Лисий триптих

В начале было слово, и это слово горчило и крутилось на языке. Сидя в своей детской кроватке, Эндрю Миньярд мотал головой и пытался нащупать это слово кончиком языка по бугорку на нёбе. Он пытался и не находил. Подрастая, он слышал, как другие дети зовут «мама», улыбаются и выплёскивают в мир одним им известные слова, но Эндрю упорно молчал. Молчал и искал то самое, которое было первым. Искал и не мог найти.

***

– Найл, – говорит он. Имя горчит на языке, покалывает нёбо, когда Эндрю заглядывает в его голубые глаза. Он не знает, на кой чёрт Джостен делает это опять, а потому ловит его шею левой рукой, фиксируя затылок. Найл смотрит на него упрямо и немного дерзко – он и сам вероятно не понимает, как опасно смотреть на Эндрю такими глазами, но Миньярд уже привык, и это привыкание повышает градус его ненависти к Найлу до астрономических значений. Эндрю замирает так всего на несколько мгновений, пока Найл наконец-то не касается пальцами левой руки его волос, сжимая их так сильно, что в голове начинает звенеть. – Девяносто восемь? – голос Найла звучит хрипло, когда он размыкает слипающиеся, пересохшие губы. Эндрю не считает нужным отвечать. Он просто прижимается и целует Найла, переставая думать о чём бы то ни было. В начале было слово, и это слово было «да». Оно пустило всё под откос, стало спусковым крючком и непременным условием всего, что бы ни происходило между ними. Миньярд пытался описать ЭТО, но нужное слово упрямо не шло на ум. У него явные проблемы c лексикой, но не то чтобы его это когда-нибудь волновало. Сейчас его волнует только рот Найла, только дыхание Найла, только тот факт, что пальцы Найла сползают немного ниже с его затылка, и прохладный мизинец ложится на обнажённую кожу шеи. Холодно до мурашек и неуютно. Эндрю разрывает поцелуй и отходит в сторону. Он не наказывает, просто не умеет иначе. Зато Найл умеет ждать, давать ему время и свободное пространство. Откуда-то Эндрю знает, что с другими бы так не вышло. Он видит, как Кевин тискает Теодору. Пожалуй, он один и видит, как крепко руки Дэя смыкаются на её талии, с какой силой он пытается привлечь её к себе. Найл позволяет себе что-то подобное, но лишь в тех местах, которые указывает ему Эндрю. Он до смешного послушен, хотя Миньярд ни разу не попросил его об этом. Дурацкий талант сочетать твёрдое и мягкое – ещё несколько процентов к шкале его ненависти. Эндрю чувствует, как закипает, как начинает хлопать металлическая крышка. Он чувствует это, сжимает зубы и терпит, думая о том, что было бы куда проще избавиться от Джостена, чем узнать, что слово, бывшее в начале, звучит как «Найл». Когда минуту спустя в комнату врываются Лисы, они стоят достаточно далеко друг от друга. Дэн бросает на них заинтересованные взгляды, Эллисон фыркает, а Никки расплывается в улыбке, и Эндрю знает – скажет хоть одно слово и получит новый, куда менее приятный след, чем те, что во множестве оставляет на его теле Эрик. Эндрю знает, что не будет калечить его сильно, но одного быстрого, хирургически точного разреза должно быть достаточно, чтобы Никки вспомнил – «они семья», и Миньярд заботится о каждом из них так, как умеет. Эндрю чувствует на себе взгляд Найла, когда Лисы рассаживаются на полу, диване и креслах перед телевизором. «Они заказали еду в кампус, – говорит Мэтт, – в течение полутора часов её доставят, а пока нужно отвлечься.» И Никки включает фильм. Один из тех, что не оставляют в голове ничего, кроме шума. Глаза Эндрю смотрят на экран, пока сам Эндрю смотрит внутрь себя. Что есть Найл? Дурацкое имя, некогда украденное, теперь принадлежащее парню, что по совершенно непонятной причине верит ему больше, чем родной брат, что стонет и выгибается, принимая его руки на своём теле, что ощущает его ненависть каждой клеточкой кожи и тем не менее всё ещё находится рядом. Найл звучит как кто-то, кого он не может, впервые в своей жизни действительно не может уберечь. Эндрю не может это объяснить, но ощущение того, как Найл медленно становится у него за спиной, прикрывая тыл, не в банальном, физическом, реальном смысле этих слов, а в том, другом, эмоциональном. Это самое ощущение сводит его с ума, и все адские гончие внутри бесятся и бросаются на костяные клетки из рёбер, заставляя Миньярда смотреть на Найла не более заинтересованно, чем на пепельницу или стену кампуса. Эндрю не готов повернуться спиной, даже если это означает позволить кому-то приглядывать за собой. У Эндрю на это нет никаких сил, а ещё, наверное, но это он не скажет никому, нет веры в то, что, выполнив это, он сможет когда-нибудь оправиться, если Джостен всё же исчезнет. Каждая царапина, трещина, след на его теле – подтверждение того, что защита нужна Найлу. Каждый раз, сдирая с него бинты и пластыри, Эндрю вздыхает чуть глубже – должен защищать. Слабый Найл. Но правда в том, что Найл уже давно не слаб. С тех пор, как послушал его, остановился на Лисах, остался с ними, здесь, на виду у всех. Эндрю не верит, что у двух сильных людей могут сложиться крепкие отношения, и это раздражает его едва ли не сильнее, чем охочие до прикосновений руки Найла на его ягодицах, когда он забывается. Он всегда был один. Один в детском доме, один в приёмной семье, один в постели Дрейка. Сейчас Эндрю понимает, что был не одним, а первым. Он стал основой, базисом своей маленькой крепкой семьи, на него, как на клейкий картон наслоились, наложились люди, составившие самую крепкую ячейку из всех, к которым он когда-либо принадлежал. Эндрю поправляет длинные рукава, скрывающие порезы на руках, и занимает своё место в кресле. Найл, как ни странно, приземляется на пол у его ног и, когда верхний свет гаснет, откидывается назад, опираясь спиной о его ногу, устраивая затылок ему на колено и глядя не на экран, но куда-то в потолок. Эндрю не шевелится, не смотрит Найлу в глаза и практически не дышит, прислушивается к своим ощущениям от этого контакта. Ему хочется пнуть Найла в поясницу, потому что тяжесть чужого тела, придавливающего его ногу, до тремора напоминает о том, что помогали купировать лекарства, что теперь накатывает на него с новой силой. Спасибо, Рико. Эндрю ловит взгляд, устремлённый к нему через комнату. Кевин встречается с ним глазами и едва заметно приподнимает подбородок, словно спрашивая. Но не получает ответа.

***

Эндрю думает, что это Найл, но на крышу поднимается Кевин, вылезает в распахнутую дверь и медленно прикрывает её за собой. Останавливается, словно прислушиваясь к его дыханию, а после подходит ближе. Эндрю игнорирует его приближение, напряжённое дыхание и то, какими взглядами одаривает его Дэй. Если бы Джостен видел, едва ли сказал бы ему, где искать Миньярда, но Найл ни разу не видел их или делает вид, что не видит – так проще им всем. – Он хочет попробовать. Эндрю поднимает глаза на Кевина, меряет его взглядом, но Дэй не дрожит как осиновый лист и даже не отводит глаза. – Он говорит, я могу быть с вами, если ты захочешь. Миньярд хочет, чтобы Найл как можно дольше не поднимал эту тему. От одной мысли, что время пришло, по хребту разбегается ледяная волна раздражения. Если спуститься, можно будет пару раз впечатать костяшки пальцев ему под рёбра, но если встать, Кевин наверняка вытянет руку вперёд, чтобы задержать его, а Эндрю не захочет остановить лезвие, спрятанное под тканью. И он остаётся сидеть. – Чего хочешь ты? Кевин садится на крышу и осторожно обхватывает собственные колени ладонями, бросая взгляд в сторону учебных зданий. Ответить на этот вопрос проще простого, но слова всегда кажутся ему бессмысленной тратой времени, если речь заходит об Эндрю. Каким образом Джостену пришло в голову, что с Миньярдом можно разговаривать, он не знает, но чувствует, что должен просто поддаться, поэтому Дэй говорит тихо и медленно, понимая, что его услышат. – Я хочу быть семьёй. Эндрю не отвечает. Он поворачивает голову в сторону Кевина и выдыхает сигаретный дым ему в лицо. Найла стоило убить в тот самый момент, когда он показался Миняьрду интересным. Аарон по-своему прав, что ненавидит его. Жаль только, что Эндрю не может так же.