алфавит

Они едут в поезде восьмой час, Хосок волком смотрит со своей полки и отказывается даже от кофе. Юнги криво ухмыляется и сообщает, что идет курить. Курить не хочется. Хочется сойти на ближайшей станции. Но есть определенный ряд проблем, главная из которых Чимин. Точнее, умирающий Чимин, за которого Юнги вечно будет в ответе. Они с Хосоком заключили негласный договор: молчать обо всем и сразу, не касаясь обоюдоострых тем, от которых чернеет все внутри. И Юнги понимает, что Чону, в общем-то, есть на что злиться. Сам бы он себе хребет за подобное переломил пополам и выбросил подыхать в какой-нибудь канаве, а в Хосоке столько солнечно-мягкого, что он здесь, рядом, едет в чертовом поезде на другой конец страны. (и они молчат; и лучше бы Чон разбил какую-нибудь дорогую вазу, долго рыдал и феерично хлопнул дверью, чем вот так) — Почему ты мне не сказал, — тихо бормочет Хосок, когда Юнги спустя долгих шесть сигарет возвращается в купе. Его слегка потряхивает и мир начинает косить влево со скоростью неминуемой аварии. — Почему не сказал? — переспрашивает Юнги тупо и усаживается напротив. — Не сказал, что я член ебаного мафиозного клана и что людей убивал? Хосока всего перекашивает. Он со свистом втягивает воздух и не смотрит на Мина, точно весь он покрыт кровью так, что не отмыться. — Я бы… — Ты бы не понял, — жестко отрезает Юнги и прикрывает глаза. В висках ломит, хочется вскрыть себе черепную коробку и вымести оттуда весь мусор. Чон качает головой. Упрямо так, по-детски даже. Мин трет переносицу и кусает губы. Желчь внутри выедает на ребрах проклятья, да и общее состоянии настолько далеко от приемлемого, что даже смешно. (Юнги без промедления выстрелил, кровь брызнула во все стороны как брызги от только что открытой банки колы, и человек рухнул на пол; Хосок не закричал и даже звука не издал, просто молча смотрел и дернулся в сторону, когда Мин прошел мимо) Они проводят в тишине еще час. Говорить особо не о чем, разве что сыграть в считалочку и выяснить, сколько трупов за спиной у Юнги. Ему как-то не хочется. Шестилетний мальчик прибегает в их купе с целой аптечкой и роняет йод, даже не заметив этого. Он весь полон жизни, в его глазах озорство и полное отсутствие проблем, давящих на плечи чертовой гранитной плитой на кладбище. Хосок поднимает йод и вертит его в руках. Рассеянно, больше просто для того, чтобы хоть чем-то занять себя и успокоить внутреннюю истерику. (мама говорила Юнги, что когда ты поранишься, надо использовать йод, и он верил ей, потому что знаете, мама, авторитет и всеобъемлющая забота-тепло-любовь; а после её застрелили и никакого йода не хватило, чтобы залатать дыру в груди) — Я тебя не собираюсь оставлять, — говорит Чон. Устало и на выдохе, словно еще чуть-чуть и что-то затопит его изнутри. — Но ты должен был сказать. Должен. — А мафия не приемлет чужаков, — говорит Юнги и даже не жалеет о сказанном, потому что это правда, и от нее не спрячешься. И от мафии тоже. Чимин попытался. Просто допустил такую мысль, что может взять Чонгука за руку и не отпускать, как получил пулю. — Я не уйду, — говорит Хосок, — не уйду и все. У него блестят глаза и голос хриплый-хриплый. Он пока еще не знает, что уйти ему придется, потому что мафия не приемлет чужаков. (Юнги смотрит на йод и думает, что когда это произойдет, ему останется просто перекраивать себя заново)