алфавит

Юнги буквально убегает курить на балкон ото всей суеты, которая того и гляди затянет его в новогодний круговорот. Хосок бросается мишурой в Тэхена и звонко смеется. В небольшой квартире шумно, аж уши закладывает. — Я не буду тут один готовить! — кричит Сокджин с кухни, и возмущение в его голосе льется через край, словно бы это не он выгнал всех час назад. Тэхен с громким криком поскальзывается на мишуре, смешно взмахивает руками и падает на пол. Юнги отворачивается и открывает окно. На улице так холодно, что сводит зубы. Серые многоэтажки безлико сверкают редкими огоньками квартир и выглядят теплее звезд. Мин ерошит волосы и думает, что возможно не стоило перекрашивать волосы еще раз. Сокджин, правда, сказал, что ему идет и всё такое, но Юнги уверен только в одном: волосам пиздец. (а еще жизни, этому дню и тому, что крошится в его груди, когда Хосок улыбается) Юнги не хочет возвращаться к себе в комнату и видеть кого-либо. Ему хочется успокоить внутреннее крушение титаника, так не вовремя напоровшегося на айсберг. — Юнги-хен, — Чонгук стряхивает снег с шапки и морщится. Чимин маячит за его спиной, возмущенно толкая Чона вперед. У него в руках несколько пакетов, и еда из них чуть ли не валится. У него на руках перчатки Чонгука, слегка большие для него, и его же шарф. Чимин ворчит, что он и без него бы не замерз, и Чон фыркает на это, закатывая глаза. (я хочу навсегда остаться сегодняшним собой, говорит ему Намджун за три часа до смерти, и Юнги задыхается) — Привет, — Мин кивает и обходит Тэхена стороной. Чимин приподнимается на носочки, а после улыбается. Неловко взмахивает рукой, собираясь, видимо, помахать в знак приветствия, и из пакета выпадает упаковка лука. — Опять волосы покрасил, Юнги-хен? Пак пропихивает Чонгука вперед и тоже заходит в квартиру. — Ага. — Хорошо выглядит. Ну, знаешь, Намджун-хен бы, — Чимин пожимает плечами как-то неопределенно и сразу замолкает, словно в нем переключается какая-то кнопка. Он кусает губы и неловко (совершенно искусственно) улыбается. (Сокджин сказал еще, что Юнги как ёлочная игрушка или какая-нибудь гирлянда, красивый и немного небезопасный; Мин посмеялся, слегка истерично и зло даже, потому что он и правда как какая-нибудь елочная игрушка — бесполезный и пустой внутри, точно выжженный) Хосок сталкивается с ним в проходе и на мгновение смотрит без всякого «ты не виноват», а с прямым таким, ошпаривающим и больным обвинением. Юнги криво ухмыляется. В животе неприятно скручивается что-то колючее. Словно бы и правильно. Но Чон моргает и мягко улыбается, хлопая его по плечу. Сплошная ровная дружба-любовь-прошло и что-то такое нежно-бархатное на фоне. — Я не стану покупать завтра продукты, — ворчит Чимин вполголоса, — серьезно, ты можешь просто со списком в магазин сходить? Мне сливки позарез нужны. — Тренировка. И вообще, в прошлый раз я купил не то. — В прошлый раз с тобой ходил Юнги-хен, так что это совсем не удивительно. Мин фыркает и зачем-то идет за Хосоком. Просто по привычке, как какой-нибудь щенок, у которого ошейник отобрали и от хозяина спрятали, а он все равно вернулся. О Намджуне они так и не говорят. Знаете, словно он выжженное место на фотографии, как привидение. (Хосок не говорит больше всех, но он смотрит так, словно кожу снимает, и от этого все болит) — Юнги, — говорит Сокджин, когда он в итоге выпутывается из бессмысленных разговоров и отправляется на балкон. Мин замирает уже практически на выходе с кухни, вертит зажигалку в руках и топит в отсчете глупую злость. — Я схожу с ним, Сокджин-хен. Все нормально. Голос у Хосока тихий и въедающийся под кожу. Запястье неожиданно горят, и Юнги кривится. Они с Чоном не разговаривали нормально уже недели две. Он не то переехал к Тэхену, не то просто возвел стены из горечи и злости. Юнги и знать не хочет, потому что, ну, им и правда просто не о чем говорить. (они могут поговорить о елочных украшениях, целую коробку которых Мин выпихнул из квартиры, или о том, насколько полый он внутри, со всеми этими сожженными воспоминаниями, что никак не горят) Хосок молчит и изредка ежится. Окна на балконе совсем никуда не годятся, сплошные прорехи и дыры, продувает так, что заледенеть можно. — Съезжаешь? — интересуется Юнги, когда горло обжигает дым. (или не совсем дым, но говорить об этом он не собирается) — Что? А, это, — Чон качает головой и слабо улыбается, — нет? — Я так и понял, — Мин приканчивает вторую сигарету в топком молчании. Внутри все ноет и стремится на какое-то ненормальное дно, тащит вниз с невероятной силой, хоть плачь и вой. Юнги проебал жизнь. И лучшего друга в добавок. Надо же, как все быстро порушилось, словно бы и не было всё хорошо. — Сокджин-хён, — голос Хосока хриплый, в каждом движении неуверенность, — назвал тебя вчера красивым как ёлочная игрушка. — Ага, — Юнги равнодушно стряхивает пепел из окна, — хорошо звучит. — Но ты не одна сплошная оболочка, — Хосок качает головой, — и знаешь, всё, что произошло не делает тебя пустым. Юнги кивает для проформы, гасит внутри профильтрованный дым и думает, что Чон слишком сильно отпечатался на изнанке его век. Так сильно, что по касательной к сердцу вспыхивают ненормальные искры. — Я не съеду, Юнги, — мягко говорит Хосок и перехватывает его за локоть. В его глазах нет сожаления или обвинения, просто сплошное ничего. Мин закатывает глаза и просит отпустить его. Просто отпустить уже. — Я даю тебе время, потому что знаю тебя. Юнги думает, что всё это пиздец как наивно, еще больше ненужного ты не виноват и меньше правды, ведь даже Намджун ляпнул что-то подобное про ёлочное, когда был пьян; звучало хреново и по-детски, но Юнги почему-то отчетливо запомнил. Внутри у Мина и правда полое ничто, просто воздух в красивой оболочке, с больным взглядом и пепельными волосами. Сокджин оказывает прав (как всегда), и Юнги улыбается. У Хосока внутри целые галактики с рассыпанными звездами, он целый, даже целостный какой-то, и теплоёмкость его превышает норму в несколько сотен раз. Юнги больше не может греться об это тепло, как не может не помнить о. (он сказал Намджуну «позвони, как будешь подъезжать, я хотя бы проснусь», а после превратился в ёлочную игрушку, и этого Хосок никогда не сможет понять)