Король Мечей

Иерусалим. Малик, 26. Настроение: Sting - Mad about you *** Альтаир оказывается рядом, сразу мгновенно непростительно близко, без стеснения, совершенно по-хозяйски прижимает к себе опешившего Малика, проводит широкими ладонями по спине, заставляя против воли выгибаться в его руках, потом целует - неожиданно, жарко, грубо. Малик задыхается от подобной наглости, пытается отстраниться, но позади только холодная стена, справа край стола, слева книжный шкаф, ну а впереди он. Тот, кто загнал его в угол, в самом что ни на есть прямом смысле, и вряд ли так просто теперь отпустит. Губы Альтаира скользят по губам Малика, язык сплетается с его языком, дразнит до дрожи в коленях, рвется глубже, дальше, сильнее. Руки запутываются в бесконечных складках сложных многослойных одежд, дыхание теряется в испуганных вдохах, губы сменяются зубами, покусывают кожу, шею, кончики пальцев на руке, запястье - язык, скользящий по венам, всё равно, что острый нож. Малик стыдливо, испугано вжимается в стену – единственное, что остается. Альтаир тут же подступает ближе и всё – дальше деваться некуда, пальцы заползают под одежду, касаясь желанного тела, нетерпеливо дергают за узлы красного пояса, ткань хрустит в кулаках. Задыхаясь от наглости, Малик шипит проклятья, пытаясь вывернуться. - Не дергайся, – Альтаир исподлобья заглядывает на него, в янтарных глазах беснуется долго сдерживаемое, едва-едва контролируемое бешенство. Он рывком стаскивает плащ с плеч даи, целует в шею, кусая кожу, неизбежно оставляя на ней отпечатки зубов, проводит ладонью, обернутой кожаной перчаткой, по оголенному плечу. Обхватив рукой лицо Малика, ассасин поворачивает его голову к себе, заставляет смотреть прямо в глаза, скользит взглядом по красивому испуганному лицу, усмехается: - Думал, этот стол смог бы отгородить тебя от меня? – кулак Альтаира гулко хлопнул по столешнице, от удара подпрыгнула и перевернулась баночка с чернилами, смазывая в сплошную черную лужу нарисованные улочки и площади Иерусалима. - Думал, что-либо смогло бы остановить меня, если я захочу тебя снова? И не дав произнести ни звука, с силой целует в губы, раздвигая их языком, наслаждаясь подавленным желанием сопротивляться. Пальцы проворно расстегивают пояс, беспощадно расправляются с замысловатыми завязками, оттягивают одежду вниз. - На что ты надеялся каждый день, отравляя меня своими поучениями? – зашипел Альтаир, вжимая Малика в стену. – Думаешь, я стану тебя слушать? Понравилось командовать мной? Всё, хватит. - Я не виноват, что ты воспринимаешь все мои слова слишком резко, - стиснув зубы, произнес Малик. - Слишком резко? – ассасин опасно сузил глаза, превратив их в щелки. – Ты даже не понимаешь, какого мне было выслушивать всё это от тебя! Ты круглыми сутками сидишь в бюро, ничего не делаешь, ничего не знаешь, а я как проклятый вынужден убивать людей каждый день! А потом еще терпеть бессмысленные замечания от тебя! Да кто ты какой, чтобы учить меня чему-то?! Разъярившись, Альтаир даже не заметил, как его пальцы начали сжимать горло Малика. Тот глотнул воздуха и задержал дыхание. В черных глазах не было страха. Только ледяное, такое привычное, выводящее из себя спокойствие. Бесит. Охваченный вспышкой ярости, Альтаир, схватив Малика за плащ, швырнул его на стол. Тот попытался подняться, но навалившись сверху, ассасин прижал его своим весом, заставляя лечь лицом на стол. - Что тебе надо, Альтаир? – ровно произнес Малик, будто и не упирался носом в свои чертежи и не пачкался в чернилах. – Если ты сейчас отпустишь меня и отправишься, как тебе и положено, в Масиаф, в нашу следующую встречу я сделаю вид, что ничего не было. - Ну уж нет, - ответил Альтаир, усмехнувшись. – Никуда я не поеду. И всё будет. Удерживая Малика одной рукой, Альтаир просунул колено между его ног. Наконец, поняв, что договориться не получится, Малик снова попробовал встать, но все его попытки были жестко пресечены немилосердно заломленной за спину рукой и угрозой связать. - Я всё равно трахну тебя сейчас. И ты знаешь это. Я это сделаю, даже если сюда кто-то зайдет, мне всё равно! Да пусть хоть все посмотрят! – Альтаир почти кричал. – Слишком долго ты испытывал моё терпение. Ты сейчас сорвешь голос, в сотый раз выкрикивая моё имя. Ты ведь наверняка скучал по этому, признавайся… Его ладонь медленно скользнула по груди Малика, пока не достигла низа живота. - О. Возбуждает моя идея? Давай, скажи мне… Он обхватил напряженный горячий член, вырвав из Малика стыдливый всхлип. Альтаир задрал его плащ на спину, раздвинул коленом ноги и медленно ввел в него два пальца. Малик, вскрикнув и спрятав стон за стиснутыми зубами и прокушенной губой, уткнулся лбом в стол. Дыхание мгновенно сбилось, спокойствие сменилось страхом, глаза защипало, тело дрогнуло от боли, которой он ждал, но всё равно предательски дрогнул. Мышцы сжались, мешая двигаться вперед, проникнуть глубже. Альтаир и не думал останавливаться. Он двинул пальцами, вталкиваясь внутрь горячего тела. Малик судорожно смял в плотный комок какой-то исписанный пергамент, когда Альтаир задумал подключить третий палец. Малик всегда стыдился самого себя, той бесконтрольной страсти, которую разжигал в нем Альтаир, заставляя падать всё ниже и ниже в глубины порочного желания отдаваться ему везде, где он пожелает, тогда, когда он пожелает, хотеть его сильнее и сильнее, но при этом всегда гордо молчать. Альтаир не любил лишних слов, критику в свой адрес, которую он никогда раньше не слышал, а сейчас получал с лихвой, выводила его из себя. Он считал себя оскорбленным и униженным. Малик играл с огнем, когда имел неосторожность несколько раз указать на явные неудачи своего собрата. Когда желаешь добра, так просто из лучшего друга превратиться в злейшего врага... Внезапно ритмичные движения прекратились, Малик приподнялся, упираясь рукой в стол. Передышка продолжалась недолго, но даже этого он не выдержал. - Зачем ты мучаешь меня? – выдавил Малик из себя, чувствуя, как безвозвратно проваливается в пропасть унижения. – Тебе разве мало? Я остался должен? - А ты попроси меня продолжить… - шепнул Альтаир, губами касаясь взмокших волос у виска. – Просто попроси, и я сделаю. Малик обреченно упал обратно на стол, его трясло, разрывая от двух желаний. Он судорожно мял в руке кусок пергамента, кусал губы, порциями проталкивал в легкие воздух, который застревал в горле. По разгоряченному взволнованному телу беспрепятственно скользили чужие руки, нахальные кончики пальцев чертили на коже какие-то дикие узоры, затрагивая самые неожиданные участки тела, безошибочно выбирая из них наиболее чувствительные. Альтаир прекрасно знал Малика, знал, что ему нравится, знал что нет, знал в какой позе он спит, знал, что не любит бриться, знал, что плохо переносит жару. Ему много чего было известно, даже, наверное, слишком много. Близкий друг не должен знать, как заставить кричать от восторга, содрогаться от острого желания, шипеть проклятья, на самом деле мечтая о продолжении, метаться от страсти к стыду и обратно, выкрикивать его имя, ловить губами чужое близкое дыхание, чувствовать его запах, впитывать его в себя, принимать всего без остатка, растворять в себе, хранить тепло, забыть о боли... И сдаваться, сдаваться каждый раз, с ужасом и сладким до дрожи в коленях нетерпением ждать, когда легкая поступь знакомых шагов нарушит покой птиц на крыше бюро, когда взмахи крыльев возвестят о его приходе, нацепить на себя холодность и безразличие, отчитать, отпустить с новым заданием, картинно уставившись в чертеж. А потом, отложив циркуль и карандаш, сидеть и думать – зачем, почему так резко. Но он же заслужил! Ему сложно - надо помочь. Мне он не помог, когда я более всего в нем нуждался, из-за него я потерял так много. Его чертова безрассудность чуть не стоила мне жизни! Если будешь так же себя вести и дальше, то потеряешь еще больше... - Альтаир… - произнес Малик сдавленно. - Что? – губы скользнули по щеке, а рука, хозяйничающая где-то внизу, сделала несколько движений. – Хочешь что-то мне сказать? Малик закусил губу, ткнувшись лбом в сгиб локтя. Он лег грудью на стол, чувствуя, как его идеально-белое одеяние пропитывается чернилами. Тяжелое прерывистое дыхание разрывало легкие, тело с трудом подчинялось остаткам разума, близость дразнила до дрожи, пробивала сквозь кожу холодный пот. Малик снова тихо зашептал, будто боясь, что его услышат. Альтаир обхватил его за плечи и, развернув к себе лицом, завалил Малика на стол, укладывая спиной на пергаменты, разлитые чернила, перья, незаконченные карты, перечеркивая этим самым трудный рутинный многомесячный труд. Малик взвыл про себя, отчаяние приобрело новые формы – как он будет объяснять заказчику отсутствие карт? Что делать, как оправдать себя так, чтобы это выглядело правдоподобно?.. - Что ты сказал? «Что ты сказал?», будь ты трижды проклят – так требовательно, резко, настоящий приказ... Но, черт побери, кто кому имеет права приказывать?! Малик видел перед собой наполовину скрытое тенью капюшона лицо Альтаира. Самообладания ему было не занимать, но Малик чувствовал, что он тоже на грани – терзает уголок нижней губы белыми зубами, тяжело прерывисто дышит, наверное, и сердце грозит разорвать грудь, выскочить и – кто знает, может, принести облегчение?.. О чем он думает? Чего ждет? Так ли нужны слова, которых он ждет?.. Зачем их добиваться? Он же знает. И всегда знал. Подчинение, полное фатальное, его власть, его победа, его страсть, он готов делиться ею, отдавать, и, конечно, брать – всё без остатка, выжигать, оставляя дымящиеся руины пережитого унижения, пережитой боли, пережитого счастья, безумного звериного желания, ослепляющего рассудок. Заставляющего забываться в сладком медленном убийстве, уничтожении протестов, запретов, робкого «Нет!», отчаянного «Остановись!..», перерождая, воскрешая из пепла холодной невозмутимости уверенное «Да!», требовательно «Еще!», умоляющее «Сильнее!», «Глубже!». Невозможность сопротивляться, обреченность, каждый раз ощущение грубого насилия – беспомощность, трусость, мертвая гордость - растоптанная, униженная, слабости - обнаженные, стыдливые и никому не нужные. Одно прикосновение шершавой ладони, обжигающее кожу и холодящее, заставляющее всё внутри вздрогнуть, напрягаться как перед прыжком, а потом бесконечный полет, словно кто-то столкнул в пропасть, задыхаться, пытаться ухватиться, спастись, но все нити растворяются в руках, оставляя только пыль неизбежного падения. Альтаир медленно задрал черную ткань на бедре ближе к талии. Белозубая улыбка блеснула на смуглом лице, он облизал губы кончиком языка, его рука поглаживала жесткие волоски внизу живота, глаза пристально наблюдали за бессмысленной борьбой с самим собой мужчины, безропотно и развратно-открыто лежащего под ним. В голове металась мысль - только одно движение и он будет порабощен, как и всегда. А тело наполнится ощущением всевластия – терпкого, пьянящего, путающего мысли, разгоняющего кровь. Желание сладко как красное вино, смертельно как жажда убийства, нестерпимо как пытка, близко и невозможно как звезды на небе… Без его согласия. Война не может длиться вечно. Принципы, вера, интерес – всё не важно. Людские слабости и несовершенство – вот причина проигрышей и побед. Удача, погода, стечение обстоятельств – жалкие оправдания для слабаков. Флаги, гимны, крестовые походы, щиты, доспехи – глупая бравада. Они не помогут, если человек слаб. Он сдается при малейшей возможности, разум подводит, тело предает, силы покидают, оставляя единственную надежду на спасение – плен. Где плен, там – или жизнь, или смерть. Что же выбрать, оказавшись на поле боя с собственным я?.. Но иногда проигрыш слаще любой победы. Схватившись рукой за белоснежный капюшон, Малик резко притянул ассасина к себе и яростно прошипел ему в губы. -Трахни меня, Альтаир! Никто не должен оправдываться. Желания, а не долг правят миром, правят людьми. И тот, кто разжигает желания, правит всем. Подчинившись один раз - уже ничего не изменить. Навсегда. И судьбоносная участь не смывается ни слезами, ни кровью. Для тех, кто привык всегда побеждать – перелом в свою сторону лишь вопрос времени и усилий. Те же, кто иногда проигрывает, всегда ищут себе оправдания. Только они никому не нужны и новое поражение становится еще более неизбежным и скорым. Альтаир медленно провел кончиком языка по приоткрытым губам Малика, потом начал постепенно отдаляться, заставляя тянуться за собой, помог ему сесть на столе и стянул остатки верхней одежды, покрывая каждый сантиметр обнажающейся кожи поцелуями. Внезапная неожиданная нежность поразила Малика, она обрушилась на него так же неистово, как нахлынувший посреди ясного неба ливень, растекаясь по его телу подобно тяжелым вязким, оставляющим после себя тягучий след, каплям дождя. Он закрыл глаза, запрокинув голову, выгибаясь в чужих руках, позволяя ласкать всего себя беспрепятственно, свободно, раскованно - так, как хочет Альтаир. Оказаться в полной его власти, значит, потерять себя, отдать ему свой разум, подчиниться его воле, заткнуть назойливый шепот гордости, забыть о том, кто ты и кто он. Рядом с ним нет никаких запретов, никогда не будет никаких высоких слов, только крики, полные бесконтрольной открытой яростной страсти и желания, которые для него лучше всех слов в мире расскажут о том, о чем Малик вынужден молчать, кусая до крови губы и сжимая в кулаках белые одежды. Альтаир вновь завалил Малика на стол, рукой скользя вдоль подрагивающего тела, по смуглому бедру, сжимая его, отводя в сторону. Малик податливо выгнулся навстречу. Альтаир не играл, не обманывал. Разумеется, Малик не мог назвать его предсказуемым. Тот всегда делал то, что хотел, редко и в исключительных случаях подчиняясь установленным правилам. Свобода была неотъемлемой частью его жизни, он не любил ограничений. Воевал за неё, ругался и ссорился с Аль-Муалимом, когда тот требовал слишком многого. И, как обычно, выигрывал. Вряд ли кому-то до него или после будет позволено выставлять Повелителю Ассасинов условия, но для Альтаира барьеры были сняты. Любимчик, он был успешен, взлет его карьеры был предопределен складом непростого характера – непоколебим в своих принципах, холодный расчет всегда помогал выбираться из невозможных ситуаций, уверенность в себе, словно расстилая перед ним красную дорожку, вела вперед, сметая на пути жизненные преграды. Только один раз он оступился и жестоко поплатился. Альтаир никогда не считал свой промах серьезной ошибкой. Но жизнь заставила его раскаяться, он преклонил голову, смирился с обстоятельствами, был вынужден заслуживать прощение, заново доказывать, что он лучший. Он смирился со всем, но только не с надменностью, холодностью и неожиданно-резкой ненавистью того, с кем раньше проводил столько жарких ночей, что только одно воспоминание о них заставляло Альтаира вздрагивать в приступе острого желания. Он понимал, что его есть за что ненавидеть, но отказывался верить, что брат для Малика был важнее. Эгоистичная ревность отравляла его, заняла все мысли, не давала покоя. Он искал утешения, работал как проклятый, перепробовал много замен, но ни одна из женщин не приносила радости, ни одна не могла по-настоящему заменить его или быть просто лучше. Он засыпал и просыпался с одной и той же мыслью – прощение. Отношение Аль-Муалима, мнение собратьев по клану – всё стало не важно. Альтаир чувствовал, что обретет покой только тогда, когда Малик простит его, когда неестественный лед в его глазах растает, обернется привычным ореховым оттенком тепла, когда с его губ слетят слова: «С возвращением, Альтаир, брат мой, рад, что с тобой всё в порядке». И для этого оказалось нужно только одно слово. Прости. Искренне, тихо, только для него одного. Раскаяние – не повод для громких слов, возвышенных речей, заверений и клятв. Бессмысленно, глупо, он не поверит. Просто «Прости меня. Всё это время… Я так и не попросил у тебя прощения, дурацкая гордость…». Сказать и уйти, дать время подумать и решиться. Вернуться и тут же оказаться в жарких объятиях. Скинуть окровавленное мерзкое оружие, избавиться от своей мокрой грязной одежды, обнажить его, насладиться стыдливостью, которая поможет ярче и быстрее разжечь страсть. Мгновенно окунуться в омут бесстыдных поцелуев, чуть не забытого опустошающего желания, и, едва не умерев от наслаждения, снова войти в него, стать с ним одним целым. Целовать, кусать податливое тело, много раз изученное, снящееся в диких полубезумных кошмарах, слушать громкие вскрики, ловить губами стоны, шептать глупости… Глубокое дыхание опустошало легкие, терпение иссякало с каждым новым выдохом, пульс неистово бился под кожей, в голове расстилался приятный мутный туман, губы искали чужие губы с тонким, но ощутимым при поцелуе, шрамом. Рука в перчатке чертила линии по груди, животу, плечам, размазывая еще не высохшие чернила по коже. Зажмурившись, Малик едва слышно прошептал на ухо Альтаиру его имя, прижал свою ладонь к его щеке, взглянул на его лицо. Увидел своё отражение в темных, бездонных, наполненных страстью глазах, безмолвно позвал к себе, приподняв голову, прикоснулся губами к шраму, кончиком языка очертив его линию. Альтаир послушно разомкнул свои губы, наклонился вперед, позволяя чужому языку проникнуть внутрь. Он просунул руку между спиной Малика и столом, теснее прижимая его к себе. Зашуршала скомканная бумага, с тихим шелестом на пол опустилось несколько вырванных из какой-то книги страниц, по столу покатилась баночка с остатками чернил… Слова высыпались из головы, оставив непонятную, но такую сладостную пустоту. По губам Альтаира гуляла непринужденная легкая ухмылка, Малик иногда ненавидел её больше всего в нем. Особенно в моменты, когда не мог коснуться её своими губами. Внезапно Альтаир погрустнел, потом заговорил. Малик прикрыл глаза. В темноте он просто слушал, как Альтаир изливает душу. Рядом билось его сердце, его теплые руки крепко обнимали обнаженное тело, его приглушенный голос таял где-то внутри, растекаясь по оголенным нервам, отголоски странных слов звенели в голове, мелькали перед опущенными веками. - Каждый мой день пропитан мыслями о тебе, - говорил Альтаир, уткнувшись Малику в шею. - Я не могу не думать о тебе, не могу не приезжать к тебе, не могу не беспокоиться о тебе. Я не могу без тебя. Его шепот повис в плотном воздухе ночной духоты. Всё и так было понятно. Давным-давно. - Ты нужен мне. Малик не сомневался. Альтаир вошел резко и до упора – он ненавидел и не умел как-то иначе. Ему нравилось ощущение ослепляющих ярких эмоций. Схожих с теми, когда он всаживал клинок кому-то в горло, падал с огромной высоты, закрыв глаза, вспарывая своим телом воздух. Малик вцепился в него, заглушая собственный крик, прикусив белые одежды ассасина зубами. Его сотрясло от боли, но Альтаир никогда не давал времени на передышку. Он занимался сексом так же, как убивал – быстро и стремительно, никогда не щадя. Малику это было прекрасно известно и поэтому он не сопротивлялся, каждый раз отдаваясь в его власть целиком и полностью. Просто он так хотел, просто знал, что Альтаир по-другому не допустит. Он доверял. В работе начальник – Малик, за пределом – его роль подчиняться. Это было их негласное, но довольно жесткое правило, установление которого тянуло за собой кровавый след. Но Малик не жалел. Наверное, только с Альтаиром он мог почувствовать себя слабым и незащищенным. Малик был уверен: Альтаир никогда не воспользуется его слабостями, никогда не предаст. Наоборот – он будет хранить его от всего, что может причинить вред. Он чувствует вину, чувствует ответственность и поэтому всегда будет рядом. Он ударял в голову, как наркотик. Он бил на поражение и всегда попадал в цель. С ним было бесконечно больно, а без него еще больнее, еще хуже. Малик прекрасно понимал, что они не ровня друг другу. И хоть теперь он выше по званию, это по сути ничего не меняло. Альтаир слишком горд, а Малик слишком уперт и никто из них не захочет отступать. И никто никогда не отступит. В том числе друг от друга. Мы ведь всегда были вместе. Конец последовательности.