Мировые войны

      Рузвельт надеялся от всего сердца, что политика умиротворения Чемберлена (1) будет работать. Он слишком хорошо помнил Великую войну, и был решительно против введения нового поколения американских людей в реалии ужасов и жертв войны. Всё, чего он хотел — мира и процветания. Рузвельт никогда ещё не был в таком отчаянии от чего бы то ни было, даже когда делал предложение Элеоноре.       Американский народ не был заинтересован в участии в ещё одной Европейской войне. Хоть Соединённые Штаты и имели европейские корни, они, разумеется, не был частью компании Европы, о чём Америке — как человеку и нации — часто напоминали. Завоевания в Европе — проблемы только Европы.       Раньше Соединённые Штаты довольствовались просто предоставлением помощи или же прекращали поставу товаров в знак союзничества, как мирного подавления противника. А теперь американский народ стал кровожадным зверем, жаждущим гибели японских налётчиков, а так же всех их союзников.       Война была неизбежна. Но только то, что Соединённые Штаты окажутся лишь вовлечены, не означает, что бои не будут разрушительными для всей страны. Каждую ночь Рузвельт молился за тех, кому придётся страдать, потому что боль будет неизбежна в предстоящих боях. Он также молился, чтобы Америка излечился от болезни, мучившей его в данный момент.       На фоне общей вялости, вытекшей из Великой Депрессии, Америка — или всё же Альфред? — страдал от заведомо плохого сна. Он мог спать очень долго, почти пятнадцать часов в сутки, но сон его не был спокойным. Многие безбожные часы с вечера до предрассветного утра американец во сне бродил по коридорам Белого Дома. Он спотыкался из-за шаткой походки, хватался за столы, чтобы сохранить равновесие, и из-за этого вазы, блюда и другие драгоценные и хрупкие предметы падали на пол, разбиваясь и рассыпаясь осколками по паркету. И, всё ещё находясь в состоянии сна, Альфред волочил ногами прямо по осколкам, вспарывая ступни и размазывая кровь по деревянным полам и коврам. Пришлось нанимать ещё несколько служанок, чтобы удостовериться, что беспорядок тут же эффективно убирается. Если ожидали представителей других народов, то Альфреда запирали в комнате, чтобы обезопасить и гостя, и его самого от попадания в чужую спальню. Но никакие меры предосторожности не могли заглушить его жалобных криков. Британский представитель однажды в шутку спросил, а не держат ли пленных в застенках Белого Дома.       Когда его спросили, Альфред ответил, что не помнит своих снов. Рузвельт и его люди вздохнули с облегчением и просто сказали, что это последствия усталости от сражений, несмотря на то, что Альфред не видел войны уже двадцать два года. До сих пор они были уверены, что со временем, когда Альфред станет мужчиной, эти симптомы исчезнут, стоит ему оказаться призванным для несения боевой службы.       Несмотря на твёрдые мужские заявления и материнские понукания Элеоноры, Альфред нерешительно и скромно рассказывал о кровавых сценах, которые преследовали его во снах. В которых его пальцы давили на спусковой крючок, а пули прошивали грудь его младшего брата Мэтти. Кровь пузырилась изо рта, когда тот пытался вдохнуть, а руки неожиданно впивались в воротник рубашки Альфреда, умоляя спасти, но хватка слабла, а глаза Мэтти закрывались. И Альфред давил на грудь своего брата, умоляя Бога позволить ему вернуться. Или же Альфред полз по ничейной земле во время Великой войны, и его ноги взрывались под ним, окатывая американца потоком холодной, липкой, кровавой грязи. Англия сбегал, а Америка умолял его вернуться и помочь добраться до окопов; всё вокруг казалось адом, пока американец лежал в траншее и смотрел на свои гротескно ампутированные конечности, а затем вместо неба оказывался потолок окопа, обещая безопасность и жизнь или, по крайней мере, лёгкую смерть. Англия качал головой, ухмылялся, говорил, что война не место для маленьких мальчиков, и оставлял Альфреда позади. Но Альфред не говорил Элеоноре о самом страшном сне. Когда его уговаривали, он лишь ещё сильнее сжимал губы, становившиеся тонкой ниточкой на лице, и мотал головой, отказываясь смотреть ей в глаза.       Сегодня была плохая ночь. Альфред заснул на диване, задвинутым в угол в Овальном Кабинете, в котором работал президент. Он выглядел таким спокойным, что Рузвельт не решился будить его и отправлять в собственную комнату до тех пор, пока не придется покинуть кабинет на ночь (или под утро, как повезёт). После того, как Рузвельт нанёс завершающие штрихи на свои соображения по поводу нападения Японии, Альфред начал вздрагивать. Рузвельт поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как как тот молотит руками, словно отбиваясь от невидимого врага.       — Нет! — вскрикнул Альфред, извиваясь. — Не трогайте его! Не заставляйте меня причинять ему боль! Нет, нет, НЕТ! О, Боже, пожалуйста, нет! — всхлипывал он.       В его сознании безликий солдат — действительно безликий, у него не было ни глаз, ни носа, ни рта, только кожа, — приволок избитого Людвига к яме, уже наполненной другими безжизненными телами. Телами с развороченными пулями большого калибра лицами. Солдат заставил Людвига опуститься на колени. Людвиг даже не сопротивлялся. Кто-то вложил в руки Альфреда пистолет, а пальцы сомкнулись вокруг знакомого оружия без согласия самого американца. Он не контролировал своё тело. Когда солдат кивнул, Альфред поднял руки, прижимая дуло к виску своего возлюбленного. Людвиг закрыл глаза, не от гнева, а со смирением. Альфред вздрогнул и не смог вдохнуть, когда палец надавил на спусковой крючок; слезы вырвались из глаз на пронизывающем ветре. Прозвучал выстрел, и левая половина головы Людвига превратилась в кровавое месиво, а немец повалился в яму. Он стал одним из многих безымянных мертвецов, и всё из-за рук Альфреда.       — Боже, Людвиг, прости меня, — застонал Альфред в подушку под пристальным взглядом Рузвельта.       Никто никогда не говорил о случившемся. Альфред уныло заверил Рузвельта, что сможет сражаться, когда придёт время, а Рузвельт сделал вид, что его не заботят личные тяготы молодого человека, который приходился ему почти что сыном. Ника (2) не требовала меньшего за возможность получить её дары.