алфавит

Когда они расстаются, Хосоку приходится одному ехать домой. Намджун сидит за рулем и каждые полторы секунды поглядывает на него, и это безумно раздражает, потому что он, ну, в порядке как бы? Юнги просто сказал «пожалуйста» и «просто немного пространства», и Хосок никогда не умел ему отказывать. А в этот раз он даже не знал, должен ли вообще возразить. Потому что Мин смотрел так, словно что-то неприкаянное росло в нем и не давало покоя. — Да, мам, — Хосок звонит маме и говорит с ней минут пятнадцать, пытаясь отыскать в себе силы хотя бы зайти в квартиру. Он топчется около двери, разглядывая стены и грязные окна, и кусает губы. Ему просто больно. Шесть букв, а столько затертого воя в груди, что страшно. — Я не знаю, мам, — шепчет он, — мне просто очень никак. В голове почему-то какие-то глупости об испорченном сыре и потерянном после стирки носке, и, черт, это такая глупость, что плакать хочется. В квартире всё настолько по-прежнему и дышит ими, что Хосок теряется, оставаясь на пороге. И серьезно, почему такому не учат в школе? Почему не пишут где-нибудь на корке учебника по физике «а вот с этого момента всё идет по пизде, и ты ничего не можешь сделать»? Чон думает, что все раны затянутся и заживут, что время просто лентой перевяжет ему глаза и перетянет сердце. Всё ведь проходит. Хосок сбрасывает куртку и кеды, проходит в комнату неспешно, разглядывая стены, и чувствует себя слишком разбитым, чтобы сейчас думать хоть о чем-то большем, чем последнее объятье Юнги, такое теплое (серьезно, они же расстались, зачем вот так душить, словно воду в легкие заливать) и естественное, что Чон почувствовал себя целым, а после. А после словно какая-то часть просто откололась от него и заныла. Он ходит по квартире босыми ногами, разглядывает всё с каким-то извращенным любопытством, а внутри северный ветер гуляет. Старый плед, небрежно закинутый в шкаф, две пустых кружки из-под кофе, куча исписанных листов, брошенные на диван джинсы, несобранная сумка. Как ковырять старый шрам — бесполезно и болезненно. Хосок не знает, что делать. Потому что у него был дом, у него был Юнги. Теперь у него нет ничего. Не лучше бездомного, у которого отобрали всё и выбросили на улицу. (у Хосока больше нет дома, куда он мог бы вернуться) Они с Юнги были как части единого механизма, а через несколько часов он сказал, что все сломалось. И что делать с этим, Чон не знает. Он заваривает себе чай, сгребает вещи с дивана, закрывает глаза. Несложно дышать и думать о чем-то отстраненном. Может, он сам виноват. Хосок думает, что хорошо, наверное, что у них нет никаких общих животных, а то как бы они его поделили. И как вообще они будут дальше, с этим общим временем, учебой и работой. Как они будут жить дальше раздельно, если с детства росли вместе. Может, стоит просто переехать в другой город. Чон смеется и думает, что пора спать. Может быть, утром все паззлы встанут на места. (Юнги приходит совсем поздно ночью, набрасывает на Хосока плед и уходит курить на кухню, потому что дом для него не место, а человек)