good morning fuck.

«We all feel the rain, we can’t change. Everywhere we go we’re looking for the sun».

###

В Нью-Йорке сказочно, жизнь кипит, разливается нескончаемыми потоками светодиодных огоньков различных витрин. В Нью-Йорке, возможно, Чонгук смог бы найти себя. Он посвятил бы своей израненной душе поэму о свободе, расписанную на воде отражением Эмпайр-стейт-билдинг; смотрел бы вдаль, на бесконечно розовый горизонт, перебирая в карманах жалкие остатки, которых еле-еле хватало бы на билеты обратно, в Корею, где никто не ждет. Может, если только Хосок и сестра… Сейчас Чонгуку все равно, как там в Нью-Йорке. Закладки удалены, часовой пояс изменен, мечты перечеркнуты жирным красным маркером и добротно смазаны клеем, чтобы прилепить на это место фотографию с улыбающимся Чимином. Человек, ставший мечтой всей его жизни. И никакой городишко не сравнится с ним; неоновые отблески померкнут перед теми, с которыми Чимин смотрит в глаза, с трудом сдерживая слезы. Дверь нараспашку, выдранная чуть ли не с корнем, душевая пропитывается сандалом с нотками иланга; чонова решимость прет буквально отовсюду, забивая Пака в уголочек кабинки. Чонгук тверд и упрям. Нежен и груб. Сокрушен и воодушевлен. Сжимает хрустальные плечи бережно, но ломает словами. Рассказывает все, как есть, не приукрашивая, и бегло обещает быть рядом «до самого конца». — Мы должны ехать. Это единственный шанс, — Чонгук прожигает взглядом, все еще удерживая за плечи резко ослабшего от новостей парня. У Чимина коленки задрожали, когда он увидел такого Чонгука, а когда тот сходу начал говорить о Японии, захотелось закрыть уши и свернуться калачиком. Потому что они с Юнги пробовали, после глотая горькие «мы сожалеем», «ничем не можем помочь», а еще, дело в том, что Чимину страшно не только за себя, но и за Чонгука. Ведь там его прошлое, часть его потрепанной жизни, вернуться к которой не каждый сможет. Но вторым по значимости ахуем для Чимина становится то, с каким рвением и уверенностью заявляет Чонгук о том самом прошлом. — Это было жестоко, но теперь меня ничто не сломит. Конечно, ведь что ни делается — все к лучшему, правда, при условии, что внутренне ты не эмо-бой с суицидальными наклонностями. Такому, что хорошо, что плохо, что в равных смешениях — причина для смерти. — Почему ты молчал? Боялся, что я сразу откажу, потому что испугался бы? — Чимин выслушал и все прекрасно понял. Он не смог найти трещин в словах Чонгука, не смог поддеть пальцем и расковырять, не смог подобрать отмазок. Потому что их попросту не было и быть не может — слишком уж все логично. Чонгук кивает над лицом Чимина, касаясь его лба мокрыми прядями. — Идиот, — Паку хватает одного взгляда в аспидно-черные глаза, чтобы сказать, насколько Чон ошибается. — Я все понимаю и не собираюсь истерить только потому, что ты молчал, — Чимин снова делает это: пропускает пальцы сквозь мягкие волосы, заглаживая назад падающие на лоб мокрые пряди. И столько ласки в этом жесте, что Чонгук невольно хватается за ту самую руку и сжимает ее в своей. — Однако… я должен позвонить Юнги. Без его разрешения я не поеду, — пухлые губы слегка надуваются, но тут же вытягиваются в прямую линию, потому что Чимин ненавидит эгье, хотя и пытается его делать. — Твоя правда, любимый, — выпаливает Чон, притягивая к себе Чимина свободной рукой. Его холодный носик касается разгоряченной шеи и скользит выше, в то время как старший поднимается на носочки. — Но если Юнги откажется, я останусь, — все-таки бурчит Пак и неожиданно игриво кусает Чонгука в шею. — Ай! — Гук немного отстраняется, чтобы посмотреть Чимину в его бесстыжие глаза. — Хорошо, малыш, но вряд ли Юнги-хен откажет. Ты же понимаешь, что такое не предлагают кому попало… — В том-то и дело, что понимаю, поэтому не кричу на тебя, видишь? — Вижу, — с ухмылкой произносит Чон, чмокая Чимина в уголок губ, но стоит ему дотронуться до них во второй раз, как в груди будто цветы распускаются, касаясь лепестками израненного сердца. Чонгук наклоняется настойчивее и целует страстно, со шлепком впечатывая Чимина в стенку. Утренние воспоминания не забивают голову, что странно и непривычно, ведь у них обоих нет никакой эрекции или дикого эротического влечения, лишь кристально-чистая, концентрированная любовь. Спаянная, заваренная, но пока еще не выдержанная, с нотками неуверенности, проявляющимися даже сейчас: Чимин первым отстраняется и отворачивается, впрочем, оставаясь в полуобъятиях Чонгука. — Нам разве на работу не нужно? — говорит со своими этими опухшими блестящими губами и касается обнаженной плотью бедра брюнета, ровно как и Чонгук. Но никакого бешеного либидо и адреналина — что это такое? Почему сейчас? И почему настолько естественно, словно Чимину наконец-то удалось перескочить какую-то невидимую грань? Или не словно? — Конечно, — Чонгук кивает ласково и утягивает Чимина за талию обратно под струи воды. — Просто… мне тебя всегда мало. — Сопливые признания? — Чимин, уже помывший голову, помогает Чонгуку с этим непростым занятием, размыливая свой шампунь по его волосам. — Сопливые? — жаль, что нельзя открыть глаза, чтобы показать степень своего негодования. Чонгук торопливо начинает смывать пену, которая попадает в рот и оказывается не горькой, а сладкой, что, несомненно, сбавляет пыл. — Я такое в каждой второй дораме слышал. Банальненько, — хмыкает Пак, не помогая Чону с избавлением от пены, и скрещивает руки на груди. Несмотря на то, что лучшим вариантом после такого видится побег, старший остается, ожидая ответной реплики. И лучше бы он сбежал, ей богу. — А утренний секс ты в дораме случайно не видел? И раз ты так хочешь, то давай сделаем что-нибудь небанальное, — Чонгук улыбается сквозь воду и заканчивает смывать шампунь, в то время как Чимин теряет былую уверенность… Гребаный Чон Чонгук. Его бы рот да в правильное русло… — Ой, б-боюсь-боюсь, как же, — Чимин мурашками покрывается и запинается в своем якобы уверенном ответе, пытаясь незаметно проскользнуть мимо Чона и убежать, как и надо было в самом начале, только вот… Скоро у Пак Чимина шифер зашуршит от этого Чонгука с его резкими действиями. Чон, в излюбленной для него манере, обнимает старшего за талию со спины, практически срастаясь с его телом. Оба до одури жаркие, мокрые и дышат рвано, разбивая воздушные массы тяжелыми вздохами — Чимин ладонями и грудью впечатывается в полупрозрачную дверь душевой кабинки, покрываясь мурашками от невероятного контраста температур. Если бы кто-то видел сейчас картину со стороны — точно бы захотел вздрочнуть разок… или два разка… потому что Чонгук вжимает Чимина сильнее, бедрами в бедра, которые впечатываются в фиолетовый пластик. У Пака снова ноги подкашиваются с каждым скользким поцелуем в заднюю часть шеи, а у Чонгука потихоньку начинает нарастать возбуждение, упираясь в чужую поясницу. — Ебтвоюколенку… Чонгук, я пошутил, ты чего такой прямолинейный! — скулит Пак и пытается расцепить скользкие пальцы, сомкнутые в замок. Он понимает, что секса никакого не будет, потому что Чонгук не станет рушить кропотливо выстроенное доверие, но все равно пугается, ощущая себя совершенно беззащитным. — У тебя очень колючие шутки, Чимин, — совершенно серьезно басит Чонгук, выжигая своим дыханием клеймо на шее. — И я не могу понять, провокация это или нет… Действительно — Чимин иногда даже пугает. Сначала они как бы решают одно, а следом Пака накрывает его дерзкая сторона — и все, пиши пропало. Чонгуку уже настоебало угадывать, если честно, потому что ответить хочется на такие реплики строго и с чувством собственного достоинства, только Чимин ведь обидится или разозлится, или еще сильней начнет дерзить, доводя до пика. А хочется определенности, что ли… — Прости, — тихо, почти шепотом отвечает Пак, сам понимая, что иногда перебарщивает. Ведь Чонгук его по-настоящему любит, а Чимин, скорее всего, не может до конца его понять и прочувствовать. — Мне нравится твоя дерзость, но не путай ее с грубостью, хорошо? — Чон говорит со старшим, словно с ребенком, мягко и осторожно, и это дает свои плоды: Чимин угукает и оказывается отпущенным на свободу. Ему немного стыдно, но это чувство быстро исчезает, стоит им только выбраться из парно́й ванной комнаты в прохладную гостиную. Оба моментально покрываются мурашками от контраста температур, укутываясь в свои полотенца сильнее, и смешными перебежками, толкаясь на лестнице, несутся в комнату Чонгука (или можно уже называть это их комнатой?). Злорадно хихикая, они застревают в дверном проеме и щекочут друг друга, избавляя от махровых полотенец. Чимин прорывается первым, совершенно не смущаясь своего обнаженного вида, а Чонгуку приходится очень так шумно сглотнуть, держа в руках чужое полотенце и бегло (в тысячный раз) оценивая своего возлюбленного. До дрожи, блять, идеален. Валить и… Чонгук предлагает свою одежду, на что Чимин отмахивается, уверяя, что не подойдет по размеру, но Чон все равно находит свою старую рубашку, которая за шесть лет не износилась совершенно и вообще выглядит так, словно ее вчера только купили. — На, — Гук протягивает заветную вещь, с которой связаны неплохие такие воспоминания: поступление в универ, первое награждение в конкурсе певцов, первая победа в научной конференции, и понеслось… Она пропитана удачей. Подлинным Чонгуком без единой маски. Любовью, с которой ее хранили, а теперь и любовью к Чимину. — Красивая… — легкая улыбка, которую старшему не удается сдержать, перерастает в широкую и солнечную, сужающую глазки до щелочек-полумесяцев. — Что? — Чонгук не совсем понимает, почему Пак так улыбается. — Можно мне забрать ее себе, если подойдет? И разве можно отказать этому прелестному пирожочку? — Конечно, любимый, — Чонгук треплет влажные волосы и возвращается к выбору одежды уже для себя. «Любимый…» — Чимин задыхается. . «Чимин, блять, прекрати продолжай быть таким великолепным, пожалуйста, умоляю», — несется красной строкой в голове Чонгука, когда они заканчивают сборы и наконец-то показываются друг другу во всей красе. Перламутрового цвета рубашка из атласной ткани когда-то облегала Чонгука, выделяя прекрасное тело, но теперь, на Чимине, она смотрится иначе. Заправленная во вчерашние и единственные джинсы, рубашка не висит мешком, но и не облепляет — идеальная гармония. Изящный узор на рукавах, вьющийся светлой линией до самых плеч, делает образ Чимина утонченным до безумия. Хоть бери и на подиум выводи, правда, вряд ли с такими бедрами кого-то берут в манекенщики. Им же суп-набор подавай, а у Чимина все при себе… — Вышел бы за тебя немедленно, — с восхищением выпаливает Чон (не подумав) и хватается за свою рубашку в районе сердца. Вызывайте скорую. — Вышел бы мусор вынести? — со смущенной улыбкой щелкая Гука по носу, Чимин, грациозно покачивая бедрами, проходит мимо брюнета, на кухню, чтобы забрать заботливо приготовленный Чоном завтрак, сложенный в контейнер. По-другому не получается, слишком уж много времени они с утра тратят на флирт и поцелуи (не считая еще выяснения отношений), забывая нормально покушать. — И мусор тоже, — вторит ему младший и немного печально улыбается, почесывая нос, потому что его прикид Чимин не оценил, даже не вздохнул, как он обычно делает. А ведь на Чоне сегодня, как и всегда, все идеально сочетается: и черная блуза с глубоким вырезом, открывающим вид на манящую ложбинку между накачанными грудными мышцами, и такого же цвета пиджак, идеально подчеркивающий широкие плечи, а темно-дымчатые джинсы из ткани, похожей на кожаную, выделяют поджарые бедра, в которые хочется обеими руками вцепиться и никогда не отпускать. Возможно, дело в прическе… ведь над ней колдовать Чон особо не стал, просто оставив волосы в легком беспорядке, но даже так парень блистал, как айдол. — Не забудь надеть шарф, сегодня на улице ветер, — не показывая своей легкой разочарованности, Чонгук, на самом деле, буквально КРИЧИТ о ней, совершая несвойственные себе резкие действия. Чимин, собравший свой поношенный портфель (который никак не подходит образу), не выпивает таблетку, теперь уже зная про побочные действия, и собирается в прихожую… но замирает по пути. Ощущает каждой своей клеточкой, что что-то не так, и вдруг понимает. САМ. Потому что выглядит со стороны так же, когда Чонгук его не замечает. Чимин смотрит на часы. Немножко времени есть. — Чонгук… — не понятно — Пак зовет или просто смакует имя, слушая, уверенно ли оно звучит из его уст? Но брюнет, тем не менее, заканчивает собираться и ригористично следует в прихожую, появляясь перед Чимином слишком неожиданно. В нос ударяет стойкий иланг, от которого кружит голову, и нужно не забыть сказать Юнги, чтобы он срочно переходил на другие ароматы, иначе у него встанет на брата по привычке. — Что такое? — нейтрально спрашивает Чон, не понимая, в чем дело. — Чонгук… — снова мягко произносит Чимин, не зная, как лучше сказать, чтобы и не начать трахаться прямо тут, и доставить своему парню побольше морального удовольствия. — Ну что-о? — Чонгук готов уже глаза закатить от этой картины, потому что Чимин выглядит, как ломающийся ботаник перед первым сексом. Но. Но-но-но. Чимин поднимается на носочки и дергает Чонгука к себе за шею, выдыхая ему в губы: — Почему ты такой сексуальный? Смотрю на тебя и хочется вернуться в постель. А Чонгук тем временем берет свои слова назад. Не ботаник, а самый настоящий дьявол. Еще одно такое слово из этого рта, и Чонгук реально вернет Чимина в постель, расширяя границы своей сексуальности до бесконечности. — А я уж подумал, что ты ослеп… — брюнет склоняется и захватывает зубами пакову нижнюю губу, кокетливо оттягивая, чтобы после поцеловать полноценно, мокро сплетая языки и портя друг другу прически. Только, к сожалению, время не ждет, и парни нехотя прекращают поцелуй, сталкиваясь лбами. — Я стараюсь лишний раз не смотреть, но раз ты так обижаешься… — Я не обижаюсь! — Чонгук хмыкает и облизывает губы, судорожно отстраняясь от старшего. — Ага, ага, ты бы свое лицо видел! — и Чимин его изображает, смешно кривя губы и закатывая глаза, за что смачно получает по заднице. — Ауч! — Посмотрим на твое лицо сегодня на моих курсах, — игриво вскидывая брови, Чонгук шлепает старшего еще раз и уходит вглубь прихожей, оставляя Чимина с мыслями о курсах… Блять. Там же полтора часа нужно терпеть, сдерживать Пака-младшего и при этом тему запоминать. Oh man holy shit. . Как и всегда, в машине Чимин приобретает мозги и вспоминает о звонке, решающем всю его жизнь. От Юнги действительно многое будет зависеть.

###

flashback. На все уговоры Тэхена о медицинской помощи Юнги отмахивается. Максимум, куда он пойдет, это больница в Сеуле. Нехер ему валяться в Тэгу. — Упрямый, как баран! — заключает рыжик, останавливаясь у одной из полицейских машин. — Что, не нравится? — холодно отрезает Мин, раскосо глядя на утонченно взбешенного Тэхена. Его рыжие волосы растрепались на ветру, губы посинели от холода, что окутал парня, одетого в легкую курточку и какой-то совершенно унылый серый свитшот. Впрочем, Юнги нравится серый. Впрочем, Юнги нравится… — Уп-перт-сть? — у Кима уже зуб на зуб не попадает, стоит только ледяному ветру дунуть в лицо; Тэхен отворачивается от порыва, вжимая шею в плечи, и завидует сейчас Юнги в плане одежды. Вот бы ему пуховик или хотя бы джинсовку обратно… Звук расстегивающейся молнии пугает, потому что кажется, словно он читает его мысли… — Подержи, — слышится позади, и Тэхен поворачивается, незабвенно глядя на то, как Юнги снимает с себя куртку и протягивает ее Киму. — Мне твоя джинсовка все равно уже не нужна. Тэхену становится еще холоднее, когда Юнги стягивает с себя пропитанную древесным ароматом джинсовую куртку, оставаясь обнаженным — яркое пятно на смоляном полотне с мерцающими мириадами огней позади. Его изящное тело с отчетливо проглядывающимися мышцами, будто ваяли лучшие скульпторы своих времен, из века в век исправляя неточности, чтобы в итоге довести до совершенства. И если оценивать Юнги с той самой точки зрения, с которой он оценивает Хосока, то Мин постепенно… выходит из этой глупой категории. Потому что Тэхен не может. Попросту не хочет сравнивать того, чей образ недосягаемо далек. Они похожи, но будто бы существуют в разных исторических эпохах; разорвать бы цепочку чисел, да склеить свою — две тысячи семнадцатый и до самой смерти. — Упертость — это нежелание следовать на поводу у таких, как ты. Тэхена с болью выдергивает из мыслей, в которых он снова предает свои ценности, и лучше бы никогда не возвращаться в реальность, приправленную будоражащим илангом и какой-то неправильной постановкой событий: Юнги — Тэхен — Шуга — Тэхен — Тэхен — Тэхен… — Как я? — переставая жадно укутываться в теплую джинсовку с флисовым утеплением, Тэхен делает шаг навстречу, сталкиваясь взглядом с Юнги. — Как все. Мин не отступает и не застегивает с трудом надетую куртку, оставляя в этот холодный вечер кусочек себя; Тэхену хочется дотронуться и пролезть через эту щель, но вместо этого он сует замерзшую руку в карман куртки и горько усмехается. — Ты ошибаешься, — хмуро отвечает рыжик, сводя брови на переносице. — Ты пытаешься сделать мне больно, чтобы я не смог принять тебя, — Тэхен щелкает пальцами и удрученно качает головой прежде чем ответить: — Но это не выход, хен. «Он не хочет быть как все». Шугу буквально размазывает по поверхности Юнги. Смешивает белое с черным, превращая в то самое серое, бессмысленное и необъяснимое. Стрелки полюсов надламываются, экватор рвется на границе между горячими губами и теми, что сомкнуты, не позволяя рушить все без разбора, чтобы потом не жалеть, когда захочется вернуться обратно, а зацепиться будет уже не за что. Юнги отталкивает здоровой рукой, пугаясь громких голосов позади, что нарастают по мере приближения к ним. Еще чуть-чуть и они бы снова утонули в поцелуе, на этот раз по инициативе Тэхена, правда, не понятно, искренней ли? Смысла в показательном толчке не было. Их успели заметить все. Даже Джину, отвлеченному беспокойным разговором с Чанелем, который наверняка допрашивает его о гостях, удается запечатлеть несуразную парочку, вспоминая о том самом рыжем вихре, устроившим ураганы в сердце «снежного принца». — Все хорошо? — Чанель возникает позади слишком резко, и Юнги не сдерживает дрожи, только сейчас начиная ощущать прохладу, вылизывающую кожу. — Давай застегну, — заботливо предлагает Пак и, не дожидаясь ответа, застегивает молнию, а следом обматывает Мина своим шарфом. Тэхен почти что лопается по швам, понимая, насколько же, все-таки, глуп, раз вместо того, чтобы позаботиться о парне, снова начал давить на него своими нездоровыми чувствами. — Нам нужно в Сеул, — немного раздраженно произносит Юнги, но в теплую вещь кутается, грея замерший кончик носа. — Сейчас. — Билетов на сегодня уже нет. Только на завтрашнее утро, — заключает Уль, поворачивая к Мину экран смартфона, чтобы сам убедился. Заебись, теперь придется на всю ночь застрять в Тэгу. — Ага, а теперь осталось найти ночлег, — хмыкая, включается в разговор Сокджин и тут же ловит на себе взгляд Чанеля, который говорит за своего обладателя. — Или… — Именно. Ночуйте у меня, — Пак лезет в карман, но потом уже вспоминает, что ключи в машине. — Я приеду позже, когда разберусь со свидетелями и псевдо директором, а вы поезжайте сейчас и… — Чанель снимает сигнализацию с полицейской машины и залезает в нее, чтобы кинуть на сидения папку с документами и взять в бардачке ключи, — не крушите там ничего. Иначе выпишу вам штраф. Юнги хмыкает, забирая ключи, и немедленно передает их Джину. — Пусть у хозяюшки будут, — слишком, блять, громко произносит Мин и насильно засовывает стальную связку начальнику в карман. Лицо Джина непередаваемо меняется, что не только от Чанеля не ускользает, но и от всех остальных. Ох… если бы не присутствие других людей, Ким-старший со стопроцентной вероятностью бы треснул своего подчиненного по затылку. И похер, что он пострадавший — раз мозг все еще генерирует херь несусветную, значит, не такой уж и пострадавший. — В общем… — Пак нарушает неловкую тишину и торопливо удаляется в сторону своей служебной машины, — ведите себя хорошо. Напоследок махнув рукой, Чанель садится к себе и, дождавшись своего зама с криминалистическими уликами в пакетике, уезжает, два раза бибикнув Юнги. Он всегда так делал раньше, чтобы пожелать удачи. А она ему пригодится. . С горем пополам добравшись до квартиры Чанеля, Юнги и Тэхен моментально исчезают в хозяйской комнате, не оставив Улю и Джину никаких других альтернатив. В квартире одна полуторная кровать и два дивана — вместительный в гостиной и маленький на кухне. Тэхен, как они оба поняли, собирается остаться с Юнги, а посему выбор становился легче. Уль, как самый настоящий джентльмен, без сомнений уступает Джину большой диван, объясняя тем, что может заснуть где угодно. Да и фактор послушания вышестоящим, заложенный в инспекторе со времен полицейской академии, не дает нахально занять лучшее место. Джину так это льстит, что на мгновение он предается мечте о таком вот помощнике вместо непослушного Юнги. Но, к сожалению и в то же время к счастью, Мин незаменим. Он лучший. Тэхен доводит старшего до кровати и аккуратно укладывает Юнги на постель. В ебаном автобусе какой-то подросток толкнул Мина, неудачно задев плечо, и весь оставшийся путь парня внутренне ломало от боли. Кажется, косточка съехала или что-то типа того, но у Юнги не было времени на раздумья: он просто дернул плечом и вправил кость обратно, взвывая от боли, которая кровоточащими укусами проявилась на бледных губах. Джин орал на подчиненного, как резанный, но помогал подняться по ступенькам, придерживая за талию. Такой агонии Мин давненько не ощущал… таким жалким дерьмищем тоже. Ведь Тэхен помогает ему, безвозмездно, блять, совершенно, а он снова делает умное лицо и ставит блоки. Притом не из бетона, а из воздуха; Киму достаточно искренне прошептать на ухо, что он рядом, что не позволит Юнги отключиться от боли, и на тебе — помогает. Снимая с Юнги верхнюю одежду и обувь, Тэхен пулей вылетает в гостиную и минует Джина, оставляя вещи в прихожей. Только на обратном пути, Ким-младший вспоминает о том, что, вообще-то, хотел у старшего спросить кое-что. Ну, раз он хозяюшка… — Не знаешь, где здесь аптечка? — Тэхен заметно торопится и даже забывает про официальную речь, впрочем, на которую Джину хуй положить. — Погоди, сейчас, — шатен спохватывается, заражаясь нервозностью, и несется в ванную комнату, помня, что видел большую аптечку там. Тэхен следует за ним, поджидая около двери, и тут же вырывает коробку из рук старшего, стоит ему появиться на пороге. — Спасибо, — бегло кидает вслед рыжик, исчезая в маленьком коридорчике, а следом и за дверью. Юнги терпит. Все вместе и по отдельности. Первое — для себя, второе — для Тэхена. Его нескрываемая забота не вызывает должного доверия, хотя и отдается теплом в груди. Если бы Юнги знал о ситуации с Хосоком, он бы смог подвести итог: Тэхен кидается в полымя, даже несмотря на то, что знает о психологии отношений; она не работает на нем самом, водит по кругу, по той самой орбите, с которой Тэхен клялся, что не сойдет. Но вот Хосок, а вот Юнги: полуголый и в агонии — просит не снимать с себя джинсы, хотя Киму уже удалось расстегнуть пуговицу и вжикнуть молнией на ширинке. Мину это кажется неправильным, ведь не в такой обстановке его должны раздевать, но адская боль не дает иных вариантов, кроме как начать просить, а если точнее, умолять Тэхена не делать этого, а просто дать обезболивающего и отвалить хотя бы на полчаса. И Тэ выполняет просьбу: дает таблетку на сухую, убирает раскиданные по полу бинты и фиксаторы обратно в коробочку, накрывает старшего теплым пледом и покидает комнату, напоследок обернувшись. — Я вернусь, — тихо произносит под конец, предупреждая. Но Юнги его не слышит. Джин ничего не спрашивает. Просто пускает Тэхена на диван, поджимая ноги, и ровно на полчаса зависает перед телевизором, дабы не сорваться. Откуда ни возьмись, в Джине просыпаются отцовские инстинкты, и хочется дать совет по поводу отношений… но, во-первых, Тэхен не доченька и вообще чужой человек, а во-вторых, все отношения у Кима-старшего оказывались неудачными. В этом-то и причина его одиночества, в тридцать-то с лишним лет. Впрочем, у Юнги не лучше. Спустя тридцать минут, которые Тэхен, видимо, всерьез отсчитывал, рыжик поднимается с дивана и уходит к Юнги. Причем, насовсем. Потому что к Джину больше никто не возвращается. Юнги вырубился, и это было предсказуемо. Такой резкий прилив облегчения после приступов боли выбьет любого. Тэхен везде выключает свет и занавешивает шторы, погружая довольно-таки большую комнату в полумрак. Откладывая свой побитый старый телефон, Ким достает другой, какой-то доисторический, но что важнее — о нем не знает Чимин. Только сестра, которой Тэ лжет без устали, придумывая новые отмазки. На этот раз, у него ночная смена и цикл из тысячи лаб, к которым готовиться лучше не дома, а, как говорится, в научной обстановке. И этот обоснуй прокатывает, проезжаясь каждый раз ножом по сердцу, потому что скрывать от родных 'такое' — это преступление не меньшее. Но так надо. Так будет безопаснее. Тэхен ставит будильник на пять часов утра и откладывает телефон-кирпич на прикроватную тумбочку. Парень медленно начинает раздеваться, неотрывно наблюдая за спящим Мином. Казалось бы, обычный мужчина, не считая, конечно, его великолепной бледноты, не свойственной корейцам, но, черт побери… еще тогда, когда Тэхен и Чимин выпивали вместе и за ними приехал так называемый «хен», Ким ощутил странное притяжение. Ведь все знают, что магниты с разноименными полюсами притягиваются друг к другу, так? Но разве им это нужно? Шизофрения это или нет, но ведь никто не знает, хочется ли этим магнитам притягиваться друг к другу. Во всем виноваты их особые свойства, которые мешают понять, нужен ли тебе тот второй кусок металла по факту. Так и люди, оправдываясь тем, что их тупо тянет друг к другу, зачастую ошибаются; стоит им только снять оболочку, показать себя настоящего, без тех самых особых свойств, как притяжение сходит на нет, в итоге, попросту прекращаясь. Истинный показатель — это оставшееся намагничивание, а в случае с Чимином и Чонгуком — его крайнее усиление. Да, у Тэхена странные физические понятия о любви. С его стороны, любовь — это наука — физика, биология и химия в чистом виде. Пускай это неправильно, но зато выгодно и верно описывает происходящие внутри превращения. Да и не стоит забывать, что Тэхен помог Чимину, а значит, что не такая уж и хуевая у Кима теория. Суть в том, что Юнги вроде как открылся Тэхену, но размагничивания нет. Усиления тоже. А вот с Хосоком… Кровать прогибается под весом рыжеволосого парня, который ложится со стороны здоровой руки и отодвигается от Мина подальше, на самый край, чтобы не дай бог не захотеть дотронуться или… поцеловать бледные губы. Запах иланга успокаивает, заставляя прикрыть глаза и буквально провалиться в сон. Зато после — облегчение с неповторимым ощущением отсутствия цельной верхней части. «Спокойной ночи…» — так и остается невысказанным, застывая на губах горько-соленой корочкой. . Ровно полночь, а Джин сидит на кухне. Кушает. Жареный рис с острым кимчи и зеленым луком — приготовил час назад, предполагая, что к этому времени хозяин квартиры вернется и захочет от души пожрать. Но хуй там плавал, Чанеля нет, и одно Киму непонятно — какого лешего он его ждет? Ответа на этот вопрос не находится от слова совсем. Проходят еще десять минут, за которые Джин доедает свою порцию и запивает съеденное двумя стаканами воды. Желудок неприятно покалывает и жжет, оно и понятно — нехер жрать на ночь глядя, тем более острое. Но идите нахуй, потому что Джин независимый от предрассудков мужчина и будет кушать тогда, когда захочет. Убирая за собой крошки и тщательно вымывая посуду, Джин обращает внимание на Уля, которому реально удалось заснуть в позе эмбриона. Притом, кажется, мертвым сном, иначе не объяснишь его абсолютно нулевую реакцию на шум и свет. «Вроде не умер…» — про себя отмечает Сокджин, прослеживая движение грудной клетки, и только после этого уходит с кухни со спокойной, сытой душой. По телевизору всякая хуйня: порно, новости, порно, мелодрама, порно, музыка… А, вот, нормас. Джин оставляет канал с кей-попом, какой-то там ТОП-100 — сроду не смотрел на этих айдолов, а теперь просто выбора не остается. Почему? Да потому что заснуть Сокджину попросту не удается. Ворочается туда-сюда, никак не может устроить на огромной подушке свою капризную, как оказалось, голову, а еще ноги свисают с дивана и создают то самое ощущение, словно сейчас вылезет прикроватный монстр и цапнет за палец. — Блять, Джин, тебе уже тридцать четыре! — нечаянно вслух выкрикивает шатен и тут же накрывает рот ладошкой, прислушиваясь к шорохам. Нет, за Уля он не волнуется — тот подох до утра, а вот парочка в отдельной комнате… Но судя по тому, что в квартире продолжает царить тишина, никто не проснулся — можно выдохнуть и поджать ноги, чтобы больше так не пугаться. Джин мимолетно бросает взгляд на потрепанные часы, отмечая плюс еще десять проебаных минут без сна, и начинает злиться на себя сильнее прежнего. Что за херня? Надоело. Надо заснуть любыми способами, ведь завтра вставать ни свет, ни заря. Решено! Джин только успевает подорваться с места, спустив одну ногу на ледяной пол, как в этот момент со стороны прихожей слышится дребезжание. Три поворота ключа и щелчок — входная дверь открывается слишком резко, ударяясь о стену. Чанель не заходит — заваливается в квартиру и сползает по стеночке, чтобы расстегнуть и снять ботинки. Джин наблюдает за ним, не двигаясь, ровно до тех пор, пока Чанель не заходит в гостиную, на ходу снимая с себя куртку и форменный пиджак. — О, а ты чего не спишь? — замирая в удивлении, Чанель выглядит так, словно еще мгновение и он свалится на пол от усталости. Но, вопреки этому предположению, Пак лишь покачивается на месте и прямолинейно идет в свою комнату, не подозревая, очевидно, что она занята. Остается одно: спать хозяину на полу, но этого Сокджин, как примерный гость и вежливый повелитель дивана, допустить не может. — В твоей комнате Юнги и Тэхен. Ложись тут, — Джин, наконец, поднимается на ноги и уходит в дальний конец гостиной, открывая деревянный шкаф со всякими постельными причиндалами. По-хозяйски достает матрас, подушку и одеяло, кидая все это на пол, рядом с диваном, и еще раз вслух напоминает зависшему Паку, что диван свободен. — Ага, спасибо… — Чанель отмирает, продолжая снимать с себя рубашку, и прослеживает за каждым движением шатена: то, как заботливо он одернул покрывало, взбил подушку и разровнял одеяло — не себе, понимаете. Не. Себе. А ведь Пак даже не просил об этом… Так, ладно. Хорошо. Чанелю не хочется сейчас ничего, даже несмотря на то, что сильно колется, а посему он заканчивает раздеваться, оставаясь в трусах и не стесняясь нисколечко постороннего человека (а почему это он должен, Джин?), проходит мимо лежащего столбом Кима, чтобы убрать на кофейный столик рядом с теликом свой телефон, сережку-гвоздик, наручные часы и браслет. А Джин в это время мониторит дико, после прикрываясь одеялом, якобы он вообще не при делах, это просто голова так сама повернулась. Честно говоря, Джин совершенно не умеет притворяться непричастным, интересно даже, как он миссию-то выполнил, если сейчас не может сдержать своих эмоций. — Ты правда убрался в моей квартире? — Чанель встает прямо над душой и смотрит сверху на Джина, укутавшегося в одеяло. А сейчас ему так вообще захотелось под землю провалиться прямо вместе с матрасом, чтобы приземляться было мягче. — Просто люблю чистоту, — с некоторой гордостью заявляет Ким, переворачиваясь на противоположный от Чанеля бок. — Хм, — брюнет поджимает губы и наконец-то отходит, огибая Джина, чтобы упасть неподъемным грузом на благородно предоставленный диван. Джин же благодарит всех богов, что Чанель отреагировал нормально, не став заваливать Кима всякими сопутствующими апокалипсису вопросами, выводящими хер пойми куда… — Даже в абсолютно чужих квартирах? Ну вот, сглазил. Кажется, хозяин так просто не отстанет. — Видимо, — лежа пожимая плечами, Джин делает попытку развернуться обратно на левый бок, чтобы вежливо так намекнуть Чанелю, что он его дождался и нужно спать, но дело-то в том, что… — Так почему ты до сих пор не уснул? — внезапно предплечье обхватывают длинные пальцы — Чанель свисает с дивана, приблизившись к Сокджину, и смотрит так, что хочется себе глаза вырвать. — Не спалось! — Джин дергает рукой, в попытке освободиться, но хватку это нисколько не ослабляет — так он только делает больнее себе. — Да? А сейчас почему так резко захотел спать? — с прищуром спрашивает Пак, выедая своим прямолинейно-проникновенным взглядом насквозь. — На полу оказалось лучше! — с нажимом отвечает Ким и снова пытается вырваться, только Чанель не собирается пока что отпускать. Вот сейчас спизданет что-нибудь этакое и тогда уже, насладившись чужим смущением, можно будет отстать… — Может, тебе просто было одиноко без меня? Спизданул. Лихо, браво, заебато. Не в бровь, а в глаз, как говорится. — Ты на что намекаешь?! — выпучивая свои и без того большие глаза, Джин вызывает в Чанеле непреодолимое желание заржать во весь голос, но нельзя. И очень жаль. — Тише ты, не нервничай, — загадочно улыбаясь, Чанель убирает руку, позволяя Джину таки перевернуться. — Я просто пошутил. — Несмешно, — Ким мечтает закончить этот диалог, отвечая однообразно, но, на самом деле, ему несказанно повезло, что Чанелю хочется спать. Иначе… несдобровать Джину. — Ладно… — сладко зевая, произносит Чанель и падает головой на подушку, — споки, хен. Вот блять. Точно… Ведь Джин старше, а ведет себя, как маленький ребенок. А если быть точнее, то как подросток, переживающий период созревания. — Спокойной, — бурчит в ответ шатен, зарываясь носом в приятный запах лаванды. Докатился… До таких шариков докатился, что реально заснул от одного только осознания, что хозяин присутствует дома и что — вот он, почти что рядом. Короче, надо, сука, побыстрее валить из этого сказочного города.

###

Тэхен никогда не думал, что будет будить кого-то. Потому что обычно распинывают его, а тут целая когорта спящих, которых нужно поднять. Особенно забавно было с Джином и Улем — один не хотел признавать свое присутствие в этой квартире, отрицая, по непонятным для Тэхена причинам, каждое утверждение Чанеля, а второго поднять получилось только с пятого раза. С Юнги же получается более-менее естественно: будильник бесит своей навязчивой мелодией, повторяющейся раз за разом, и мятноволосый сам пробуждается на пару с Тэхеном. Мин ничего не говорит по поводу того, что они лежат в одной постели, практически раздетыми, потому что смысла в этом нет никакого. Так или иначе, Киму пришлось бы спать с кем-то, и почему-то Юнги кажется, что лучше с ним. Или не кажется. — Доброе утро, — с легкой улыбкой на пересохших губах встречает Тэхен разукрашенного легкими ссадинами Юнги, которому хочется сдохнуть прямо на месте. В теплой кровати — идеально, намного лучше, чем где-то в канаве или на дороге, или в ванной… — Утро добрым не бывает, — сухо отвечает Юнги, причмокивая губами и все еще ощущая горький привкус таблетки на языке. — Просто представь, что скоро окажешься в Сеуле, — Ким поднимается с кровати, влетая в хозяйские тапочки (так вот кто их спиздил) и шаркая к стулу, на котором оставил свою одежду. — Спасибо, ты умеешь успокаивать, — без сарказма отвечает Юнги, тоже пытаясь встать, но не тут-то было — перелом за ночь не срастется, как бы этого ни хотелось. — Эй! — Тэхен только-только успевает надеть футболку, как позади слышится шипение, — не делай все сам! — рыжик по-быстрому влезает в джинсы и, не застегивая замков, подбегает к Мину, чтобы ему помочь. — Ненавижу выглядеть жалко, — впрочем, Юнги принимает помощь — иначе никак — и поднимается с постели, неожиданно твердо вставая на ноги. — Я не жалею тебя, если ты к этому клонишь, — Тэхен бегло осматривает забинтованную руку и отстраняется, решая сгонять в гостиную, чтобы попросить хозяина квартиры об одежде. — Конечно… Ты ведь помогаешь, потому что я тебе якобы нравлюсь. Что? Тэхен замирает у выхода, думая, послышалось ли ему. Но, кажется, не послышалось, потому что Юнги повторяет сказанное, не меняя своей ироничной интонации. Что ж, скрывать очевидное все равно было глупой затеей. И если Юнги сейчас, усмехаясь, думает, что Тэхен молча уйдет, то он ошибается. — Не якобы. Ты правда мне нравишься, — печально улыбнувшись, отвечает Тэхен перед тем, как, наконец, покинуть комнату. Теперь неправильным кажется все. . Чанель героически провожает гостей до самого вокзала, безо всяких жалоб на тему слишком раннего времени. Насчет расследования они беседуют с Улем и обмениваются уликами, в том числе инспектору достается и заблоченный телефон, с которым разбираться будут уже в Сеуле. Юнги все утро молчит, хмуро наблюдая за Тэхеном, который также не разговорчив, но что удивительнее — это конкретно так заткнувшийся Джин. А еще он шарахается Пака, и это заметно всем, кто находится поблизости. Отличное начало дня. Прощаются друзья роскошно — ни тебе обняться нормально, ни поцеловаться в щеки — окружающие не поймут, а посему приходится пожать друг другу руки и завалить пожеланиями о здоровье. Чанель неоднократно вспоминает о Чимине и о том, как скучает по булочке, на что Юнги ему отвечает, как и всегда: — Приезжай и лапай свою булочку. Хотя нет, не совсем «как всегда». Потому что в конце Мин добавляет: — Но осторожнее. У булочки ведь теперь постоянный покупатель появился. И на том спасибо. С Чанелем всегда нужно заранее предупреждать. Хотя работает это не всегда и не со всеми… — Увидимся, — подмигивая, Чанель снова, как и при первой встрече, пожимает горячую руку, не сводя взгляда. «Не дай бог!» — хочется выкрикнуть, но Сокджин пересиливает себя. — Может быть, — кривовато улыбаясь, Джин пытается вырвать свою драгоценную ладонь из цепкой клешни. Юнги, Уль и Тэхен давно уже слиняли, первыми попрощавшись, оставив Кима совсем без защиты. И нет, Джину не тридцать четыре, и он не начальник, а сопляк какой-то, раз поддается на такие жалкие провокации. — Судьба расставит все по своим местам, — поэтично вздохнув, Чанель выпускает чужие пальцы из захвата и тут же убирает замерзшую руку в теплый карман куртки. Хочется хранить это ощущение как можно дольше, пока не выйдет срок годности. — Пока, — скорее заканчивая разговор, Джин кланяется напоследок и пулей срывается с места, не представляя даже, как комично сейчас это смотрится со стороны. Особенно, когда он якобы незаметно оглядывается на Чанеля, но быстро переводит взгляд на огромные декоративные часы. «До встречи, странный хен», — проговаривает про себя Пак, провожая взглядом отъезжающий поезд. flashback end.

###

— Алло, хен? — чуть ли не подскакивая на сидении, отвечает Чимин и оглядывается на Чонгука, который напряжен так, словно ему анальную пробку вставили. Еще бы, от ответа Юнги теперь зависит их будущее. — Да, Чимин… господи, ты как там? — Мин судорожно выдыхает в трубку, словно долгое время не мог дозвониться. На самом-то деле, пришлось крайне сильно постараться, чтобы не издать крика от сумасшедшей боли. — Со мной… все хорошо, — Чимин запинается, потому что вдруг слышит очень знакомый голос и последующее шуршание. Показалось? — Ты уже едешь домой? — Да. Приеду днем. — Хен… — сдержанно начинает Пак, не решаясь сказать прямо. Чонгук хоть и ведет машину, но мониторит каждое движение Чимина, — мне нужно твое разрешение. — Разрешение? — голос заметно дрогнул, приобретая встревоженный оттенок. Само собой Юнги напряжен, ведь он нихуя не понимает, а Чимин объяснять не торопится, покусывая нижнюю губу. Молчит около десяти секунд, раздражая уже не только брата, но и Чонгука. — Да скажи ты ему уже, — цедит Чон, кое-как сдерживая себя, чтобы не вырвать трубку и не сказать самому. И этот низкий чонов тон добавляет Чимину той самой недостающей движущей силы. — Мне нужно лететь в Японию. На четыре-пять дней, как получится. Там… отец Чонгука работает с известным в медицинских кругах человеком, который может найти для меня лечение- — И ты меня еще спрашиваешь? — перебивая, Юнги вздыхает, переваривая выпаленную в спешке информацию. — Забыл уже, с каким трудом мы бегали по врачам, чтобы хоть кто-нибудь помог? Раньше нам везде отказывали, а тут тебе карты в руки. — Но ты один останешься… — жалобно лепечет Чимин, не представляя, как будет жить в другой стране, без брата, которому иногда нужно выговориться, обнимая брата со спины. — Мне тридцать четыре года, Чимин. О чем ты вообще говоришь… Езжай немедленно, — утешающе, но в то же время строго отвечает Юнги и в который раз охает, поражаясь тому, как изменился его брат после встречи с Чонгуком. Стал более… сентиментальным? — Хен… — и снова Пак начинает, но на этот раз ловит неодобрительный взгляд Чонгука, который слышит весь их разговор. Спасибо, блять, громким динамикам и чуткому слуху. — Хватит зелень распускать, ты уже не маленький мальчик. Вот и живи, как взрослый, — говорит и ставит точку. Кажется, это был Шуга. — Вот всегда ты так, — прикрывая глаза, Чимин откидывается на спинку кресла. — Я скучал. — Я тоже, — а это уже Юнги, его мягкий, немного уставший голос ни с чем не спутаешь. — Надеюсь, вечером ты придешь домой? Хотя, если захочешь остаться с Чонгу- — Я приду! Обязательно! — Чимин резко распахивает глаза и со скрипом подскакивает с места, пугая Чонгука до усрачки. Слава богу, они стоят перед последним поворотом, иначе бы Чон точно свернул не туда. — Хорошо… тогда, до встречи. — Пока, хен, удачного пути, — сияя мягкой улыбкой, Чимин отключается, продолжая сжимать в маленькой ладошке телефон. У Пака наступает эдакая «своя атмосфера», и лезть в нее со своими тараканами Чонгук не собирается. Ему вполне достаточно разрешения Юнги, чтобы взять под контроль ситуацию с внеплановым отпуском. Тем временем Чон заезжает на территорию университета и долго ищет укромное местечко, в котором можно будет припарковать машину без лишних глаз. В итоге, выбирает задний двор рядом с преподавательским корпусом — ни души поблизости. — Я еще ни разу не был в Японии… — тихо произносит Чимин перед тем, как расщелкнуть ремень безопасности; тот поддается, как никогда, лишая Чонгука возможности романтично приблизиться к возлюбленному, но они же встречаются, не так ли? Тогда зачем находить поводы..? — Значит… — брюнет освобождает себя от ремня, бегло оглядывается по сторонам и только после этого позволяет себе приблизиться, свободной рукой обхватывая Чимина за талию, — считай это предсвадебным путешествием. С любовью всей своей жиз- — Ты че несешь? — Чимин не выдерживает, скручиваясь от смеха в объятиях Чонгука. — Такой сентиментальный момент, а ты все испортил, — в шутку, конечно, поддевает Пак своего парня и наконец-то обнимает в ответ, позволяя Чону прижать себя к спинке кресла. — Такой вот я идиот… — с грустинкой отвечает Чонгук, заботливо поглаживая хена по волосам, а у Чимина от этого, казалось бы, невинного жеста внутри все узелками скручивается… До смерти хочется поцеловать своего идиота, сминая под пальцами плотную ткань пиджака, и Пак даже успевает отстраниться, чтобы сделать это, только вот блять… — Шухер! — Чимин краем глаза замечает целую толпу подростков, идущих, очевидно, на пару (странно, что со стороны служебного корпуса, или им просто нравится по кустам лазать). И само собой, слухов розоволосому парню не нужно, ведь по яркой макушке вычислят быстро, унизят и уволят под конец, да так, что никакая крыша не поможет. Дэмн… Чимин давненько не ударялся головой обо что-то настолько смачно. Правда Чонгук может с этим поспорить, потому что тогда, в клубе, когда Чимин феерически ебнулся в обморок, черепушка его дребезжнула похлеще новогодних бубенцов. Сейчас же, соударяясь с Чонгуком лбами, Чимин готов опровергнуть себя же, потому что боль отступает быстро… и спасибо, за то, что отступает вообще. Только на спецэффекты с вымученными стонами нет времени от слова совсем, нужно ведь вести себя, как препод + препод = 2 препода, разговаривающих о какой-то неведомой гуманитариям хуйне. Отлично, конспирация прошла на ура, а вот поцелуя так и не состоялось… . Многие уже шепчутся и как-то странно поглядывают в сторону Чимина и Чонгука; они заходят вместе, иначе было бы еще палевнее, и пытаются вести себя, как можно более естественно — говорят о работе, немного о Японии, о решении проблем. Чонгук советует Паку все же появиться в корпусе и рассказать Тэен о поездке, конечно, завуалировав непосредственную причину такого резкого отпуска. К слову «болезнь» обычно не придираются, тем более, когда есть доказательства — господи, да вам стоит открыть пакову медицинскую книжку и… хотя нет, лучше не открывайте. Слишком уж много непонятных слов. — А ты куда, кстати? — немного растеряно спрашивает Чимин, когда они останавливаются на распутье: ему самому вверх по лестнице, а Чонгуку совершенно в другую сторону и даже корпус. — По делам, забей. Ммм, хорошо, и спрашивать о подробностях не обязательно (почти). Ну и ладно. Чимин пожимает плечами и молча, но с улыбкой машет маленькой ладошкой на прощание… Не обиделся, отлично. Глядя на свое чудо, Чонгук понимает, что не хочет больше прощаться со своим парнем 'так'. Ни приобнимешь, ни чмокнешь хотя бы куда-нибудь, да и руку ни пожмешь, потому что смотрится это слишком официально для парней, приехавших вместе, как друзья. Впрочем… наша парочка даже не подозревает как палится, даже просто смотря друг на друга. Потому что НЕ ГЛЯДЯТ ТАК на «приятелей-друзей-родственников». И сейчас, когда, казалось бы, ничего нельзя сделать, Чонгуку хочется сдать себя с потрохами: подойти и обнять этот мягкий комочек, целуя в макушку, а еще объявить всему универу о том, что Пак Чимин — навечно занят. Но… нельзя. Да, это бесит и заставляет чувствовать себя трусом, но как бы то ни было — главное не разрушить все то, что Чон выстроил, своими же руками. Поэтому вместо жарких прощаний получается скромное: — До встречи, — и широкая улыбка Чонгука в ответ на попытку Чимина сделать эгье. Снова провал, но Чону все равно нравятся его жалкие попытки. Резко разворачиваясь к лестнице, Пак успевает не залипнуть на широкой спине брюнета, иначе бы их конспирация превратилась в полное ее отсутствие.

Приписочка к перечню апокалиптических изменений в организме Чимина: у булочки, оказывается, бзик на красивые мужские тела. Особенно на руки, спину и шею (и еще кое-что). А посему — Чонгук для него ходячий, блять, возбмутитель.

Появление Чимина в преподавательской вызвало мини фурорчик. У женской половины приключился сильный краш, но перед начальством они сдерживали себя, как только могли. Тэен, однако, отреагировала абсолютно нормально, да и то, потому что призналась Чимину, что немного «того» — по девочкам. Иначе, как бы она ПРОСТО дружила с Чонгуком? Да не выдержала бы. Теперь Паку можно списать Тэен со счетов, потому что ревность совсем чуть-чуть, но была. Поболтав с девушкой около семи минут (важно отслеживать время, когда у тебя его мало) и в ходе этого рассказав ей о том, что должен уехать с Чонгуком в Японию, парень был приятно удивлен итогом, по которому его не осудили, а даже в путь благословили и пообещали помочь, если вдруг Чимину придут какие-то документы. Вот черт, Тэен и вправду прекрасная женщина. За оставшееся время Чимин наконец-то обживает свое рабочее место, правда, нетщательно, потому что уже на курсы бежать надо, иначе ироды проклятые позанимают все места. Поэтому, попрощавшись с Тэ, парень сначала летящей походкой дефилирует мимо своих коллег, а когда попадает в коридор, то до красоты никакого дела не остается — Чимин несется по коридорам и лестницам, сжимая в руке драгоценный портфель, которому уже пора на мусорку. Серьезно, в сравнении с внешним видом Пака, его рюкзак смотрится, как… хм, мешок из-под картошки? Пожалуй, да. Но это еще цветочки. Когда Чимин долетает до двести первой за минуту до звонка, то прямо у двери попадает в бабский эпицентр. Стеснение вмиг накатывает такое, что хочется назад, в преподавательскую, к женщинам-преподам, потому что те хотя бы вести себя умеют подобающе… Поведение девушек-первокурсниц не поддается описанию: помимо пошлых, несдержанных словечек в адрес Пака (мать его, преподавателя), в ход шли и шаловливые руки. Чимин, конечно, знает, что такое толпа и толкучка, но с домогательствами в очереди ему пришлось столкнуться впервые. Изменил, называется, образ. Количество «нечаянных» столкновений о его задницу превысило количество столкновений автомобилей на дорогах по всему, блять, Сеулу. Кто-то даже умудрился прямо-таки цапнуть за ягодицу, задержав руку на несколько секунд, и Чимину нахуй захотелось с вертухи в жбан прописать, но нельзя, к сожалению. Да что там, Паку не стоит даже бунт на корабле поднимать, потому что вокруг него сейчас и так слишком много всего крутится подозрительного, а так… нейтралитет/игнор — это лучшая из сторон. Кое-как добравшись до рядов, Чимин прорывается к первым, аккуратно разгребая толпу, и занимает самое крайнее местечко только потому, что там с одной стороны стена. А значит, минус одна девушка и минус сто к нервозности Чонгука. Садясь и раскладывая нужные вещи, Чимину удается на минутку другую поразмышлять о внезапно увеличившейся популярности, о которой парень никогда не мечтал, но вместе с тем желал внимания девушек, как и любой другой натурал, но как-то вот не нравится ему все это. Даже больше того — Чимин не вынесет столького внимания и вот таких вот инцидентов в толпе, и если во всем этом виноваты розовые волосы и красивые рубашки, то другого выбора, как превратиться обратно в серую мышь, не остается. Бояться нечего… ведь Чонгук полюбил его таким, какой он есть, не за внешний вид, и студенты, если они действительно стремятся к науке, не отвергнут Чимина, потому как преподавать он умеет и еще как. Это его некая врожденная черта. Чудо — это когда с другого края рядом с тобой садится парень. Чимин еще никогда не чувствовал себя настолько защищенным, как сейчас, окруженный обществом интеллигентной стены и того самого задрота, с которым Пак сидел по соседству на первом дне курсов. И снова очкарик читает неотрывно какую-то манхву, не обращая внимания на своего розоволосого соседа — идеально просто. За несколько секунд до появления, непосредственно, Чонгука, Чимин четко улавливает у себя за спиной такие реплики, как «ня, зефирка», «розовые волосы, фу», «зачетная задница», «да ну, он же жирный» и, наконец, «они с чонгуком близкие друзья, я видела, как…». Договорить девушке не дает ее же подруга, вскакивающая с места, чтобы поздороваться с всея секс-символом универа, образ которого сегодня разве что не кричит об охуенности. Зато орут двести с хером женщин громкое: «Доброе утро, Чон-сонсенним» — и Чимин понимает, что нужно тоже встать и поклониться. — Всем доброго утра, — с широкой улыбкой отвечает Чонгук, быстро проскальзывая взглядом по аудитории. В голове подводятся итоги разведки: «Чимин у стены, Наен вообще на другом ряду — заебись. Можно будет косо поглядывать на булочку, имитируя просмотр видов за окном». Перфект. В самом начале пары Чонгук просит включить проектор и выводит на него сводную таблицу с результатами модуля. Как и ожидалось, пятерок мало, но больше всего цепляет глаз тринадцатая, счастливая, вопреки всему, строчка, с именем Пак Чимин и результатом в сто процентов. Десять из десяти. Конечно, многие теперь в этой аудитории знают о розоволосом преподавателе и практически не удивлены его результату — да, да, девочки, вас прекрасно слышно, хоть вы и пытаетесь шептаться за спиной Чимина. — Как я и обещал, те, кто получил пятерку, будут занесены в список «автоматчиков». Но не расслабляйтесь, я буду за вами следить, — немного с усмешкой произносит Чонгук и цепляет взглядом девушек, которые тут же тают и прикрывают ладошкой рот, дабы не показывать широченной улыбки. Натурал бы сказал, что это пиздец как мило, но не для Чона, у которого ноги подкашиваются от одного только вида Чимина: яркие лучи солнца со стороны окна освещают его лицо, бликами лениво скользя по идеально ровной коже; рубашка искрится переливами перламутра, выделяя на этом фоне сочные алые губы и глубокие шоколадные глаза; парень улыбается легко, лишь уголками губ, когда их взгляды пересекаются и задерживаются на несколько бесконечных секунд… — Кгм, что ж… — с трудом отвернувшись от Чимина, Чонгук отходит к доске и берет мел в руку. — Наша тема сегодня: «Дифракция рентгеновских лучей в кристалле», — пишет аккуратно и ровно, но все равно чувствует дрожь, накатывающую волнами, стоит только вспомнить о том, как блистал Пак в лучах утреннего солнца. «Мой…» — произносит про себя и улыбается украдкой, пока все увлечены рассматриванием филейной части сонсеннима. Собравшись, как истинный профессионал, Чонгук проводит лекцию без сучка и задоринки, правда, в сторону Чимина не смотрит абсолютно, чтобы не сбиваться. Нарочно избегает, и Паку это настолько заметно, что он в полной тишине усмехается, привлекая к себе внимание рядом сидящих. Забавно, Чонгук… очень, блять, трогательно. — Ах, да, — в конце пары, когда все начинают собираться, Чонгук вспоминает о том, что хотел рассказать всем о… — В этот четверг меня не будет, ровно как и всю неделю, но не радуйтесь, у вас будет замена, — загадочно улыбнувшись, Чонгук заканчивает свою речь и жестом показывает, что теперь пара уж точно окончена. После услышанной новости девушки тут же начинают перешептываться и делать, видимо, кое-какие выводы — мало ли какие у них там теории — впрочем, Чонгук свое дело сделал, обо всем сказал, теперь осталось только сходить к мачехе и подписать официальное подтверждение. Собирая документы в кожаную сумку-папку и думая о том, как объясниться за Чимина, Чон пропускает тот момент, когда в аудитории никого не остается. В смысле никого вообще. Чимина тоже нет. Абсолютно пустая аудитория. И почему Чонгуку вдруг так сдавило грудную клетку? Немного грустно, наверное… когда 'он' тебя не поджидает, чтобы съязвить или подарить комплимент. Может, обиделся? Ведь Чонгук даже взглянуть не мог в его сторону, с кажущимся безразличием отворачиваясь. В любом случае, к чему эти гадания, когда можно позвонить, не правда ли? И Чонгук, заканчивая затянувшиеся сборы, достает телефон, быстро находя нужный контакт — «Минни ♡». Не торопясь на лестнице, брюнет аккуратно спускается и слушает… гудки. Слишком, блять, долгие, Чонгуку они вообще кажутся бесконечными и жутко надоедливыми, а посему он нервно сбрасывает, когда включается автоответчик. Но не проходит и десяти секунд после, как Чону перезванивают, и это не кто иной, как Чимин. — Да. Ты где? Почему ушел? Обиделся? — сходу заваливая Пака вопросами, Чонгук прислоняется спиной к стене рядом с двести первой аудиторией. — Блин, прости… мне Тэен смс-ку написала, что две мои пары перенесли в научно-исследовательский, — бегло объясняет парень и, судя по одышке, Чимину сейчас не до разговоров. Ведь научно-исследовательский корпус находится через две улицы от центрального, а у Пака есть всего-то двадцать минут. — Вот ведь… — цокает Гук, отсчитывая время на наручных часах, — тогда, как закончишь, позвони. Я подъеду и довезу до дома. — Нет, — резко отвечает Чимин, ставя Чонгука в тупик. — Я сам доеду. Не нужно из-за меня обед пропускать. Тем более, что с тобой Енджэ хотел встретиться. — Енджэ? — переставая хмуриться, Чонгук теперь больше удивлен, чем зол. — Зачем? — Не знаю. Написал мне смс-ку на курсах и предупредил, что если не горит, то он не обидится… — Да не, я приду, — вздыхая, отвечает Чон, добавляя в конце язвительное, — тогда уж. — Хэй… ты только не обижайся, ладно? — Я не обижаюсь, — Чонгук закатывает глаза, но все равно усмехается, потому что Чимин за него волнуется, и это греет душу. — Просто все слишком резко. — Агась, сам в шоке… ладно, я побежал. Напиши мне вечером, — торопливо договаривает Пак и делает глубокий вдох, перед тем, как что-то застегнуть. Скорее всего, свой драный портфель с износившейся молнией. — Само собой. До встречи, кексик. — Кьяк, — кажется, Чимин неосознанно сделал что-то милое, забыв, что, блять, вообще-то, разговаривает по телефону… Дурачина. Так или иначе, но этого хватило, чтобы Чонгук мечтательно прикрыл глаза и улыбнулся так широко, по-детски даже, что мимо проходящие девушки провизжали и залились краской. «Это я не вам, ага. Размечтались».

###

После звонка Чонгуку казалось, что он будет каждые пять минут вздыхать по Чимину, но, видимо, все не настолько сопливо, потому что работа и универ засасывает парня с концами. Зато с планами все идет как по маслу: мачеха получает разрешение у ректора и подписывается за него в документе, имея на это право, причем, что удивительно, она совершенно спокойно выписывает отпускные Чимину, даже не дослушав сына. Скорее всего, ей уже звонил отец. В итоге — дело в шляпе, осталось только билеты купить на завтрашнее утро. Позже Чонгук проводит пары и встречается в перерыве с Енджэ, который, как и ожидалось, просит прощения за свое разнузданное поведение. Чон, в принципе, зла на него не держит и все еще согласен найти Чхве достойную партию. А Енджэ большего и не нужно. Обед пролетает мгновенно, и, попрощавшись со своей неудачной бывшей любовью, Чонгук несется к химикам, а потом обратно к физикам, а потом к Ронни, потому что у него возникли кое-какие трудности… в общем, не день, а погоня какая-то. И за это время Чону удается подумать о Чимине лишь несколько раз, с щемящим сердцем, потому что… скучает уже. Дико. Зато завтра их ждет поездка в Японию, которая изменит жизнь не только Чимину, но и Чонгуку тоже.

###

Чимин весь в уборке, стирке и готовке, за которую браться не хотелось, но пришлось хотя бы что-то наварганить, чтобы накормить своего любимого брата. В итоге, подозрительная лапша с немного резиновым мясом и апельсиновый пирог «номер два» — это максимум паковых сил и возможностей, да и дело не во вкусе же, а в любви, вложенной в блюдо. Ровно в три дня, когда Юнги по телефону сообщает, что прибздился в Сеул, Чимин в полной готовности отвечает, что «дом, любимый дом» готов к принятию в свои объятия уставшего Мин Юнги. И для все еще мятноволосого — это лучшая новость эвер. . Довезти Юнги до дома вызываются все хором. Но выигрывает Джин, потому что если на пороге появится Тэхен или Уль — это пиздец, куча объяснений, как, почему, за что… А если Джин, то можно сослаться на неудачную пьянку с начальником, в ходе которой он сломал себе руку и перекрасился в мятный. Отличная легенда, а главное — не банальная, ага. Впрочем, других вариантов не остается. Перед отъездом, Тэхен отводит Юнги в сторону, а если точнее, то за угол, вызывая у Джина и Уля явное недоумение. Но лезть ни тот, ни другой не собираются, только лишь переглядываются и занимают друг друга разговором об успешной операции в Тэгу. Ветрено и как-то не так. Юнги, если честно, уже заранее не хочет этого разговора, но молчание — худший вариант, когда ничего не понятно. — Я хотел сказать… — Тэхен чересчур сильно смущается для того, кто первый схватил за руку и утащил за угол, чтобы поговорить, — я действительно приехал в Тэгу ради тебя… Искренне. Вроде бы… Но Мину не удается позабыть тайком услышанную в поезде новость. Уль, со слов Хона-младшего, рассказывал про Хосока и про бесконечную заботу рыжеволосого парня. — Тэхен, — строго прерывает Юнги, глядя в необычного цвета глаза — древесно-зеленоватые, — давай-ка проясним. Ты гонишься спасать Чон Хосока, любовно ухаживаешь за ним в больнице, а потом, как ты говоришь, приезжаешь в Тэгу, чтобы вытащить мою задницу. Скажи мне, может, я не понимаю, но ты за двумя зайцами, что ли, хочешь успеть? — Юнги смотрит, не моргая, уничтожая этим своим проникновенным взглядом всю кимову неловкость. Вот так всегда у Тэхена — сначала ляпнет хуебесию, а потом накроется скромностью. — Нет, — уверенно отвечает рыжик, чем ставит Мина в такой дичайший ступор, что пальцы невольно тянутся к любимым сигаретам, но застревают на полпути, сжимаясь в кулак. Неожиданно в сердце — Юнги расплывается в улыбке, но настолько она ядовитая, что хочется сделать несколько шагов назад и сорваться с обрыва. — Тогда, — и от этого холодного тона все внутри скручивается, — скажи сейчас, окончательно, кто тебе нужен, я или он? — Юнги не верит своим ушам, но… он реально говорит это, автоматически причисляя себя к лишнему углу в их любовном треугольнике. — Даю тебе десять секунд. Десять. Вот черт… десять секунд — это мгновение, а за мгновения не должна решаться судьба. Но Шуга требует безотлагательно и все еще прожигает взглядом. Восемь. Семь. Шесть. Тэхен открывает и закрывает рот, что-то шепчет, шевеля губами, но понять невозможно. Взгляд его бегло скользит по бледному лицу, без возможности зацепиться за какую бы ни было взаимность. Пять. Четыре. Шуга все сильнее хмурится и не стесняется схватить здоровой рукой рыжика за воротник джинсовки, совсем легко встряхнув. Но Тэхен все еще молчит и только сильнее опускает голову, закрывая отросшей челкой лицо. Три. Два. Один. «Вот черт…». Ноль. — Все понятно… Пока. Юнги теряет любое даже подобие улыбки и отступает, поворачиваясь к Тэхену спиной. Он уходит, оставляя парня ни с чем, не оборачивается даже тогда, когда слышит жалобное «Юнги» вслед. А у Тэхена даже слез нет, глаза сухие, застывшие с отражением мятноволосого парня, медленно удаляющегося в перспективу. Внутри пусто. Бежать за ним бесполезно — не догонишь. Но если уйдет, то насовсем…

На губах жжется «Ты… ты… ты-ты-ты!», но в голове все еще черным-черно.

###

«Пока…». Юнги не проронил ни слова за все то время, пока они с Джином ехали в такси. И нет, не потому, что зол — то было предсказуемо, и тем более не потому, что расстроен — надоело уже, честное слово, раздавать себя кому ни попадя, — Мин молчит, потому что тупо нечего сказать. Внутри пусто. Губы обжигает мятой, коагулирует мелкие ранки на изнанке, грехами испещренные за тысячи бездумных поцелуев в открытый космос. В никуда. Да просто так. Ведь сами губы, по сути, ничего не значат, получается, поцелуи тоже, а что до сердца, так оно систематически лжет, сбиваясь с положенного ритма в неположенное время. Юнги не прокручивает в голове печальные кадры прощания, не пытается зацепиться за истину в дрожащих костистых пальцах и пушистых ресницах, тенью касающихся щек — ему все равно, честно. Все равно. Потому что ничего в корне не изменилось. Джин ведет себя странно, чересчур часто вздыхая, и Юнги уже начинает подозревать, в чем тут дело. Однако не его это забота, спрашивать, как так получилось, а потом лениво объяснять, что конца света не случится, если просто взять и попробовать. Юнги действует так во всем. Со всеми, кроме… — Мне остаться? — единственное, что спрашивает Джин у подчиненного, придерживая его далеко не легкую, оказывается, тушку за талию. — Нет. Не хочу, чтобы Чимин подумал, что я совсем калека… Окей. Не вопрос. Сокджин оставляет Мина в коридоре, помогая с дорожной сумкой; ну как, помогает — просто кидает ее к нужной двери, а там уже Чимин пусть разбирается. Брату ведь нельзя теперь тяжелое таскать. — Файтин… — напоследок желает шеф, сжав пальцы в кулак, и трясет им до тех пор, пока двери лифта не закрываются. И, знаете, это, блять, самое искреннее, а главное, лаконичное пожелание за этот год. Спасибо, хен. Юнги недолго топчется около входа, начисто затирая ботинки о красный махровый коврик, и только спустя несколько минут решается нажать на звонок. Мин слышит отчетливое копошение внутри и какие-то писки, означающие, вероятно, дикую радость от подошедшего к концу ожидания. Наконец-то, да, боже… Всего несколько дней, а уже руки трясутся от скучашек — вот сейчас Чимин как откроет дверь, как обнимет хена со всей силы… — Хе…н, — сглатывает, разрывая слово надвое — то, что было наполнено счастьем, и смазанное окончание, сотканное из конкретного недоумения. — Ахуеть- — И тебе пламенное привет, — Юнги выпинывает свою сумку с порога, чтобы наконец-то пройти дальше и той рукой, что жива-здорова, приобнять ошалевшего брата. — Смотрю, не один я образ сменил. — Хен? — на этот раз не запинаясь, произносит Пак, зная, во-первых, о том, что с мятным цветом связано, а во-вторых, интуитивно чувствуя неладное. — Что, мать твою, стряслось?! Долго Чимин не выдерживает, и вот оно влияние Чонгука — мелкий уже за полпинка не только заводится, но и нюни распускает… — Ну-ну, Пакчим, — Юнги улыбается мягко, проводит пальцами по ровно выкрашенным волосам, — не бойся ты так. Сейчас я все объясню. И, конечно, игнорируя сонливость, голод, дискомфорт и прочие факторы, Юнги принимается основательно лгать: рассказывает про пьянку у Чанеля на хате (что, кстати, чистая правда), и про то, что плечо он неудачно вывихнул, когда соревновался с Чаном в армрестлинге. А еще… волосы ему действительно захотелось покрасить, чтобы посмотреть на себя прошлого в настоящем. Отговорки тупые, но на Чимине отчего-то вечно срабатывают. И вот уже спустя двадцать минут волнение у мелкого спадает на нет, впрочем, оставляя, как след, маленькую пометочку: «Не говорить брату о том, что с каждым днем он все хуже и хуже врет». Ей богу, так бы и сказал, что задание — не его ушей дело, Чимин ведь давно уже не маленький, а теперь и вовсе взрослый, потому что с Чонгуком рядышком хочется быть отчасти хеном. — Понятно… — все, что удается Паку выдавить в окончании диалога. Заострять внимание на деталях Чимину не хотелось совершенно, дабы не узнать чего лишнего — не горело, знаете, волноваться о ком-то за хуеву кучу километров. А там, черт его знает… но есть вероятность, что лечение затянется. — Я справлюсь, не волнуйся, — читая волнение во взгляде погрустневшего брата, Юнги притягивает его к себе, утешающе поглаживая по спине. — Возьму больничный, схожу к хирургу, займусь работой на дому. — И звони мне. Каждый день. А лучше заходи в скайп, — бубнит Пак, устраивая подбородок на плече брата — удобно все-таки, когда вы одного роста. — Чимин… тебе двадцать четыре года. Нельзя всю жизнь вести себя, как четырнадцатилетний. Со мной ничего не случится. Но я буду звонить, потому что твое лечение меня беспокоит. Чимин молча соглашается, кивая головой, потому что все понимает, но ничего не может поделать со своей приевшейся потребностью знать, все ли хорошо у брата. Ведь кроме него у Пака в детстве никого не осталось. А сейчас… — Я доверяю Чонгуку… — немного неожиданно для Мина отвечает Чимин, и вот оно — еще один показатель чонового влияния — мелкий стал не только чувствительней, но и уверенней. — Правильно. Он делает невозможные вещи ради тебя. И правда… Насколько же надо влюбиться, чтобы- — Эм… Юнги? Очень громкое и истошное бурчание разрывает цепочку мыслей. Юнги неловко отходит назад и проводит левой рукой по своему животу, говоря ему успокоиться. Ну что за умилительная картина? — О, точно, садись за стол быстрее! — Чимин вспоминает о том, что должен был покормить брата, и обходит старшего, направляясь к плите, на которой были выставлены кулинарные шедевры. — Погоди… ты ужин приготовил?! — с недоумением спрашивает Мин, не веря своим глазам. — Мне сразу скорую вызывать или потом успею? — О-очень смешно, — Чимин цокает языком, продолжая накладывать всего понемногу в разные тарелки. — Я за Чонгуком просто наблюдал и кое-что запомнил. — Например, какая охуенная у него задница, да? — Нет! — возмущенно вылупляя глаза, Чимин поворачивается к брату, держа в руке большую деревянную лопаточку. — Да и не на что там смотреть… — Значит, он готовил в одежде? — задумчиво поглаживая подбородок, Мин вспоминает о том факте, что Чонгук любит ходить по квартире голым. И, между прочим, Чон по своей инициативе об этом упомянул, так что Юнги не виноват. — Хен! Что за вопросы такие? Конечно, мы были одеты… — Мы? А потом..? Вот блять! Мин Юнги! Кажется, в этой квартире главный провокатор он, а не Чимин. — Ешь уже! — ставя перед старшим последнюю тарелку, Пак отворачивается, продолжая смущенно копаться в подгоревшем пироге. Попробовать-то его хочется, а вот кусок подходящий найти… та еще задачка. А Юнги в это время оценивающе прищуривается, читая Чимина, как открытую книгу, и понимая, что за самим Чонгуком этот парень следил больше, чем за приготовлением, потому что первое блюдо, которое Мин пробует, оказывается жуть каким пересоленным и горьким. — Кхэм… — с горем пополам проглатывая ядовитый кусочек, Юнги поднимает взгляд на Чимина, что садится напротив с кривым-косым кусочком пирога в тарелке. — Ты влюбился, что ли? У Пака глаза расширились до размера арми-бомбочек, а сердце предательски трепыхнулось, так, что слышно было даже Юнги. Впрочем, про то, что у Чимина щеки покраснели, говорить не будем — все равно отмазываться будет, что это от готовки рядом с плитой. — Не вкусно..? — замечая перекошенное выражение лица у Юнги, других догадок построить не получается. — Пересолил. — Я же говорю, влюб- — Да нет же! — с куском пирога во рту выкрикивает Чимин и крошками нечаянно плюется в брата. — Не кричи ты так! Только больше себя палишь, — смахивая с лица мелкие кусочки пирога, Мин усмехается, принимая реакцию брата, как негласное подтверждение своего утверждения. — Мы… — неосознанно вырывается у Пака, но пресекается тут же, потому что рассказывать брату о таком стыдно, пиздец как стыдно. — Вы, вы… — иронично отвечает Юнги, принимаясь за следующее блюдо, которое, слава богу, оказывается съедобным. И давить наводящими вопросами Мин больше не собирается, потому что все уже понял: кто-то, скорее Чонгук, признался ему в любви (реакция на слово влюбился), а потом они сделали что-то очень интимное. Все ж ведь ясно, как белый день, прямо вот на лбу у Чимина написано. Как только сошла неловкость, диалоги вернулись, но на этот раз Паку было интересно узнать про Чанеля и про Тэгу. Конечно, первым делом, Мин обосрал город, изменившийся до неузнаваемости, и только после высказанного негатива залился на добрый часок разговорами про Чанеля. Вот что-что, а про этого мужчину можно было говорить бесконечно долгое время, и Юнги бы вещал и вещал, только вот спустя час Чимин вдруг начал чувствовать легкую сонливость. В ответ на «Выпил ли ты таблетки?» мелкий помотал головой, на что Юнги отреагировал хмурым взглядом. Ничего не сказал. Просто молча дошел вместе с братом до их комнаты, к сожалению, не имея возможности придерживать, и в спешке сдернул с кровати декоративный расписной плед, за которым все уже заранее было расстелено. — Ложись. Сегодня будем спать вместе, — Юнги смотрит на качающегося под приступом брата, который еще чуть-чуть и упадет на пол без сил. — Чонгук… — тихо произносит Чимин, плюхаясь на кровать, — он к семи приедет за мной… — В восемь рейс, я помню. А теперь успокойся и ляг нормально, — Юнги касается пальцами чужого бедра, призывая забраться на кровать полностью. Ведь Мин вообще-то ранен и не сможет лихо поместить тяжелого брата в удобное положение. Чимин просьбу выполняет, но не сразу, перед этим заставив Мина включить ебаный будильник, и только после этого принцесса успокоилась, ложась на свою половину. Дрожь усилилась, пот уже лил градом, а Чимин все старался держаться в сознании, ради, даже, интереса. Но не успел медлительный из-за обстоятельств Юнги раздеться, как младшенький уже вырубился, склоняя голову к плечу. Приехали. А кто забытый всеми чемодан собирать будет? Юнги вряд ли сможет, а Чимин теперь хуй знает когда проснется, и дай бог, как говорится, распинать его вовремя… чтобы успеть до приезда Чонгука… чтобы успеть… Мин Юнги, ты ебаный гений! Хватая с прикроватной тумбочки свой любимый виндофон, мятноволосый выбирает с недавних пор забитый в «быстрые вызовы» контакт и незамедлительно тыкает на иконку звонка, прислушиваясь к пока еще тишине, а после к гудкам. — Хен? — Привет, Чонгук. Подсобишь? Проблема решена.