good morning fuck.

«I came to break the wall that rose around you To see the land of all I will fall for you I will fall for you».

Юнги, конечно, свою работу любит, но сегодня был явно перебор. Мало того, что блондин в Намъянджу поехал за свой счет, чтобы помочь, как оказалось, за «спасибо» сыну начальника (шеф прогорел, и пришлось вызывать «лучшего из лучших по делам с подростками»), так еще и всем нужно было Мину позвонить по нескольку раз, отвлечь, а по итогу — расшатать и без того неустойчивые нервы, которые, если ебонькнутся, то уже не восстановишь. В машине снова хвойный ароматизатор, потому что другого не было, а Чимин пусть через жопу дышит, если ему не нравится. Юнги о последнем паковом заскоке даже вспоминать не хочет, жалея свои, занесенные в красную книгу, нервы. Видите ли он очень восприимчив к запахам и, сам того не понимая, мгновенно реагирует на тот или иной раздражитель. Либо очень хуево, либо очень… хуево, но в другом смысле. Залезая с несносного мороза в терпимую прохладу салона, Юнги яростно потирает раскрасневшиеся руки, а после готов нахуй ручник оторвать, потому что эту суку заклинило напрочь. Машине пять лет, а уже попахивает грудой металлолома и кучей проебаных денег на капитальный ремонт. Впрочем, спустя третий десяток мата и не без помощи удара с ноги, Юнги заставляет машину восстать из мертвых. И, да, Мин настолько устал, что ему похрену, если еще и тормоза откажут во время движения: он многое в своей жизни проебал и столько же приобрел, поэтому можно подохнуть с честью. Тем более, что Чимин теперь в надежных руках. Да и Чонгуку он, вроде как, помог… И все же, вопреки всем ожиданиям, Мин без запарок доезжает до ближайшего отеля с бесплатной парковкой на сотню мест и понимает, что остановиться здесь — лучшая из идей, которая приходила ему сегодня в голову. Потому что даже руль сжимать пальцами пиздецки сложно, когда весь день что-то писал, печатал, перебирал, и почему бы, собственно говоря, не переночевать в отеле, пока Чимин у Чонгука. Вылезая из тачки, Юнги бегом бежит до входа, потому что метель заметно разошлась, однако не успевает парень подойти к регистрационной стойке, как ему снова кто-то звонит. Чертыхаясь, Мин не знает, за что взяться первым: то ли ответить на неизвестный номер, то ли забронировать комнату, и в итоге сует телефон обратно в карман, игнорируя вибрацию. Спать хочется сильнее. Получив ключики от семнадцатого номера, аллилуйя — он на втором этаже, а не на шестом, Юнги неспешно топает до своей комнаты, по пути вспоминая о звонке. Но не успевает Мин вытащить свой телефон, как снова тот самый номер отображается на экране. Причем очень рискованным вызовом, потому что Юнги слишком помешан на своей работе, раз сейчас подозревает, что его могут подслушивать. Впрочем, сегодня день и без того был ебанутым, и если его окончание ознаменуется таким великолепным проебом — значит, такова судьба. Была ни была. — Слушаю, — непроницаемым голосом произносит Юнги, вставляя ключ-карту в замок. — Юнги? Дева Мария, этот чертов голос. Блондин замирает на месте, игнорируя автоматически приоткрывшуюся дверь. В мыслях образ, отсвечивающий рыжим, обжигающий вблизи оттенками красного, удаляющийся выцветшим апельсином. — Тэхен? — теперь от непроницаемого тона осталась лишь жалкая пародия, которую Юнги с радостью исполняет. Мин не намерен раскрываться, но кто его спрашивать-то будет? — Да, хен, — Ким хрипло и очень четко произносит последнее, заставляя все-таки зашедшего в комнату Юнги, вздрогнуть и вновь остановиться, облокотившись о высокий платяной шкаф. Блондин прислушивается к посторонним звукам, отмечает каждую крошечную деталь, каждую позицию, в которой голос Тэхена понижается, либо же приобретает максимальные пики, сходя на нет судорожным шепотом. — Чимин дал тебе мой номер? — Да. Прости, если помешал. Юнги ловит за хвост скрытую интонацию, которую частенько слышал ранее. Было дело, когда Мин, будучи выкрашенным в едкий зеленый, провел по ошибке несколько дней в психушке в палате с душевнобольным парнем. За все время он практически не разговаривал и только ночью второго дня признался Юнги, что убил человека и совершенно не жалеет об этом. В том парне не было никакой агрессии, только печальная улыбка и переполняющая душу боль, которой суждено было вырваться наружу в обличье острого лезвия ножа. Тэхен очень напоминает его. И это пугает. — Что случилось? — Юнги вспоминает о том, что их разговор продолжается, хотя Тэхен молчит и смиренно ждет, видимо, когда старший хоть что-нибудь скажет. — Ничего, — и вновь этот тон отрицания, — но мне нужна твоя помощь. Мы можем встретиться? Так просто, словно Юнги ему близок, словно он имеет право втягивать Мина в свое дерьмо, а после… вряд ли поможет ему избавиться от навязчивого запаха. Юнги боится, что его оставят ни с чем. Но Юнги привык. Решение дается сложно. Мин присаживается на большую двуспальную кровать и горбится сильно, утыкаясь лбом в свои же колени. Спина тут же начинает ныть, требуя прекратить гимнастические манипуляции, и блондин, выпрямившись, заваливается на кровать, погружая взгляд в белое пространство потолка. Все это бесполезно. Как бы он ни пытался отвлечься. Слова Чимина имеют бесценный характер и не могут быть проигнорированы. — Завтра, в восемь вечера на набережной, окей? Рядом с бронзовым кораблем, — Юнги тошно вздыхает под конец и зажмуривает глаза, отгоняя жуткую сонливость, приправленную головной болью. — Хорошо. Спокойной ночи. Вызов оканчивается в одно мгновение, Юнги даже телефон не успевает от уха убрать. Поганое сернистое послевкусие опустошает, словно Тэхен вытянул в этом звонке из Мина всю его жизненную силу, превращая в порошок. Блондин долго всматривается в номер телефона, с замершим у экрана пальцем. Сохранить или удалить. И то, и другое — бессмысленно, потому как Тэхен все равно позвонит, если ему нужно будет. А Юнги все равно ответит, потому что по-другому, блять, никак. «Сохранить. Ким Тэхен». Все мысли о завтра и бессонная ночь, путающаяся в простынях бледными худыми ногами.

###

Чимин делит жизнь на «до» и «после». Неосознанно, не то чтобы с превеликим желанием и целью, а просто потому, что слишком многое изменилось. Раньше он смотрел в зеркало на свое распухшее лицо, касался пальцами заплывших век и щек, называя себя самым уродливым утренним созданием на планете. Это было «до». А «после» оказалось не менее хуевым, однако безупречно красивым. Сейчас перед глазами разомкнутые сухие губы, обветренные собственным учащенным дыханием, заплывшие стеклом глаза, отражающие искреннее волнение, и множество капелек пота, покрывающих лоб, стекающих по щекам, подбородку, носу — он болен, но по-прежнему идеален. Невероятно. — Я сплю? — тихо произносит Чонгук, приблизившись к лицу Чимина еще на несколько световых лет, которые разделяют их души. Губы у шатена не целуют — царапают румяную щеку, но в этом нет ни грубости, ни сожаления, ни какого-либо другого чувства, кроме переполняющей сердце влюбленности. — Нет, — Чимин поворачивает голову так, что сам ненароком сталкивается с губами Чонгука, но не целует, а просто касается своими, — я сошел с ума. Давно. — Я тоже, — Чон вымученно улыбается, и Чимин знает сколько сил требуется для этого, сколько боли нужно преодолеть, чтобы поднять многотонные по ощущениям руки и обнять, наконец, в ответ, падая на спину, утягивая за собой блондина. Пак прижимается, поворачивает голову, утыкаясь все еще прохладным кончиком носа в потную, горячую шею, проскальзывая до самой скулы, собирая губами солоноватые капли. — Чонгук? Чимин пытается приподняться, чтобы, вполне возможно, убрать с красивого лица мокрую челку, провести пальцами по лицу и нежно прижаться губами ко лбу, измеряя примерную температуру. Пак, поверьте, это умеет, потому как Юнги в свое время очень часто болел, причем с осложнениями, но никогда не соглашался на больничные апартаменты, выбирая героическую смерть в своих покоях. — Ч-чонгук?! А ответа — ноль. Чимин взволнованно подскакивает с дрожащего тела, размыкая чужие руки на своей талии без особых усилий. Паника одолевает пиздец как, когда Пак успевает поймать взглядом закатывающиеся глаза Чонгука и его медленно склоняющуюся набок голову. Парень теряет сознание, и даже нет… он уже его потерял, решив отдать последние силы на то, чтобы крепко-накрепко обнять Чимина. Вот ведь глупый… — Хэй, парень… ты держись там, не смей помирать! — Пак растерянно смотрит по сторонам, продолжая сидеть на чужих бедрах. — Обратил меня в пидора, значит, отвечай за свои поступки! — подобная абсурдность спасает Чимина от жуткого волнения — до тошноты, до слез, до сбившегося дыхания. Ведь от такого люди умирают, от простого гриппа даже, который оказывается давно забытым старым и опасным штаммом. Блондин не замечает, что давит слишком сильно, сжимает пальцы на предплечьях до синяков, лишь бы удержать то, что смог наконец получить, избавившись от принципов. Ну уж нет, он не позволит кому-то другому забрать его, пусть даже соперником станет болезнь. Подрываясь с Чонгука, Чимин добегает до дивана и находит скомканный в углу плед — то, что нужно. Потому что дотащить хозяина квартиры самостоятельно он не сможет уж точно. Хватая темно-синюю ткань и уносясь с ней в прихожую, Чимин размашисто расправляет ее, давая ровненько осесть на пол. Следующий шаг — дотянуть Чонгука за руки хотя бы до середины имитируемой носилки, чтобы удобнее было тащить. — Вот черт, твои колени, — Чимин наконец замечает размазанную по ногам кровь. — Все из-за моего веса! — Пак бьет себя по ляжкам, которые от этого жеста трясутся, словно желе, понижая самооценку Чимина еще на несколько пунктов. Впрочем, сейчас не время для самоедства. Хватая Гука за оба запястья, Пак стискивает зубы и затаскивает тяжеленную груду мышц на мягкую ткань пледа. По силам получается дотянуть Чона как раз ровно до половины; Чимин морщится, отпуская чужие руки, которые падают замертво, как две веревки, а после наматывает на свой маленький кулачок темно-синюю ткань. Нужно поторопиться, черт побери, чтобы не стало поздно. Чимин зажмуривается и чуть ли не стирает зубы друг о друга, стараясь изо всех сил, вкладывая в каждый шаг максимум своих возможностей. Таким образом, преодолев несколько метров и удачно переступив через махровый ковер, на котором Чонгук норовил остаться, сползая с пледа, Чимин отпускает слегка треснувшую в одном месте ткань и принимается Чона поднимать на диван. Сначала блондин берется под мышками и с невероятным усилием поднимает верхнюю часть тела, кое-как закидывая корпус на диван. С ногами все проходит намного легче, потому как их остается просто закинуть поочередно и дело с концом. Аккуратно укладывая конечности, дабы не повредить сильнее, Чимин, не медля и не сомневаясь, хватается пальчиками за края чонгуковой футболки и задирает ее, пытаясь сдернуть через верх. Только «легко» не получается, потому что порвать вещь не хочется, но и без усилий ткань не снимешь, поэтому нашему самоотверженному главному герою приходится залезть на диван, усесться на чужие бедра и склониться над Чонгуком, просовывая руки за его спину. Очень такую мощную спину со стальными мышцами, благородной осанкой и несколькими шрамами вдоль позвоночника. Чимин немного заигрывается, когда проскальзывает ладонями не один и даже не два раза, запоминая под пальцами глубокие раны. У него, конечно, тоже есть шрамы, но эти поставлены намеренно. Слишком ручная работа. Заканчивая с футболкой, Чимин отбрасывает ее в сторону, предательски залипая на рельефном теле, чьи пропорции просто уничтожали в Паке последние натуральские крохи. Таких красот у Чимина не было, даже несмотря на то, что он раньше занимался собой усиленно, чтобы больше не быть посмешищем. По итогу все равно им стал… «Так, Чимчим, соберись, блять!» — шлепая себя ладошкой по лицу, Пак пересиливает сейчас желание прикоснуться к крепкому телу и по-быстрому спрыгивает с бедер Чонгука, убегая обратно в прихожую. Там парень оставил свой многострадальный портфель и пакет с лекарствами и бинтами, которые уж точно теперь пригодятся. Не зря в аптеку зашел. Забирая вещи с собой, Чимин спешит на кухню дабы растворить в стакане супер смесь, рецепт которой сотворил сам в вечных муках со своим лихорадочным братом. После этой «микстурки» и мертвый поднимется. Бросая портфель прямо на кухонный стол, Чимин оглядывается по сторонам в поисках чистого стакана и находит его в метре от себя, на другом краю. А вместе с ним обнаруживает очень интересную улику: жаропонижающие таблетки, явно новенькие и даже не потрепанные, только одно «но» — четыре… ЧЕТЫРЕ гребаных таблетки было выпито, вероятно, в один день. Или даже вечер. Быть того не может… Чонгук ведь в медицине разбирается и, конечно, он должен был знать, что более четырех таблеток этого брендового лекарства могут вызвать передозировку. Он же не хотел покончить с собой, правда? Микстурка уходит на второй, нет, на третий план, потому что понижать скоро уже будет нечего. Чимин хватает одно: разогревающий сироп — и несется обратно, чтобы убедиться в том, что жара у Чонгука нет, а есть дикий упадок сил и вследствие этого временная потеря сознания. Впрочем, так оно и получается: блондин падает перед Чоном на колени, как-то не заботясь о своих конечностях, отдавая предпочтение чужим. Чимин за неимением времени и градусника прижимается к лбу Чонгука своими теплыми губами и совершенно не ощущает температуры; даже пот холодный, сколько бы Пак ни промакивал его собственной футболкой. Страшно пиздец: мурашки морозят щеки и забираются в волосы, будто бы оттягивая пряди, пальцы навесу дрожат так, что сироп постоянно норовит выскользнуть, зубы не попадают друг на дружку, отстукивая такой ритм, что ирландские танцы тут отдыхают, нервно скуривая сигарету за сигаретой. Выводы у Пака не то чтобы нехорошие — хуевые крайне. Один сироп тут вряд ли поможет, потому что тепла нужно много и такого, чтобы не отпускал ни на секунду… Вот ведь ебучий случай. По-другому никак, Чимин. Когда-то Юнги сказал, что лучшее лекарство для человека — другой человек, но Пак сначала не понял, потом сказал, что это полный абсурд, а затем и вовсе раскритиковал брата, назвав слишком сентиментальным. Только вот Мин — без сантиментов, потому что от жизни дерьма хлебнул и знает, что к чему, зачем и почему. Сейчас Чимин осознал. Бутылочка с сиропом выпадает-таки из рук, чудом не разбиваясь и тут же укатываясь к письменному столу. Пак встает с колен, в полный рост, со взглядом полным решительности. Пальцы смело цепляют кожаный ремень, расстегивая, выдергивая его из контролирующей шлевки, а следом без сомнения выпускают из плена стальную пуговицу и вжикают молнией ширинки. Широкие рэперские джинсы, дурные, но единственные, которые на Пака налезли, без труда соскальзывают к лодыжкам, собираясь внизу гармошкой. Чимин лишь перешагивает через них, в несколько движений снимая с себя клетчатую рубашку и белую футболку под ней, оставаясь в одних только боксерах черного цвета. Возмутительно и дискомфортно… …было бы, если не ситуация. По-другому никак [2]. Блондин замирает на мгновение, зажмуривая глаза и прокусывая верхнюю губу до крови, ему боязно совсем чуть-чуть за себя, но за Чонгука все же сильнее. За такого вот Чонгука, который дрожит сильнее, теряет тепло, жизненные силы, надежду… Чимин не может позволить себе сейчас побег, потому что это самое простое решение и самый печальный конец. Намного печальнее того, каким Пак себе видит их общее будущее. Чимин закрывает глаза. Не жмурит, а вот именно закрывает. Он делает шаг и забирается на диван, неуверенно усаживаясь на чужие бедра и наклоняясь вперед, сантиметр за сантиметром соприкасаясь своей горячей кожей с еле теплой чонгуковой. Их вздымающиеся грудные клетки соприкасаются, трутся ребрами, сосками; Чимин передает Чонгуку свое бешеное сердцебиение, заставляя вялый от болезни орган заработать, разгоняя кровь и вместе с ней тепло по всему телу. Чон, кажется, выходит из глубокой лихорадки, потому что его руки вздрагивают и подсознательно прижимают к себе источник тепла, крепко обвивая за талию. Чимину словно в легкие иголочками тыкают, лишая кислорода от этой поистине интимной близости: слияние душ будоражит сильнее простого слияния тел. — Чонгук? — тихо спрашивает Чимин, надеясь, что тот ответит. Только вместо слов, на которые так или иначе не хватило бы сил и желания, Чонгук меняет положение своей второй руки, теперь запуская ее в осветленные волосы и прижимая голову Чимина к своей груди. В воздухе витает невысказанное «спасибо», да и Паку, если честно, никакая благодарность не нужна. Лишь бы с Чонгуком все было хорошо. Усталость одолевает незамедлительно, заставляя Чимина вспомнить о сегодняшнем просто адовом дне, и поэтому парень постепенно начинает погружаться в сон. Маленькое ушко улавливает негромкое сердцебиение, под которое засыпать необычно, но приятно, и спустя уже несколько минут Чимина окончательно размазывает по Чонгуку. Пак скользит маленькими ладошками по талии шатена и с трудом смыкает их уже будучи у него за спиной. Ему реально тепло, даже жарко, но это не неприятная духота, а даже наоборот. Хочется утонуть, продолжая ощущать такую собственническую тяжесть на своей талии. Почему Чимин чувствует себя сейчас на своем месте — объяснить сложно. Словно извечно ходил по запутанным лабиринтам, а выход оказался там же, где и вход. Все равно, что будет завтра, и совершенно наплевать на то, как Чонгук расценит поступок старшего, потому что пререкаться с ним Чимин все равно не перестанет, а вот отталкивать… он больше не видит смысла. Этот ебаный вечер Чимин запомнит точно. На всю свою жизнь запомнит бледнеющего на глазах Чона, которому ни в коем случае нельзя оставаться одному в минуты отчаяния. Такой сильный и такой ранимый, свирепый зверь с душой маленького ребенка. Чимин такой же, и это пугает до чертиков, потому что ощущаешь себя в разы хуже, видя перед собой отзеркаленную версию собственных ошибок. Но вместе с тем радует, потому что все, что у Пака не получилось, он воплотит в Чонгуке.

Влюбляясь в «кого-то», забываешь о себе.

###

— Не отвечает, окей. Юнги бросает, как и всегда, свой мобильник куда попало, поднимаясь в ебаную рань с надеждой, что брат ответит. В четыре утра, ага. Бежит и спотыкается. — Вот черт… он же у Чонгука… Немного не вовремя вспоминает Мин, шлепая себя по лбу. Разговоры с самим собой сейчас помогают пиздец, потому что у Юнги внезапно начинается его псевдоприступ: блондин ощущает себя слюнявой скорлупой от семечки, которую выбрасывают, насладившись внутренним содержанием. Все же зря в свое время Юнги слушал всяких там душевнобольных, потому как они чертовски правы, но от этого только больнее. Лучше бы вообще не знать о жизни, чем мучаться вот так. Он и сам болен душой, как и тысячи других людей. Но есть один, кто болен сильнее, равных ему Юнги не встречал. Каким бы жизнерадостным снаружи ни был Тэхен, внутрь него заглядывать нет смысла — слишком темно и ничего не видно. Но вопреки всему Юнги хочет провести к нему электричество, установить светильники по всему периметру, обустроить мрачную комнату уютными мелочами. Не важно, какими способами и как — он должен спасти хоть кого-нибудь, чтобы спастись самому. Перед самым выходом блондин останавливается в прихожей напротив зеркала и долго смотрит на свое гнусное отражение. Ничего положительного в нем самом нет, поэтому Юнги пытается сделать много хорошего другим, чтобы исправиться, чтобы не видеть перед собой чудовище, чтобы не слышать осуждающие голоса. — Что ж… Шуга, теперь ты не можешь отступить, — поясняет своему отражению Юнги, предпочитая называть свое второе «я» когда-то давно придуманным Чанелем прозвищем. Некое сокращение от «shooting guard». Да уж, в баскетболе Юнги блистал как нигде и никогда, побеждая слишком уверенных в себе противников, высмеивающих его низенький рост.

###

Сегодняшнее утро явилось поистине солнечным и теплым для зимы, а в особенности для вчерашнего сурового дня: абсолютный штиль, примерно около пяти градусов мороза, заливистое пение птиц и ебтвоюжмать кто-то звонит с утра пораньше, заставляя Чимина вздрогнуть и закрыть свою гидроэлектростанцию, из которой всю ночь текли слюньки. О да, Пак тот еще любитель искусственных водоемов из слюны, но как бы дело в том, что на подушке это все быстренько впитывается и высыхает, а вот на чонгуковой груди как-то… кгм… Доброе утро ебать. Чимин открывает глаза и первое, что видит, кроме соска, конечно, это водопад в свою честь, который протянулся до самого пола тонкой струйкой. Тут даже и не знаешь, отчего охуеть сильнее, но добавляется то самое третье, которое бомбезнее двух предыдущих. Пак сглатывает, ощущая чонгукову руку, которая ранее обнимала его за талию, а теперь мирно лежит прямо между половинок попы. Отлично. Спокойно. Все хорошо. Все… — Бля… — Чимин закусывает нижнюю губу и морщится от внезапно накатившей неловкости. Ну потому что никто и никогда Пака не трогал «там» ТАК, даже в шутку, даже в мыслях. Хотя, погодите, кто сказал, что Чонгук его лапал? Может, он вообще неосознанно положил ее туда, что вероятнее всего, раз шатен до сих пор не проснулся, почувствовав прорвавшую на груди плотину. Ну вот, так-то жить легче. Эта версия Чимина устраивает. И, кстати, Паку все еще звонят, да. Он сначала не понимает, кто и зачем, а тогда, когда ему на глаза попадаются настольные часы, Чимин чуть не наворачивается с дивана Чонгука на пол. 9:43. Пиздецнахуй. Пришло время копать себе могилку сто семьдесят пять на сто (чтобы, ну, попросторнее было), потому что Чимин крупно так попал. Ронни, хоть и добрый, но если накипит, то и он может раздать таких ньютоновских припиздонов, что потом придется искать себе новую работу. Телефон, наконец, замолкает, а Чимин по-прежнему не может сдвинуться с места, точнее с Чонгука, который слишком крепко спит сейчас, забавно открыв рот. Безумно не хочется будить это чудо, тем более, что парню в любом случае нужно хорошенько выспаться, чтобы победить коварный вирус, связавший парней голубыми нитями во всех смыслах этого слова. Особенно отчетливо ощущает это воздействие на себе Чимин, когда понимает, что его руки онемели под спиной Гука, но выдергивать их нельзя, все по той же причине. Правда, когда Паку начинают трезвонить второй раз, приходится по-быстрому сгенерировать гениальнейший план, в ходе которого Чонгук не должен быть разбужен. Что-то типа стелсовой онлайн игрушки, наподобие «поцелуй одноклассницу, пока училка не видит» (да, автор играл, автор дебил). Чимин поджимает губы, проявляя на лице крайнюю степень старательности, когда вынимает из-под Гука сначала правую, а затем и левую руку, после растрясывая в воздухе их обе. Конечно, не так энергично, как можно было бы, чтобы не дай бог не вызвать своими «трениями» внезапное возбуждение пробуждение Чонгука. Следом Пак очень аккуратно убирает с себя тяжелую гукову граблю, которой нравилось, видимо, пребывать на чиминовой заднице, а также вторую потенциальную преграду в виде руки, сжимающей блондина за талию. Молясь всем существующим и несуществующим богам, Чимин скользит чужой рукой по своей талии, постепенно убирая ее назад, туда, где она и должна была изначально лежать. К счастью Пака, все его манипуляции проходят без сучка и задоринки, давая надежду на то, что сейчас Чонгук не проснется и не увидит несовершенное тело блондина. Особенно в сравнении с Чоном. Поэтому, заканчивая свой внутренний монолог фразой «полюбил худого, полюбит и жирдяя», Чимин упирается обеими руками в открытые участки дивана — над головой шатена — и отлепляется кожей от кожи, замечая, как некоторые их участки слиплись, склеенные потом и чем-то, что не имеет состава. Чисто физически — Чимин попал в магнитное поле Чонгука и чудом выбрался из него, заряжаясь положительным знаком. Очень таким уютным, знаете, знаком, немного непривычным, но, несомненно, приятным. Следующим и последним шагом, знаменуемым: «взглядом львицы, грацией тигрицы» — Пак с грохотом переваливается через ноги Чонгука, задевая вообще все, что только можно задеть. Больные колени, оголившиеся бедра, пах. Гей’м овер, блять. — Ммнннн! — тут же сквозь сон простанывает Чонгук, неестественно сильно выгибая спину и жмуря глаза. Руки не то чтобы осознанно — естественным образом накрывают пах, предвещая ох какую беду для Пака после полного выздоровления Чонгука. Ран, Чима, ран. Пак, удачно упавший до этого прямо на ковер, подрывается с места, игнорируя гуковы вымученные стоны, и бежит к своему айфончику на кухню, чтобы ответить с, мать вашу, третьего раза. — Чи… мин… — простанывает Чонгук вслед Паку, и как бы не хотелось сейчас останавливаться, вернуться к нему, но работа подгорает и дымит похуже фирменного завтрака Юнги. — Чимин, — голос Ронни, как и должно быть, сходится с именем контакта, а вот тон — не очень, — теперь и ты решил бойкотировать? Ой-ей. Заведующий далеко не в духе, скорее всего, потому, что его уже нагрузили по самое не балуй перед комиссией и сейчас требуют дохуя того, с чем справиться в одиночку слишком сложно. — Х-хен, т-тут такое д-дело… — Чимин не может не заикаться, часто бросая взгляд в сторону дивана в гостиной. Парень переходит на шепот и закрывается ладошкой, преграждая тем самым звук, — Чонгук… — Чонгук? — а теперь в тоне Рона много удивления. Он ждал всяких отмазок, но чтобы такая… — Ну, — и что ты несешь, Пак Чимин, а ну-к быстро исправляй ситуацию! — Мне стало плохо и сейчас тоже нехорошо. — Но… причем тут Чонгук? — Ах, я попросил его прийти, раз уж мы живем рядом, а он бросил меня одного! Блять, Пак Чимин, какой же ты все-таки неисправимый идиот. Хотел придумать эпическую легенду, а наплел какую-то дичь. — Ох, правда? Может, мне позвонить ему?! — Ой, не-не-не, не надо! Видеть не хочу этого придурка! — Чимин ненарочно поворачивается в сторону гостиной, чтобы усмехнуться своим же словам, но так и замирает с телефоном в руках, открытым ртом и немного растерянным взглядом. Чонгук глядит на Чимина через спинку дивана, прищуриваясь, рассматривая аккуратное бронзовое тело, к которому нет никакого отвращения или чего-либо еще — зря Пак беспокоится о том, что слишком потолстел. Ох. Как. Зря. Черт. Бедра… Вид у Чонгука такой, что Чимину приходится смущенно отвернуться, открывая обзор на еще более заманчивую часть тела. — Ах, ты тогда выздоравливай там, и… предупреждай заранее, пожалуйста, если чувствуешь какие-то даже легкие недомогания, — Ронни устало вздыхает и шелестит листами. — И Чонгуку больше не звони, он тот еще негодяй. Отлично. Просто охуенно. Будто бы Чимин не знает об этом мудачье все, что нужно знать. — Конечно, хен. Удачи, — дружелюбно ответив Рону, Чимин отключается и откидывает бедный смартфон на деревянный стол, а после напрямую шагает к Чонгуку, который что-то там пытается предпринять, правда, колени не дают подняться на ноги, возвращая парня обратно. — Доброе утро, блять, — салютует Чимин, перегибаясь через спинку дивана, останавливая гуковы попытки встать прикосновением своей ладошки к рельефному прессу. — Лежи. Не рыпайся. Я сам. — Снова отобьешь мне яйца или слюнями обольешь? — с некоторой долей сарказма вопрошает Чон, перехватывая шаловливую паковскую лапку за запястье. — Эй! Между прочим, я тебя спас от верной смерти, согрев своим телом! — Чимин пытается выдернуть руку, но таким образом делает только себе хуже. — И вообще… я те-амнн… Чонгук резко приподнимается и пылко целует висящего на спинке дивана блондина, хватая за волосы, с нажимом притягивая к себе ближе. Суховатые губы впиваются в пухлые, невероятно мягкие, пробуя каждую в тягучем поцелуе. Не понимая, почему ему это так нравится, Чимин поддается и позволяет несколько раз проскользнуть чужому языку внутрь своего рта. — Спасибо… — до безумия искренне отвечает Чонгук, нехотя отстраняясь от желанных губ с легким чмоком. — Без тебя я действительно подохну… Чимин сглатывает их общую слюну, которая со странным привкусом таблеток, выпитых в опасном количестве, и смотрит неотрывно в большие, искренние глаза. Им невозможно не верить, так же, как и противиться, посылая нахер свои предрассудки по поводу их недельного знакомства, причем очень такого абсурдного и вынужденного…

Иногда люди ждут свою вторую половинку годами или же вовсе не находят, и есть ли смысл отвергать то, что за такие короткие сроки сумело пробраться внутрь? Любовь не имеет срока годности так же, как и даты изготовления.

— Я не уйду, — шепотом произносит Чимин, касаясь впалой щеки Чонгука. — Я же сказал, что останусь. Поэтому не умирай. У Чона сейчас целое файер-шоу в груди, а еще фейерверки, громкая музыка, вкусная еда, в общем и целом — фестиваль. Никакая весна не нужна, если рядом нет Чимина, никакие праздники не воодушевляют так, как может сделать это низкорослый блондин с аппетитной фигурой, сказав: — Бляха-муха, тебе в душ надо! Я ж тебя обслюнявил всего… Вот это я понимаю контраст! Сначала тянется за поцелуем, а потом ломает своим неудержимым языком всю романтику к хуям собачьим. Неповторимый парень. Чонгук снова откидывается на подушку, ярко улыбаясь резко сменившемуся настрою Чимина и тому, что Пак теперь уж точно никуда не денется. В его словах было слишком много всего, того же страха даже, но видно было по глазам, по губам, что он хочет этого. Не так сильно, как Чонгук, но все же… есть куда расти. — Эм, Чимин, дело в том, что сам я не дойду… — запоздало отвечает шатен, играя бровями. — И стоять одному мне проблематично… — Чон Чонгук, да вы нарываетесь! — Чимин возмущенно шлепает своей ладошкой по груди младшего, вызывая у того задорный детский смех. — От тебя тоже пахнет, кстати, — пожимая плечами, отвечает Чонгук, зная, что чистота для Пака очень важна. Пусть немного обидно для него, но одновременно с этим +10 к ярости, смелости и всему тому, что сейчас пригодится. Надо видеть, серьезно, как меняется лицо Чимина, который медленно поднимает одну свою руку и нюхает подмышку, которая не райским наслаждением благоухает, конечно. Заебись. — Я пахну, потому что… — поначалу Пак теряется, но очень даже быстро находит свою волну. — У меня не было времени помыться! Я же тебя спасал, ненаглядного! И снова эта чиминова продерзость. Пора бы его за такое наказывать. — Так или иначе, если ты мне не поможешь, благоухать будем мы оба. А что: полежим, посмотрим телевизор, повоняем… — не обращая никакого внимания на вдоволь раскрасневшееся лицо Чимина, а также на различные его маты, обвинения, пререкания, Чонгук хватает Пака за руку и дергает на себя так резко, что блондину снова приходится завалиться на парня всем телом. Чимин, демонстрируя свою ужасную актерскую игру, возмущенно таращится на шатена и рот округляет, стараясь таким образом скрыть жуткое смущение. — Только если в трусах! — Пак ставит условие, не сводя с Гука своего укоризненного взгляда. — Может, шубу еще надеть? — игриво подкалывает шатен, перехватывая паковы руки, которыми тот уперся ему в грудь. И Чимину приходится полностью прижаться к обнаженному телу Чонгука, краснея, как помидорка. Пак вот понятия не имеет, что пиздюк сделает в свой следующий ход, поэтому-то и боится, а за страхом у него — кристально-чистое возмущение. — Без трусов я помою тебя в раковине на кухне! Ясно? — с нажимом отвечает блондин, не позволяя Чону так нагло доминировать, освобождая свои руки. А все потому… что Паку это нравится, но он боится слететь с катушек. — Ладно, ладно, — Чонгук скользит указательным пальцем по чужому торсу, однако останавливается в районе пупка, когда замечает уничтожающий взгляд Чимина. — В трусах, так в трусах. — Тогда, — Пак на этот раз аккуратно встает с Чонгука, а следом подает ему свою крохотную ладошку, — вставай. И как же, блять, сложно сейчас не сказать Чимину в ответ, что он немного поправился и от этого выглядит еще более милым. Черт, это так же сложно, как добиться от Хосока нормального поведения. — Фак… — Чонгук хоть и опирается на Пака, но не хочет давить на него и поэтому немного отстраняется, не позволяя навалиться всем телом. Только Чимину вот так вот не нравится. — Я не сломаюсь, не считай меня маленькой девочкой! — блондин смело хватает Чонгука за талию и прижимает к себе, утыкаясь щекой в чужое плечо. Что ж, разница в росте у них не очень подходит для таких вот вещей. Зато мило смотрится со стороны. — Я не целуюсь с маленькими девочками… да и со взрослыми тоже, — Чонгук принимает вызов Чимина, аналогично ему прижимая к себе блондина за талию, даже несмотря на то, что Паку это снова кажется провокацией. — Ах, конечно. Как я мог забыть… — с сарказмом отвечает Пак, дотаскиваясь-таки с Гуком до ванной комнаты и еле-еле протискиваясь вдвоем через дверь. — Ты же у нас самый ненатуральный парень в мире, чистое ГМО. Оу, а вот это похоже на вызов, да. Чонгук убирает руку с талии Чимина, а сам отстраняется, делая шаг назад, облокачиваясь спиной о дверь душевой кабинки. — Тебя-то тоже, кажись, пестицидами напичкали, — Чон, осматривая блондина с ног до головы, останавливает свой сканер ровнехонько на маленьком, пока еще вяленьком бугорке в чиминовых трусах. И, конечно же, как и ожидал Чонгук, Пак зажигается подобно тополиному пуху, тут же собираясь шатену отвесить парочку ласковых пиздончиков за то, что так нагло воздействует своим щекочущим взглядом на его совершенно невинный член. — Меня-то?! — Чимин подходит к Гуку практически вплотную, устремляя снизу на младшего свой самый удивленный взгляд. После такого у Пака обычно идет какой-нибудь провокационный бред. — Разве поцелуи считаются чем-то серьезным?! Ну вот, что и требовалось доказать. От услышанного у Чонгука, блять, нижняя челюсть сокрушается на кафельный пол. От пальцев дрожь передается всей руке в целом, а когда достигает губ, становится очень опасно находиться с Чонгуком в одной комнате. Жарко. Душно. Слишком мало места. Полное отсутствие здравого смысла. Чонгук не хочет отвечать словами на такую открытую провокацию. Он просто берет, грубо открывает дверь душевой, так, что створка ударяется о стену, и резко дергает Пака, увлекая за собой внутрь, выдерживая дикую боль в конечностях. Бедная дверца закрывается за Чимином на автоматический замок, отрывая их ругающихся от тех, какими сейчас они станут. Мокрые, разделяющие одно дыхание на двоих. — Н-не, Чонгук, пого- Не собирается, блять, Чонгук ждать. Вода включается сама, за счет датчика, и очень такая приятная по ощущениям — не горячая и не холодная — облизывая широкие плечи Чонгука. Шатен силой толкает Чимина к холодной стене, сразу же прерывая паковы оскорбления и упреки своим языком, проталкивая его как можно глубже. Широкие ладони влажно скользят по мягкому телу, после впиваясь пальцами в упругую задницу; Чонгук вжимает вяло сопротивляющегося блондина в стену и прижимается к нему сам, впечатывая в ровный овал пупка свой дичайше стоящий член. Шум воды не в силах заглушить ошалелое дыхание шатена, с которым он каждый раз проталкивает свой язык, просто-напросто вытрахивая чужой рот. И это сносит крышу, но одновременно с тем разочаровывает, ведь заняться сексом с Чимином пока еще нельзя, он не позволяет, черт побери. — Мм-чон-нн, — сквозь очень долгий поцелуй Чимин пытается что-то там объяснить, но не ждет, что Чонгук так просто отпустит его. Однако. Чон отрывается от желанных губ и морщится от боли в коленях, которые сейчас более чем напряжены. Ему нужно действовать быстрее, чтобы показать Чимину, что даже поцелуи с ним могут быть серьезными. — Я не имел в виду ничего такого… — тяжело дыша, Пак еле выговаривает свою мысль, цепляясь за чонгуковы плечи, чтобы тот ненароком не свалился. В его тоне нет ни капли сомнения, шутки, лжи и всего того, что позволило бы Чонгуку сейчас продолжить. Просто Чимин был неправ, а теперь, кажется, признал ошибку. — А твое тело всячески тебя предает, да? — Чонгук кивает вниз, туда, где два стояка рельефно выделяются на влажных боксерах, отличие только одно: у Чона макси-сайз, а у Чимина даже до медиума не дотягивает. — Дело не в этом, — блондин отводит взгляд, а затем утыкается им в пол. — Я еще не решился на… ну, ты понял. — Я понимаю. Но что ты предлагаешь? — Чонгук чувствует, что Чимин еще не обо всем сказал, что-то утаил, скованно поджимая губы. Возможно, что еще одну провокацию, но как бы то ни было Чону нужно об этом знать. — Ну… блять… как неловко-то! — Пак сжимает коротенькие пальчики в два маленьких кулачка, скрывая в этом жесте свое смущение. — В общем, у нас еще не было свиданий! Это неправильно, я считаю, поэтому- — Окей, — уверенно отвечает Чонгук, касаясь вентиля с красным значком и надписью «hot», и прокручивает его, чтобы сделать погорячее. — Помоемся и пойдем на свидание. Домашнее. Как тебе такая идея? Чимина всего пробивает мурашками от контраста температур и взгляда, с которым Чонгук тянет за собой под горячие струи воды и обнимает, зарываясь пальцами во влажные волосы. Так-то лучше. Намного приятнее. — У тебя караоке есть? — по-детски заинтересовано спрашивает Пак, совершенно не сопротивляясь ни объятиям, ни легким поцелуям, которыми Гук покрывает его лицо, медленно намыливая шампунем белокурые волосы. — О да-а. На две тысячи песен! — довольно улыбаясь, Чонгук понтуется и не краснеет, после рассказывая Чимину о твистере, небольшом бильярдном столе в кладовой и других прикольных штуках, о которых многие мечтают. — Тогда… я согласен, — отвечает Пак, подставляя голову под поток воды, смывая лимонный шампунь с волос, и мило пугается нежного прикосновения к своим губам. Блондин вздрагивает и открывает глаза, когда вода перестает бить по лицу, заграждаемая головой Чона; взгляд падает на длинные ресницы Чонгука, его сведенные в напряжении брови, а следом все снова погружается в мрак, забирая с собой Чимина, чувственно отвечающего на поцелуй. Вот черт, Чонгуку снова хочется прижать Пака к стенке, оставить россыпь засосов на песочной коже, снять, наконец, эти дебильные трусы, неприятно прилипающие к телу и завладеть Чимином в полной мере. Однако все, что сейчас Чонгук может себе позволить — страстный поцелуй, который немного горчит из-за попавшей в рот пены, и практически невесомые поступательные движения, совершаемые бедрами навстречу чужому паху. Он еще раз должен доказать блондину, что поцелуи с ним — далеко не детский сад. Чимин не боится открыть глаза, признавая, что перед ним сейчас Чонгук, и он сам отвечает на поцелуй, не потому, что вынужден, а потому что до чертиков приятно. В такие моменты ты чувствуешь себя нужным, любимым, единственным. Того, чего так давно не хватало, существовавшее исключительно лишь в мечтах о Наен, которую Пак по-настоящему не любил никогда. Иначе бы боролся, бежал и ломал ноги, лишь бы с ней все было хорошо, не раздавал бы ее всем подряд, а когда была свободна — мялся, в итоге выбирая наблюдательную позицию. О да, Чимин прекрасно помнит, как дрочил на эту девушку, но кончал почему-то через долгих сорок минут, за которые Юнги уже успевал подумать о неладном. Член то и дело норовил упасть, потому что Паку представить голую девушку, гнущуюся от его ласк, было практически невозможно или… он просто не хотел? Как бы то ни было, сейчас, когда Чимин захватывает губами чонгуков скользкий язык, посасывая его, затягивая в свой рот, у блондина стоит так, как никогда не стоял. Пухленькие пальчики скользят по рельефным мышцам груди и живота, которые совершенно не напоминают женское тело, но Чимину нравится, Чимина заводит то, как Чонгук сжимается, сильнее выделяя пресс. Хотелось бы иметь противоядие, или напиток, который мог бы вернуть его на неделю назад, но… — Ты лучший, Мин-а, — сладкий шепот дарит забытье, лишает мыслей о побеге и всяких там противоядиях. Потому что он лучший. И только рядом с ним.

###

Назвать местечко стремноватым — слабовато будет. Если вы когда-нибудь бывали на заброшенных сталелитейных заводах, поймете почему. Впрочем, не такой уж он и заброшенный, раз вместо производства здесь открыт нестандартный клуб для любителей экзотики и незабываемых ощущений во время однополого секса. Некое пристанище брошенных в клоаку меньшинств, которым как-то побоку, что с ними будет, если нагрянет полиция. — Алло, Джыин? — Да сейчас я приеду, хорош мне трезвонить! Ага, отлично. Хосок мерзнет, хотя не сказать, что сильно, но через пять минут можно уже будет смело лишать себя руки. Со склона — река, которой больше подходит название «разноцветная лужа», потому что количество выброшенных в нее отходов превышает допустимые границы и нормы. Так вот, со стороны этой самой лужицы дует такой ветрище, что несложно поверить в разницу погодных условий в Сеуле и здесь — в Чхунчхоне. В северной части страны нынче не солнышко и штиль, а самый что ни на есть сучий мороз, но только без снега. И Чону с его тоненькой курточкой ненароком верится в то, что «Зима близко!» и сейчас из-за угла точно выбегут «белые ходоки». Хотя лучше уж с ними «поболтать», чем с занудой Джыином. Спустя пять обещанных минут, Хосок плюет на все договоренности и идет внутрь завода; он понятия не имеет, что его там ждет, но лишаться своих бубенцов он точно не собирается. За два года здесь ничего не поменялось… Прелестно. Все те же красоты: многотонные агрегаты, украшенные подсветкой и многочисленным бельем, начиная от лифчиков и заканчивая мужскими стрингачами, ряд огромных камерных печей и линии пресс-станов, на которых, собственно говоря, можно смело возлежать со своим партнером, если захочется экзотики. Лютый пиздец, который когда-то Хосоку нравился. Немыслимо. В цеху холодной штамповки — бар с различным алкоголем и заныканные наркотики, о существовании которых знают немногие. А Хосок знает, между прочим, и именно поэтому сейчас здесь. А тот самый Хван Джыин — его очень хороший знакомый — коп, который не боится сложных дел, однополых связей и пиздюлей от начальства, потому что результат всегда один и тот же — преступники пойманы. А как он их ловил — не важно. Хосок, так резво избавляющийся от прошлого, решил оставить этот клуб на сладенькое, так сказать, да и Джыин решил, что здесь и до перестрелки может дойти, поэтому лучше заняться самым гнилым делом напоследок. Хосоку не совестно за то, что «Микст» — детище его первой любви, оставившей свой след в его жизни, будет функционировать в целости и сохранности. Уничтожить его он сам не сможет, и не очень надеется, что кто-нибудь это сделает за него. Потому как вряд ли можно выбросить из головы «первое», «первого», «первый», «первую» — а следом добавьте слово и убедитесь в этом сами. Так и Хосок, с трудом вспоминающий о своем первом парне, первом с ним поцелуе и обо всем остальном — не может вычеркнуть эти воспоминания как бы ни старался. Очень странно, но то, как Тэхен впервые опозорил Чона перед его друзьями — тоже не выпадает из головы. Из раздумий вырывает приятная вибрация, и Хосок вынимает телефон, спешно отвечая на звонок. — Я внутри. Недалеко. Жду тебя. — Вот ведь нетерпеливый дохуя, — единственное, что выпаливает Джыин и сразу же отключается, завидев знакомую машину и незакрытую железную дверь. Двое парней встречают друг друга кивками и быстрым рукопожатием, а затем сверяют свои роли и расходятся по разные стороны: Хосок поближе к «хозяину», ну а Джы, как самый настоящий коп — соседствует рядом с цехом холодной штамповки (=баром). Дело у обоих не пыльное, но если что-то пойдет не так — кирдык всей операции в целом, и никакая полиция уже не успеет подъехать. Хосоку всего лишь нужно отвлечь хозяина, уж это он может, тем более, что его приватные танцы раньше пользовались громогласным успехом, а вот Джыину придется соблазнить «бармена» и сделать так, чтобы никого в цехе не оказалось, а дальше уж дело за малым — вырубаешь, попав ребром ладони по какой-то там точке на шее, и быстренько находишь улики, в нашем случае — нераскрытый пакетик с наркотой и документы в сейфе, которые открывать Ин научился уже давно. Дело в шляпе, казалось бы. И что может пойти не так? Ну, например, то, что танец Хосока хозяину не нравится, и, когда Чон сползает с шеста под громкий бас сорокалетнего пидора в розовом пиджаке, в приватную комнату врываются несколько бравых парней с травматами. Хосоку пока еще «по-хорошему» показывают на потайную дверь, за которой хуй знает что находится. План «А» горит синим пламенем и не просто так — кто-то запалил контору. Пути назад нет, впереди — парни с оружием, поэтому приходится Чону сглотнуть и нажать на специальную кнопочку в складках атласной рубашки, оповещающую Джыина о том, что настал пиздец. Только вот его дружку-копу тоже сейчас не сахарно, потому что «бармен» оказался хуевым и не барменом вовсе, а напитки у него дерьмо собачье. И вместо обещанной барменской «колбаски» Джыину вогнали в рот дуло пистолета. Ммм, волшебно. А тут еще «сообщение» от Хосока, которое не стало неожиданностью. Последнее, что Хосок услышал перед тем, как его заперли в какой-то тошнотворной комнате с дохлыми крысами и одиноким чучелом собаки: «Завтра решим, что с тобой делать, танцор херов». Джыину пришлось бежать. Ему удалось вырубить бармена не без помощи посетителей, которым приспичило завалиться в комнату с табличкой «закрыто». Паника поднялась такая, что это только на руку сыграло, но как бы Джы ни хотел спасти Хосока, лучшим вариантом было вернуться в полицейский участок и приехать с подмогой. Хотя Ин и любит работать «без страховки», но на этот раз они с Чоном «пролетели не над тем гнездом». Проебались по полной.

Тогда они еще не знали, что встретиться им придется так скоро.