алфавит

— Он совершенно точно сошел с ума, — бормочет Юнги и усаживается рядом с Хосоком. У них постановка номера идет уже восьмой час, Намджун свалил под предлогом подготовки к семинару по экономике, а Сокджин разыграл настоящую драму со своей лодыжкой. Хосок бурчит что-то невнятно, приваливается к его плечу весь горячий и уставший, утыкается лбом ему в плечо. А Чимин танцует. Упрямо, зло, резко, с каким-то внутренним надорванным канатом. — Сколько можно, — говорит Юнги и хмурится, — он себя убить что ли пытается. Хосок не то головой качается, не то просто носом трется. А потом тихо шепчет: — Чимину сейчас нелегко, мы ничего поделать не сможем. Не мы, Юнги. Тэхен присоединяется к Паку через целых полчаса, но танцует как-то вяло, движения получаются какими-то смазанными и дерганными. — Давай остановимся, — Ким не докручивается и просто падает на пол с глухим стуком. Хосок слегка поднимает голову и сонно моргает. Его окончательно разморило после стольких часов танцев, Юнги треплет его по волосам и вздыхает. Пак Чимин в свои двадцать напоминает ему Хосока полтора года назад, когда на изломе весны тот из-за нервного изнеможения рухнул в обморок прямо на сцене. (он после рыдал в квартире Юнги и хреновый неяркий свет делал его кожу еще бледнее, а ключицы выпирали так, что касаться было страшно; Хосок трясся и хрипел, и Мин впервые обнял его сам, обхватил руками и попросил перестать) — Я остановлю его, — говорит Юнги и дергается, чтобы подняться. Хосок вцепляется в него и смотрит так, что молчать становится слишком громко. — Юнги. — Да ты посмотри на него, — шипит Мин, — я знаю его со старшей школы, и черт возьми, он вообще питается в последние недели? Хосок, отпусти меня. Я… — Не ты, — Чон мягко качает головой. Чимин пытается сделать сальто (наверное, Юнги не уверен уже ни в чем) и с глухим стоном падает на пол. И замирает. Тишина зала оглушает, хочется стряхнуть это вязкое оцепенение, но Хосок продолжает держать его за запястье, и Юнги сдается. (Хосок не танцевал после две недели, бился неровными волнами о собственные скалы и перетащил свое любимое одеяло к Юнги, потому что пожалуйста, я не навсегда; а после все выровнялось, штормы утихли и Хосок отыскал себя) — Эй, хен, — Чонгук двигается к нему с бутылкой воды и полотенцем, перекинутым через плечо, — хен. Мы хорошо поработали, да? Чимин поворачивает голову и тяжело дышит. И кривится, боже, его просто всего перекашивает в момент. У него блестят уголки глаз и губы изгибаются в ломаной улыбке. — Я не… — Чимин-хен, — Чонгук усаживается на пол и улыбается, — это было круто. Научи делать ту стойку на руках, хорошо? Пак отворачивается резко и с каким-то задушенным хрипом. Хосок закатывает глаза, бормочет «ну что за детский сад тут развели» и улыбается Юнги. В его глазах что-то вроде понимаешь это теперь и я редко ошибаюсь. Мин приваливается спиной к стене и его отпускает. Чон рядом распрямляется, смахивает челку с глаз, в которых что-то непривычно мягкое, как вата. (Хосок остался в его квартире на целый год, наловчился оставлять пакетики из-под чая на блюдцах и отвоевал половину его кровати; Юнги об этом никто не предупреждал, и это так несправедливо вообще-то) — Я должен еще потанцевать, — говорит Чимин. Голос у него ломкий и уставший. А еще упрямый. И упрямость эта невозможная просто, словно трава прорастает между его запястьями и опутывает. — Или мы можем отдохнуть, — просто говорит Чонгук, — я хочу отдохнуть. Пошли со мной. (Хосок говорит вот теперь точно все хорошо, и Юнги кивает)