик всю жизнь старался верить в это. Сомнению в этих стенах не учили. Он привязал коня к чудом уцелевшим перилам, перекинул на своё плечо небольшую сумку и пошел дальше один. Масиаф был смертельно ранен насквозь, беззвучно истекая кровью через бреши и крошащиеся камни своего фундамента уже многие месяцы и годы – трех лет вполне хватило для того, чтобы маленькая непримечательная царапина превратилась в жуткую, наполненную гноем рану. Ветер скорбными эпитафиями завывал в многочисленных коридорах Масиафа, безраздельно властвуя среди пыльного запустения, затянутого паутиной уныния. Не желая больше надрывать своё сердце, Малик стремительно, без оглядок и размышлений, переходил из галереи в галерею в поисках Альтаира – живого или его неприкаянного духа, призрака, бродящего по руинам былого величия, оказавшегося не в состоянии бросить свой последний приют даже после смерти. Альтаир три года не давал о себе никаких вестей. Три года, как в его руки попал тот артефакт. Три года, как из Масиафа бежали все жители, побросав дома и хозяйство лишь бы оказаться прочь от проклятого Аллахом места, устав от кровопролитных набегов разбойников и опустошающих осад тамплиеров. Ассасины больше не защищали их, уйдя из крепости следом за Маликом в Иерусалим. Малик не верил в мистику и проклятья. Он просто приехал вытаскивать друга из пучины неизвестного собственными силами. Ведь кто, если не он?.. Наверное, он собирался с мыслями слишком долго, может, Альтаир уже давно мертв, но вряд ли обнаружение его трупа принесет когда-то столь желанную радость. Многое изменилось с тех пор, и только одно осталось неизменным, бережно пронесенным в глубинах сердца сквозь годы. Малик обошел всю крепость – крамольно радуясь тому, как много помещений обрушилось, преграждая путь и сократив ему работу, и вот он вновь оказался в главном зале. Ряды книжных стеллажей были выпотрошены, книги разбросаны, ветер лениво переворачивал страницы, не трудясь читать, а время прогрызало в страницах дыры, унося бесценные знания в пустоту. Малик обернулся вокруг своей оси - кованые чугунные створки дверей вверху лестницы, ведущие в «райский сад», были распахнуты, но скорее не гостеприимно, а обреченно и звали не к удовольствиям, а прямиком в отчаяние. Малик хлебнул этого отчаяния за сегодня больше, чем за все прошлые годы, поэтому рассудил, что изучать сад не имеет смысла. Отведя взгляд, он заметил проблеск света на полу у самой стены и медленно подошел. Свет лился из небольшой трещины, которая оказалась потайной дверью, зовущей вдаль мыслью, что Альтаир обязан быть где-то там. Больше просто негде. Уперевшись ногой в стену и потянув дверь на себя, Малик смог отодвинуть каменную кладку настолько, чтобы иметь возможность протиснуться. Просторный коридор уходил вниз, широкие низкие ступеньки указывали на наличие наклона, а свет от двух факелов - на живое присутствие, того, кто мог бы время от времени промасливать тряпки для поддержания огня. - Альтаир!.. – едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, позвал Малик. Проведя весь день в молчании среди бесцветно окровавленных руин, он был рад услышать даже собственное эхо. Никто не отозвался. Он пошел быстрее, лестница кончилась, уткнувшись в круглую комнату, огромную насколько хватало взора и света факелов. Никакой архитектуры и украшений – лишь на полу всё еще заметно-цветная, подернутая веками испытаний на прочность, мозаика, вокруг опять слои стеллажей, книги и вездесущая пыль, кажется, единственная обитательница покинутых чертог. В центре заваленный книгами с пергаментами стол и повернутая к Малику высокая резная спинка деревянного стула. Он сделал несколько уверенных шагов вперед, хрустя подошвами сапог из мягкой кожи пылью, вперемешку с обрывками жженой бумаги и пеплом. Обошел стол и увидел Альтаира. Облегчение, выигравшее соревнование со страхом обнаружить здесь кого-то другого или вовсе подернутый тленом труп, прокатилось по телу до кончиков пальцев, однако узнавание в сгорбленном человеке старого друга где-то запаздывало. Альтаир не реагировал на присутствие, не поднимал головы, не отрывал взгляда от пустого листка бумаги перед собой. Под исхудавшими узловатыми пальцами его левой руки ровным золотистым сиянием светился артефакт. Наверное, только он и поддерживал в Альтаире огонек жизни, не позволяя слиться с окружившей его серой безжизненной пустыней. Малик широким жестом скинул на пол наваленные у края стола книги, которые приземлились пыльной кучей к его ногам, и на освободившееся место положил свою ношу – сумку с продуктами и лекарствами. Всё-таки не зря он надеялся найти Альтаира в любом виде, лишь бы с бьющимся под кожей пульсом.