Мировые войны

      Альфред попадал под категорию впечатлительных, особенно в отношении Европы. Ему не хватало собственной долгой истории, американец чувствовал себя сборной солянкой из абсолютно разных культур, сплетённых вместе, а потому он был совершенно очарован и завидовал тому, что существуют традиционные вещи, которые встречаются только у определённой нации. И любое здание, которое оказывалось старше него, даже если было полуразрушенным или совершенно не важным для культуры, всегда приводило его в немое восхищение.       Версальский дворец был именно таким зданием. Хоть Альфред уже и был подопечным Артура во время строительства дворца, в то время он даже не доставал Англии макушкой до пояса и в течении ещё длительного времени не думал о том, чтобы стать независимым. Излишне говорить, что в Америке не было ничего, что можно было бы сравнить с Версалем, и это оказалось именно тем, что удивило его больше всего — у него дома не было ничего подобного. Когда Америка проводил пальцами по расписным стенам, он мог на несколько секунд расслышать шепот об истории страны, которая была намного старше него. Он был в восторге от Франции, в восторге от Европы, но будь он проклят, если бы говорил подобное кому-нибудь из европейцев, кроме Людвига.       Версаль был окончанием Великой войны: разрушительной, болезненной главы в истории человечества. Истории, которая, как надеялись, не вырастет во что-то более тёмное. Но Америка не был большим оптимистом; он предчувствовал ужасную катастрофу. Трагедию, которая захлестнёт всё, и он будет не в силах её остановить.       Мрачные мысли преследовали Америку, как призраки, которые ужасали его — они реальны, Англия, реальны — когда он, другие нации и их лидеры направились в зал, где должны были пройти финальные дискуссии по урегулированию проблем. Обсуждения, вероятно, пройдут плохо. Взбешённые нации, такие как Франция, слишком суровые, как Германия, и прочие державы будут отвергать точки зрения друг друга. Истинный мир достигается не путем подавления, а сотрудничества. По крайней мере, по мнению Альфреда.

***

      Спустя несколько часов дискуссия по условиям договора была в самом разгаре, но так и не сдвинулась с места.       — Сейчас условия, предложенные Третьей французской республикой (1), немного суровые…       — Non! (2) — рычал Франция. — Немецкий connard (3) уничтожил мою землю, и он заплатит за это! Я хочу его страну, его деньги, и, самое главное, его гордость! — Капельки слюны, собравшиеся в уголках рта Франции, летели на его босса, кода он продолжал безумно орать. — Я хочу, чтобы он свалил так далеко, что никогда бы не вернулся! Я хочу его…       — Чувак, остынь, — произнёс Соединённые Штаты, стоя так, чтобы смотреть на Францию сверху вниз. Маленькая победа в жизни. — Мы должны быть честными с ним, или мы просто продолжим этот цикл мести, и это не…       — Это меньшее, что он заслуживает! — Франция ткнул пальцем в стоического Германию. Тот чуть-чуть обнажил клыки, словно бы не хотел ничего больше, чем откусить обвинителю палец.       — Это, блять, не выход, потому что он сможет вернуть всё это, особенно если ты захочешь отнять его землю.       — Не выражайся, Америка, — устало сказал Англия, всё ещё чувствуя родительскую привязанность к своей бывшей колонии. Америка даже не удосужился напомнить ему, что он давным-давно свободен, а это было признаком того, что дебаты продолжаются слишком долго. Даже сейчас Англия продолжал контролировать разговор: его не волновало, выиграет этот бой Франция или Америка, но, по его мнению, француз был слишком суровым, а американец слишком небрежным.       Америка на замечание Англии лишь закатил глаза.       — Мы должны заложить основу для мира, а не для войны. Вот почему мы должны ослабить наказание и создать Лигу (4), как я и предлагаю.        — Идиот! Германия должен быть выпорот за свои преступления, а не получить нагоняй! Ты его так защищаешь, Америка, что мне начинает казаться, что ты трахаешься с этим монстром, — глумился Франция.       — Франциск! Достаточно, — заявил Клемансо (5), в то время как Вильсон (6) схватил Америку за ремень и заставил вернуться на кресло, чтобы тот не кинулся на француза.       — Альфред, перестань спорить с Францией, — прошипел Вильсон на ухо Америке, когда нация сел. — Мы не может позволить себе потерять наши альянсы.       — Но, мистер…       — Я сказал «нет». Пусть он делает, что хочет, пока Лига принимается как соглашение. Просто кивай и улыбайся.       Америке даже не пришлось подделывать удовлетворение. Он был хорошим актёром, и не думал над тем, как может вытягивать тот или иной обман. Он старался не смотреть на немца, чтобы понять, действительно ли Германия скучающе сверлит взглядом дырку в его виске или же это просто его воображение.       Каждый сокрушительный пункт, включенный в договор, каждый доллар, который Германия должен будет возместить в качестве компенсации, каждый шанс, который Америка использовал, чтобы помочь Германии, — ничего из этого не могло зажечь взгляд его возлюбленного.

***

      В ту ночь, после того, как все уснули, Альфред выскользнул из комнаты к лестнице в коридоре. Он пробрался вниз по лестнице, прислушиваясь к шагам других наций или боссов. Альфред не хотел пытаться сделать своё перемещение на этаже Центральных сил более осознанным, потому что у него была хорошая мотивация прокрасться по коридорам, так как это была единственная возможность.       Альфред пристально смотрел на одну из тяжёлых деревянных дверей, напрягая зрение и пытаясь разглядеть цвета на горизонтальных линиях флага. Было бы не очень хорошо ворваться в комнату Болгарии, а не Германии.       Альфред удостоверился, что да, там была белая линия, зажатая двумя более тёмными линиями, и извлёк отмычку из кармана пиджака. Инструменты позвякивали в замке; Альфред слышал тихие щелчки и чувствовал, что блокировка уступает. Отмычка ещё находилась в замке, однако он приоткрыл дверь, вытащил инструмент и положил в карман. Альфред, затаив дыхание, толкнул дверь и вошёл в комнату Германии.       — Bruder! (7) Вернись в свою комнату! Или ты хочешь, чтобы Союзники поймали тебя? — сурово прошептал низкий голос в чернильно-чёрной комнате. Людвиг предположил, что эта еле заметная фигура, стоящая в дверях комнаты, — Гилберт, ведь никто другой не будет настолько глуп, чтобы выбраться и навестить его.       Тягостное молчание разорвал едва слышный смех, и Людвиг глубоко вздохнул. Хоть он уже и много лет его не слышал, но всегда и в любой ситуации узнал бы этот смех.       — Альфред, что ты делаешь? — Людвиг сел и поморщился. Альфред либо вызывал головную боль, либо избавлял от неё, но заранее определить было невозможно.       — Пришёл к тебе в гости, — ответил он, слишком громко закрывая дверь. Он прыгнул на кровать и приземлился, опираясь на руки и колени, рядом с Людвигом. Кровать прогнулась, пружины заскрипели от такого обращения.       Людвиг и Альфред сидели очень близко друг к другу; очки Альфреда упирались в щеку Людвига. Но они не обращали на это внимание.       Альфред слегка повернул голову и коснулся губами губ немца, позволяя Людвигу отстраниться или продолжить поцелуй. Разум Людвига восхитительно опустел. Его раны не болели, бинты не натирали и не впивались в кожу, а синяки не пульсировали с каждым ударом сердца. Альфред положил ладонь на заднюю часть шеи Людвига. Пальцами другой руки он сжал плечо немца, но тут же ослабил хватку, так как не хотел заставлять его нервничать. Людвиг тихо, с шипением выдохнул сквозь зубы, сжимая рубашку Альфреда. Альфред отодвинул одеяло, перебрался к немцу на колени и скрестил ноги за его спиной; Людвиг обнял его за талию, притягивая к себе так, чтобы они находились друг напротив друга.       Они прервали поцелуй с тихим вздохом, касаясь дыханием губ и щёк друг друга. Людвиг крепко прижал к себе Альфреда и снова жестко поцеловал его. Альфред наклонил голову в сторону, немного задыхаясь.       — Мы вообще нормальные, а? — произнёс Альфред. — Ну, в смысле, мы буквально недавно прекратили воевать друг с другом, но эта война между нами не была на самом деле. Разумеется, мы были по разные стороны, и всё…       — Тише.       Альфред сглотнул.       — Ты мне нуж… я хочу тебя. Могу я тебя взять? — спросил Людвиг, пропуская пряди волос Альфреда сквозь пальцы. Альфред наклонил голову в сторону, и губы немца коснулись мягкой кожи шеи американца, целуя и легонько кусая.       — Да, да, — негромко простонал Альфред. — Делай всё, что захочешь.

***

      После того, как рассветное небо раздробилось коллажем розового, фиолетового, красного и оранжевого, Альфред выскользнул из крепких объятий Людвига. Немец что-то сонно пробормотал и потянулся к нему, но схватил пустое пространство, в то время как Альфред собрал свою одежду и быстро оделся. Ворчание стало отчетливее, когда Людвиг обнаружил, что его усилия не принесли результата. Наконец, он открыл глаза, мерцающие яркой лазурью.       — …Что случилось?       — Ш-ш, детка. Спи. Я должен вернуться к себе.       Альфред потянулся к Людвигу и провёл кончиками пальцев по его чёлке, чтобы открыть лоб и мягко поцеловать. Немец схватил подол рубашки американца, словно эта отчаянная попытка могла оставить его рядом. Альфред нежно погладил Людвига по щеке; щетина колола ладонь.       — …Скоро вернешься? — Людвиг снова прикрыл глаза и уткнулся носом в ладонь Альфреда, чего никогда бы не сделал, если бы окончательно проснулся.       — Не смогу. Новая политика изоляционизма (8). Скорее всего она продлится достаточно долго, — печально ответил Альфред, отцепляя пальцы Людвига от своей рубашки.       Альфред резко поцеловал Людвига в губы, прежде чем развернуться и поплестись к двери. В маленькой комнатке воцарилась тишина.       — …Альфред? — произнёс Людвиг в опустевшей комнате. Протянул руки, словно бы пытаясь нащупать его. Никого не обнаружив, Людвиг откинулся обратно на простынь и провалился в беспокойный сон. Его конечности подёргивались, а раны горели.