good morning fuck.

«Quand les portes sont closes, Pourquoi se retourner? Entre les épines et les roses On s’aime comme on s’oppose. Faut-Il se pardonner?».

Авторский перевод с франц.:

«Когда двери закрыты, Зачем возвращаться? Между шипами и розами Мы любим, сопротивляясь. Должны ли мы простить друг друга?».

###

Flashback. Запах дезраствора выедает слизистую, жжется в носу, горечью сглатываясь с каждым склизким комком. Тэхен застывает у регистрационного окна, напрочь забывая, о чем нужно попросить улыбчивую женщину за компьютером. Между лопаток болезненно тянет, отдается левее и ниже, до самого края, а затем простреливает, стоит ему произнести его имя. «Господин Чон Хосок очнулся сегодня утром и сейчас должен проходить процедуры». Это сумасшествие, иначе не назовешь нежданные слезы, затертые чуть ли не до дыр щеки: Тэхен успел проплакаться в мужском туалете, тихо-тихо, обтирая лицо туалетной бумагой, умываясь ледяной водой после. Его кожа раскраснелась и ужасно саднит, но то, как он сейчас выглядит — не важно, главное, что всю ту боль, которую он бы мог свалить на Хосока, парень оставил в себе. В очередной раз. Зная наперед, что выкашляет, выплачет, так или иначе, избавится ото всего этого; а Хосок — не избавится, таков он. Путь до палаты кажется бесконечным от осознания того, что он очнулся, но, вероятно, не ждет. Не надеется больше ни на что. Врачи скажут, что он сломлен. Что требуется психологическая помощь, поддержка и вся та ересь, которая отодвинет рамки — в том-то и дело, что только отодвинет, — рано или поздно он захочет нанести себе вред. Своему телу. Потому что души нет и не было. Он находится в шестьдесят пятой палате, на втором этаже, при отделении хирургии. Тэхен не идет — плывет сродни приведению, не понимая, зачем и почему он снова здесь, готовый помочь и принять все. Впервые у него в мыслях нет Юнги — для него попросту не осталось места, а вымазывать светлое существо в черноте — это последнее, что Тэхену хочется. Если так получится, что Киму не удастся убежать от прошлого, с любимым прокурором придется конкретно так попрощаться. Выбежавшая медсестра узнает постоянного и единственного посетителя, говорит Тэхену, что Хосок вернется с процедур через несколько минут и разрешает подождать в палате. Ким еле-еле кивает головой, заторможено соглашаясь, и затекает внутрь пропахшего спиртом и бинтами помещения, натыкаясь тут же на нейтральный взгляд Хона-младшего. Они здороваются молча, кивками, и не успевает Тэхен присесть на табуретку рядом с кроватью Хосока и спросить Сонмина о том, как там продвигается дело, как детективу поступает звонок прямиком с полицейского участка. Хон не выходит из палаты, ведь Тэхен тоже в одной лодке с ними, так что нет никакого смысла скрывать от парня правду. Хотя… Лучше бы Тэхен не знал обо всем этом… Хосок застывает на входе. Он все прекрасно слышал и, видя сейчас, как Тэхен смотрит на него, с какой жалостью и тяжестью вздыхает, наверняка волнуясь ЗА НЕГО, Чон не выдерживает. В полной тишине доходит до кровати, облокачивая на нее свои костыли, ложится с трудом, не без помощи все того же Тэхена, и первым же делом начинает говорить о том, как проебался сам и как могут проебаться те двое прокуроров, если им не помочь. У Хона, не преувеличивая, шок на все ебало, потому что Хосок рассказывает о том, что Чжао Тай наверняка теперь охотится на своего нерадивого, глупого сына, потому как его легкомысленность и отсутствие алиби представляет реальную угрозу для отца. Чону не было известно, что есть еще и клуб в Тэгу, но он утверждает, что со стопроцентной вероятностью малыш будет там (добавил в конце, что теперь знает, куда ездил Лиен с этим придурком). И если туда заявится небезызвестный Мин Юнги вместе со своим еще более известным начальником, сынок об этом разузнает на раз плюнуть — план не провальный, но рискованный, когда не знаешь, что действительно тебя ждет. Тэхен не может и слова выронить. Согнувшись в три погибели он серьезно обдумывает сказанное Хосоком, но на самом-то деле просто пиздец как взволнован и боится за Юнги. За его начальника. Но и за Хосока тоже. И какого хуя он стал гребаным спасителем для всех?! Хон первым понимает в чем дело. То, почему Хосок говорит об этом сейчас и каким образом — без присутствия органов правопорядка. Он собирается провести это более-менее тайно, как и начинал с самого начала. Потому что здесь, в Сеуле, Чжао Тая уже отпустили, продержав один день, больше не имея права, без доказательств, допрашивать его. А это значит, что сейчас не время орать на всю ивановскую, что нужно ехать туда-то, искать того-то и спасать тех-то. Иначе и здесь, в Сеуле, крышка тем, кто слишком громкий, и там, в Тэгу, пиздец конкретный отпрыску — единственному, кто может стать легкодоступной зацепкой. — И что ты предлагаешь? — хмуро спрашивает Сонмин, хотя на подсознательном уровне уже знает ответ на этот вопрос. Только нужно, чтобы Тэхен тоже услышал. — Тэ… — неожиданно мягко начинает Хосок и касается тонкими, почти иссохшими пальцами горячей ладони. Киму приходится оторваться от созерцания своих ног и обратить внимание на Чона. — Поехать должен ты. Что? Это шутка? — П-почему? — глаза у рыжика стремительно округляются и тут же наливаются слезами. Вот блять, он не хочет оставлять Хосока, но Юнги без него… — Потому что ты замешан. Если бы я мог ходить — поехал бы сам. Мы и так уже по уши в дерьме, да и… согласись, Тэхен, — Хосок убирает руку, засовывая ее под одеяло, — ты неравнодушен к тому прокурору, а это стимул. Вот черт. Тэхен. Насколько нужно быть наивным, чтобы не замечать очевидного — Хосок уже все понял, еще с того самого вечера. Сколько уже можно повторять, что слова — ничего не значат, а вот глаза… во взгляде невозможно скрыть правду. — Хосок… послушай… — Не начинай… прошу. Давай не будем, — чуть ли не рычит брюнет, своим укоризненным взглядом срезая с Тэхена прилипшую к коже чернь. Понемногу, правда, но… — А если я не могу тебя оставить? Ты же загнешься без поддержки! Посмотри на себя… — Тэхен тянет руки к осунувшемся лицу, но их быстро перехватывают и отталкивают от себя. — Это ты посмотри на себя! Ты помешался. Это — не любовь, — Хосок не выдерживает. Ему уже надоело повторять по сто пятьдесят раз одно и то же. — Ты понимаешь, что именно с тобой я и загнусь? Потому что хочется тянуться к этой твоей иллюзии, называемой любовью, но у меня пока еще есть голова на плечах… И я не собираюсь тебя более пачкать. У Тэхена пальцы трясутся так, что приходится их сжать в кулаки и зажать между бедрами. Каждое чоново слово, как болезненный укол острой спицей под кожу, в мясо — слава богу, на этот раз Хосок не ковыряется во внутренностях, только поддевая черный налет. — Ты так сильно ненавидишь меня? — грязно-рыжая челка снова закрывает лицо. Тэхен не хочет, чтобы он видел его выступающие слезы, потому что снова разозлится и ковырнет так, что будет нестерпимо больно. Тогда уже никакая больница не поможет. — Нет… — архинеожиданно для Тэхена отвечает Хосок, ни секунды не размышляя. И это — абсолютная правда, от которой Тэхена коробит. — И снова ошибка, Кимтэ. Ты мне дорог, но от твоей нездоровой любви я задыхаюсь. Хосок обещал себе не повторяться. Не повторять Тэхену. Но сейчас он не может бросить его вот так, как тогда, в клубе — в тот вечер было очень и очень плохо от осознания здоровой, в отличие от Тэхена, привязанности к этому рыжеволосому парню с яркой улыбкой. С ним у Хосока было до кучи всякого негатива, но сколько бы они ни срались, сколько бы Чон ни пытался возненавидеть — он не мог вычеркнуть Тэхена из себя. Эта сильная связь мучила и мучает по сей день, словно им суждено было встретиться, но не при тех обстоятельствах и не теми людьми. Хосоку кажется, что они бы стали отличными друзьями. Совершенно серьезно кажется. Но если все-таки не станут — придется идти на крайние меры. — Друзья… — Тэхен вспоминает слова Хосока в тот самый роковой для Кима день, и теперь ему хотя бы немножко становится понятно, почему Чона так воротит от его чувств. Возможно, раньше до рыжика не доходило, потому что слишком много черни было внутри, отвергающей правду… — Именно, — впервые поймав с Тэхеном правильную связь, Хосок ощущает себя свободнее и легче. Так вот, как должно было быть с самого начала? — Кгм, — раздается со стороны Хона, про которого парни забыли, — не хочу вас прерывать, но дело не терпит отлагательств. Тем более, Тэхена одного отпускать нельзя. Парни немногозначно переглядываются. Тогда-то Хосок замечает сухие щеки, на которые так и не выпали каплями слезы. Поначалу они застыли дрожащей пленкой, а затем насовсем высохли, оставаясь неразделенным потоком внутри — пусть оставит их для того прокурора… — И какие идеи? — отмахиваясь от произошедшей недоссоры, Хосок тянется за литровой бутылкой воды и отпивает сразу чуть ли не половину. — Идей нет, зато в мыслях появляется один единственный человек, с которым не страшно даже в жерло вулкана лезть. И пока еще ни Хосок, ни Тэхен не знают, что Уль действительно давно хотел поехать в Тэгу и что за ним, как за каменной стеной. Сонмин договаривается обо всем будучи вне палаты, в то время как там разворачивается небывалых поворотов разговор. — Я позвоню матери. Не волнуйся. И Чонгуку… Но после, когда мы разберемся со всеми этими делами, — Хосок приободряюще щелкает рыжика по носу, однако реакция кимова оказывается чересчур нейтральной. Кажется, он весь, целиком и полностью, сейчас находится не с ним, а где-то в Тэгу. — Знаешь же, что я все равно буду волноваться, — Тэхен поджимает губы и непроизвольно хмурится, перебирая свои дрожащие от чрезмерной тревоги пальцы. — Потому что идиота ты кусок, знаю. Но поверь мне на слово — за прокурора ты будешь волноваться сильнее. Такова уж природа- — Как ты понял? — Тэхен вмиг перебивает, вскидывая опущенную до этого голову. — Ну, я имею в виду то самое… Хосок вздыхает и усмехается, практически незаметно поднимая уголки губ. Видеть такую реакцию Тэхена для него в новинку… Кимтэ влип в этого мужчину по самые ушки, и Хосока это невероятно радует. Наконец-то есть шанс, что он его забудет. — То, как вы друг на друга смотрите. Такое чувство, будто вы уже тайно встречаетесь. Причем, его чувства сильнее, и даже мне это заметно, — Хосок пожимает плечами, не зная, как еще объяснить, блять, очевидное. Серьезно, Тэхену достаточно было бы разок увидеть свое лицо, когда он находится рядом с Юнги (и Шугой) — тогда бы все встало на свои места. — А что, если я- — Ой, блять, Ким Тэхен, снова ты за свое! Тебе, может, смски каждый день писать с тэгом «если_я_тебя_и_люблю_то_только_как_друга»? Могу звонить еще… — Хосок впервые за долгое время смеется, вызывая и у Тэхена ответную усмешку. — Пф… — рыжик смущенно отворачивается, рассматривая соседнюю кровать, замечая на ней редкие капли крови. Кажется, Хон многое терпит, не рассказывая о том, что рана не заживает. — Я не знаю о нем ничего… но с ним тебе будет лучше. И я говорю это не только потому, что хочу тебя отфутболить, а потому, что ваши чувства взаимны. Не знаю, как и где они родились, но вот еще одно подтверждение — если бы ты меня реально любил, то вряд ли бы впустил его в свое сердце. И как же до Тэхена долго доходила эта истина… Возможно, она уже давно посетила его, но никак не могла пробраться сквозь окаменевшие мазутные щитки, а теперь, найдя трещину, обухом огрела Кима по голове. — Ну что, Тэхен, собирайся. Едешь сейчас в полицейский, а оттуда прямиком на вокзал и, надеюсь, ты успеешь до того, как… Хон затыкается на очень хуевом месте, но тут и дураку понятно, что в Тэгу Юнги могут убить. Тэхен должен успеть ради всех. Ради него и… — Береги себя, Тэ, — легкая улыбка на исхудавшем лице пробуждает нечто, что сидело в Тэхене. — И ты себя. До встречи. …ради Хосока. Flashback end.

###

Чонгук минут пять смотрит на часы, не в силах поверить, что сейчас полпятого утра, а ему уже надо вставать. Конечно, можно уговорить себя мысленно, что «Гукки, ничего страшного, поспишь в самолете», но, блять, зная Чимина, можно предположить, что в самолете спать не придется. Потому что как-то раз Пак признался, что боится перелетов и… стюардесс. Что за странная фобия? Поднимаясь и заканчивая собирать вещи, которые со вчерашнего дня подготовил, Чонгук бредет в душ, чтобы там превратиться в нормального человека. Кстати, нормальные люди же дрочат в душевых кабинках? Если да, то мастурбируют ли они, прижавшись грудью к пластиковой перегородке, к которой недавно прижимался Чимин? Вероятно, что все просто более чем естественно, раз Чонгук не чувствует ни стыда, ни совести. Ведь обещал же не делать этого, чтобы по полной насладиться его прикосновениями… Эх. Ладно. Проехали. Не забывая завернуть с собой оставшиеся вкусняшки, чтобы угостить Юнги-хена, Чонгук заканчивает сборы и где-то в полшестого выезжает. На дороге вообще никого, а если и есть, то это либо служебные машины, либо фуры дальнобойщиков. Перфект. Как же идеально, когда нет пробок, и ты не тыр-пыркаешься в длиннющей очереди из таких же раздраженных водителей. Улыбаясь не пойми чему и врубая музыку чуть ли не на полную громкость, Чонгук теперь уже наслаждается этим утром, забыв напрочь, что десять минут назад хотел развернуться и прыгнуть в койку, чтобы доспать свои заветные часы… Особенно после дрочки прям до жути захотелось, и Чон снова вспоминает об этом, жалея, что поддался инстинктам и теперь чувствует себя слишком вялым. Доезжает Чон за рекордные пять минут и не верит, что вот уже — дом Чимина. Только одна песня успела проиграть… Оставляя машину и все свои вещи в ней прямо у подъезда (больше поставить негде, слишком уж площадка забита), Чонгук пикает сигналкой и быстренько в домофоне набирает число 46, но не нажимает на «вызов». И все потому, что он в машине оставил вкусняшки и сейчас, как полный дебил, сбегает по лестнице и подлетает к машине, забирая оттуда нужный пакет. Действия на обратном пути повторяются, только на этот раз Чонгук наконец «вызывает» хозяина злосчастной квартиры. Открывают ему моментально, причем, не спросив даже «кто?», потому что Юнги слишком сонный и ему похуй, если это кто-другой, а не Чонгук. Вот серьезно — посрать и накрыть газеткой — Мин даже в глазок не смотрит, когда в дверь звонят, и открывает безо всяких опасений. Бомж, налоговая, продавец пылесосов, свидетели Иеговы — да кто угодно, только разбудите Чимина и соберите его чемодан, пожалуйста. Однако на пороге предстает долгожданный Чонгук с улыбкой на лице, впрочем, она держится ровно секунду, а после стремительно сползает с лица. А дальше тысяча и один вопрос — почему мятный, что с рукой, и настойчивое дай осмотрю, потому что я шарю в медицине. — Бля, Чонгук, я как-нибудь сам с этим разберусь, а ты иди лучше своего ненаглядного осмотри. У него вчера был сильный приступ. — Хен… — брюнет тяжко вздыхает, упирая руки в бока. — Ты только не откладывай в долгий ящик свою эту проблему, хорошо? — Хорошо, мелкий. Не учи ученого и вали уже, — Юнги рукой машет в сторону нужной комнаты и легко подталкивает Чона в спину, чтобы он поторопился, блять, наконец, иначе проснется Шуга и мощно пнет Чонгука под задницу. — Ловлю на слове, — цепанув Юнги взглядом, Чонгук вручает тому пакет с вкусняшками и стремительно удаляется в сторону комнаты… Только вдруг слышит кое-что. То, о чем Юнги забыл сказать и лучше бы, ей богу, не вспоминал. Потому что у Чонгука от этих слов чуть ноги не подкосились. — Кстати… камеру в комнате я выключил, так что можешь поласкать моего брата, если это поможет ему проснуться. … Камера? Поласкать? У них все в семье такие провокаторы? … Чонгук застывает на месте, не смея повернуться в сторону старшего, потому как знает, что взгляд у того победный. А Юнги тем временем шелестит пакетом и распечатывает контейнеры, видимо, принимаясь дегустировать и оценивать кулинарные способности Чонгука — КАК БУДТО НЕ ОН СЕЙЧАС СПИЗДАНУЛ О… О ЧЕМ ИМЕННО, КСТАТИ? Чонгук никогда не думал, что слово «ласкать» имеет столько вариантов… Так или иначе, сдвинуться с места приходится, да и Юнги, громко чавкая и нахваливая Чонгука, пробуждает своим хриплым тоном все гуково естество. И нет, нет… нетнетнетНЕТ — Чон выдержит, вытерпит, не тронет Чимина, потому что уверен, что камера включена, а у Юнги просто шуточки такие. Но дело в том, что… Чонгук переводит взгляд с полуголого Чимина на камеру и обратно, а после убеждается в словах Юнги — камера отвернута к стене и максимум, что отснимет — это обои. Но это не повод, Чонгук, НЕ ПОВОД, понимаешь? Даже если Пак сейчас выглядит так желанно, лежа на животе и подмяв под себя одеяло: его футболка задралась до лопаток, а короткие трикотажные шорты как назло зажевало между ягодиц и, блять… как же, сука, это возбуждает. Чонгук отворачивается. К двери. Смотрит на нее, пытаясь найти успокоение в однообразии, но хер там плавал — ширинка трещит, черные джинсы сейчас сгорят нахуй, а свободная белая футболка и джинсовка слетят волшебным образом (ага, ага), отправляясь остужаться на пол. Как же. Хочется. Лечь с ним сейчас (ну, теоретически). Но нет, Чонгук собирает остатки своих чистых, непорочных мыслей и забивает ими голову, ругая себя за слишком пошлые картинки. Ведь Чимин все еще девственный цветочек, не распустивший свои лепесточки. Он все еще маленький мальчик, который боится прикосновений таких извращенных дядь, как Чонгук… Фу, какая гадость, но брюнету это помогает развернуться и даже к кровати подойти, попробовать Пака тряхануть. Только вот Чимин на это не отвечает никак, вообще никак. Даже не шелохнулся. Ну что ж, план Б у Чонгука есть всегда, и хорошо, если он сработает, потому что план В — это полный хуец. Чон вспоминает, как раньше, когда он ходил на акупунктурный массаж, его мастер рассказывал о каких-то там точках, надавив на которые, можно легко вытащить человека даже из самого глубокого сна. Суть в том, что они жуть какие болезненные. И одна из таких точек, которая Чонгуку больше всего запомнилась — на стопе. Точнее, где-то в районе пятки, правда, где именно, Чон не помнит. А так и память освежит, и на Чимине заодно проверит. Откуда же Чонгук мог знать, что пятки и многие точки на них у человека стимулируют половую систему? Не совсем аккуратно обхватывая Чимина за лодыжку, Чонгук задирает вверх его именно правую ногу, проверяя поначалу реакцию парня. Она, конечно же, отсутствует, не считая легкое шевеление миленьких пальчиков на той самой ножке. Есть большая вероятность, что Чимину начало что-то сниться, и это «что-то» определенно вмещает в себя такое понятие, как удовольствие. Чонгук густо сглатывает и начинает надавливать, пока еще нежно, мягко, а следом, с нажимом спускаясь по часовой стрелке, пробивает, видимо, несколько точек сразу… И сотрясается. Крупной дрожью. Чимин поджимает пальчики на обеих ногах и вдруг начинает извиваться так, что стоны, аккомпанирующие шуршанию простыней, до Чонгука доходят спустя десяток секунд. Резко отпуская ногу Чимина, Чон отшатывается, правда… Не назад. — Бля… — Чимин не успевает проснуться окончательно, как тут же ощущает тяжесть, что придавила его сверху. Грубые вставки на джинсовке врезаются в нежную кожу, по ягодице скребяще проезжается что-то металлическое, цепляясь за ткань шорт и за кожу. — Доброе утро, — рыча, Чонгук прикусывает кожу на чувствительной шее, вызывая у Чимина тысячу мурашек и- — Хуютро! Слезь с меня, если не хочешь, чтобы твой парень был двухмерным. Собственно говоря, на что еще Чонгук надеялся с этим пирожочком? Что после таких стонов и телодвижений Чимин покорно позволит младшему ставить на его шее укусы и засосы, продолжая без рук, одним лишь своим сладким голосом вскрывать чонову ширинку? Пфффф… — Доброе утро, Чимин, — на этот раз тише и строже повторяет Чон, надеясь услышать нормальный, блять, ответ. Немного пугает, однако. И бодрит. — Эм… доброе, — окончательно пробудившись, Пак делает ревайнд в своей голове и понимает, что чуть не разозлил Чонгука своими грубыми шуточками. Что-то, кгм, стыдно. — Почему ты приехал? В такую рань… — Юнги вчера позвонил. Сказал, что ты отрубился и попросил чемодан помочь собрать, — все еще сдавливая Чимина своим весом, Чон бегло осматривает его внешнее состояние, отмечая бледную кожу и припухшие глаза. В сравнении с прошлыми разами — это очень даже отлично. — Гук… — сдавленно просит Чимин, морщась, — ты, случаем, не тонну весишь? Я сейчас задохнусь, — Пак делает попытку перевернуться или приподняться, но его словно горячим булыжником сверху прижали. — Окей, окей. Никакой романтики с тобой, — Чонгук показательно вздыхает и, упираясь руками по обе стороны от Чимина, быстренько поднимается с парня, а затем и вовсе отходит к шкафу. — И раз ты проснулся, давай-ка помоги мне, — напоследок добавляет брюнет, на этот раз улыбаясь и даря тем самым Чимину надежду на то, что он не злится из-за щедрых комплиментов Пака. — Мне бы в душ… — как бы намекая, Пак поднимается с кровати и тут же отходит в сторону оставленного братом полотенца, спасительно вцепляясь в него. Жопой чует, что сейчас что-то произойдет, если вовремя не свалить, а камера-то снимает (посмотреть на нее и убедиться в том, что она отвернута — не, не слышал). — Конечно. А я пока вниз спущусь, сложу твои остальные вещи, — не глядя в сторону Чимина, Чонгук смело открывает шкаф и внимательно осматривает… кгм, водопад мятых футболок. Можно даже сказать, что не осматривает, а ощущает: половина верхней полки вываливается Чону прямо на голову и повисает на парне, как на живой вешалке. Чимин готовится бежать в Иллоккортоормиут. Чтобы его никто и никогда не нашел, потому что лень выговаривать название города. — Ч-чонгук? — Пак подходит к Чону и заглядывает куда-то, где предположительно должно быть его лицо, но сейчас там висят трусы. — Эм… давненько я это — не убирался, что ли… — Давненько, да, — не очень-то добрым голосом произносят серые боксеры, после соскальзывая с головы и являя чонов темнеющий взгляд. Нет, он не злится, просто… немного раздражен. Еще бы, у него ведь все так правильно, что блевать охота, а Чимин — другой. Он не стремится за идеальностью, но… вроде как, стремится к Чонгуку. — Только не агрись, сонсенним, — мягко произносит Чимин, проскальзывая рукой по мускулистому плечу, а следом приподнимается на носочках и целует смазано в щеку, оставляя Чонгука умирать от нежности. — Я уберусь потом. Сейчас. Погодите. Минуточку. Дайте Чонгуку насладиться легкой прохладой влажного поцелуя. Всего лишь несколько секунд после и ощущение стянутости кружит голову; брюнет отмирает с улыбкой, а Чимин где-то уже за дверью слышит долгожданный ответ: — Я сам уберу. Теперь Чонгук даже счастлив, что на его голову свалилось чужое нижнее белье. . — А раньше что? — Юнги отпивает добрую половину горячего чая и не морщится даже. Он из стали, что ли? — Мне всегда нравились опрятные парни. Чистюли, скажем так, — Чонгук открывает второй по счету отсек чемодана, складывая туда новые, не распакованные даже носки. В этот же кармашек укладывается красное бини, на случай, если вдруг в Японии такая же аномальная погодка, и тонкий, но теплый черный шарф — для тех же обстоятельств. — А в твоем шкафу, как я понимаю, не такой апокалипсис, — допивая, опять же, одним глотком ароматный чай, Юнги отставляет стакан и терпит обжигающую стенки горячую жидкость. Болезненные ощущения помогают справиться с тяжестью внутри, которая нарастает после расставания… Не думал Мин, не гадал, что последствия наступят уже через сутки. — Там — параллельная Вселенная, — с усмешкой подмечает Чон, аккуратно укладывая дорожный фен в специальный кармашек чемодана. По крайней мере, туда он помещается идеально. — Ну… любовь зла, Чонгук, — неожиданно с дрожью отвечает Юнги, и всем богам молится, чтобы мелкий не распознал в его голосе волнение. — Что правда, то правда, — абсолютно искренне произносит брюнет, улыбаясь. Не заметил, отлично. — Ты во всем такой правильный или… — Юнги решает перевести тему и как всегда сворачивает не туда. — «Или», хен, — играя бровями в ответ, Гук дает Юнги понять, в чем именно выражается его неправильность. И снова парень забывает, как хорошо Мин читает людей — то и вылезает боком. — Неужели… — Юнги кривит губы и потирает подбородок, а затем, взглянув в сторону ванной комнаты, очень громко добавляет: — А Чонгук любит BDSM! Где-то там, в глубине ванной комнаты, Чимин роняет мыло и чуть не выпадает за пределы бортика, услышав о… Кстати, что за хуйня, Мин Юнги? Зачем кричать об этом, если знаешь, что стены и без того тонкие? Вряд ли соседям нужна эта информация… — Бля, хен! — Чонгук резко разворачивается в сторону ничего не понимающего Юнги, который уже вовсю погружается в ноутбук. Работу-то никто не отменял. Заебись, теперь Чимин знает еще об одном гуковом пристрастии, и успокаивает его в этой ситуации только то, что Чонгук быстренько объясняется в продолжении диалога, уверяя, что не заставляет никого в «этом» участвовать. Только при полном обоюдном согласии. И почему, лежа в ванной и представляя себе обнаженного Чонгука с черной кожаной плеткой в руках, Чимин до безумия возбуждается? Гребаный мазохист. . В гостиной как-то напряжно: снующий туда-сюда Чимин, одетый сикось-накось, шиворот-навыворот, с ним рядом Чонгук, закатывающий глаза на действия своего парня, и Юнги, слушающий их тихие диалоги подрагивающей спиной. Время стремительно близится к семи, но волноваться не о чем — Чонгук, не без помощи Чимина, который минута за минутой становится все напряженнее, собрал уже добрую половину нужных вещей. И это свое натянутое струной волнение, парень выплескивает на Чонгука, высказывая ему всяческие мелкие претензии. А еще спорит, ноет и капризничает. А еще… вот честно, не было бы тут Юнги, Чон бы хорошенько его отшлепал за такое поведение. — Вам точно денег хватает? — подступается Юнги, когда дело доходит до открытых ругательств в сторону Чонгука. Дело в том, что за все платит именно мелкий, объясняя это тем, что действительно хочет помочь и внести в их отношения весомую лепту. Ему не нужно чье-то согласие или неодобрение, ведь это его честно заработанные деньги, и если он решил, что потратит их так, то все. Конец. Ни слова больше. Мужик он или нет?! — Точно, — окончательно отрезает Чонгук, глядя прямиком в глаза Чимина. За эти несколько секунд Пак успевает прочувствовать всю ту решимость и серьезность, которые буквально рвутся из младшего, и затыкается теперь уже до самой Японии. Этому пиздюку невозможно противостоять. . Присутствие Юнги не совсем напрягало, но, с другой стороны, Чонгук не мог, например, сказать что-нибудь в своем неповторимом стиле, обнять Чимина или поцеловать, умоляя не волноваться. И как бы это ни было позорно, но Чон реально не мог приставать к Паку на глазах у Юнги. Вот серьезно… это необъяснимо. А Мин, черт бы его побрал, с кухни не собирался уходить, и в итоге сборы закончились как-то коряво, недовысказанно, скомкано, в общем — хуево. Чонгук все ждал того момента, когда они окажутся в коридоре/лифте/машине, чтобы хоть где-нибудь выловить подходящий момент и успокоить Чимина. С братом Пак прощается около пяти долгих минут, постоянно напоминая ему сходить в хорошую клинику и не перетруждаться на работе. А еще лучше — взять больничный. Юнги на все кивает, потому как знает, что лучше с Чимином согласиться, иначе он психанет и никуда не поедет, а это сейчас сродни полному провалу. Концу света. Ведь Юнги верит, он предчувствует и, конечно, надеется, что у брата все получится. — Ты как? — Чонгук, загруженный всеми сумками и чемоданом, понимает, что хуй теперь ему, а не утешающие объятия. — Сойдет, — выдавливая улыбку, Чимин протягивает руку и забирает свой портфель, а также еще одну дорожную сумку. Только Чонгук не отдает. — Я сам донесу. Мне не тяжело, — заходя в лифт, Чон нажимает локтем на кнопку с единичкой и облокачивается плечом к стене. И если сравнивать этот лифт и тот грузовой, который у Чонгука, здесь слишком мало места для них обоих. — И снова ты «самкаешь», — Чимин вплотную подходит к младшему и хватает его за руку, пытаясь выдернуть сумку. — Я не барышня, Чонгук. С одной стороны, Пак прав, потому что у Чона пластинку с правильностью заело. А ведь Чимину нравится, когда его сонсенним нарушает свои эти «правила хорошего тона». — Будешь продолжать в том же духе — полюбишь девочек, — с издевкой кривя губы, Чимин налегает и постепенно пальцы у Чонгука разжимаются… Чтобы в следующее мгновение с грохотом отпустить обе сумки и свободными руками притянуть к себе парня за талию. — Не полюблю, — уверенно выдыхая в приоткрытые от неожиданности губы, Чонгук обходит их, оставляя нежнейшие, почти что шелковые поцелуи на щеке, скуле, виске и, наконец, — потому что есть ты, — целуя в ушко. Чимин, кажется, забывает, как и чем нужно дышать. Все мышцы сводит, сковывает горячим дыханием, когда Чонгук носом проскальзывает по щеке. Рецепторы врубаются на полную мощность, доводя рубильники до такого предела, что тело бросает и в жар, и в холод, раз за разом сменяясь волнами. — Мы… — Можем опоздать? — Чонгук забирает продолжение фразы прямиком с чужих губ, целуя, страстно прижимая к стене. Всего лишь несколько секунд, таких родных и таких горячих: Чимин спотыкается о сумки и чемодан, но позволяет себе раствориться и растворить то самое напряжение, которое присутствовало с самого пробуждения. Нет. Знаете. Чимину не хватает теперь каких-то там невинных поцелуев в щеку, чтобы быть удовлетворенным. И если бы не камера, черт, если бы они были дома у Чонгука… Чимин точно не остановился бы на поцелуях. Но сейчас — этого хватает. Прерваться приходится. Причем по очень деликатной причине. Лифт уже давно приехал, стоит на первом этаже, а вот мальчик, лет двенадцати, который в данный момент смотрит на двух целующихся парней, кажется, сейчас стоять перестанет. Просто ляжет прямо тут, блять, и жизнь свою переосмыслит. Хуевее этого только то, что этот мальчуган — сосед Чимина с пятого этажа, а его родители — полицейские. Чонгук еще никогда так быстро не подбирал сумки, при этом пытаясь прикрыть стояк. — Здравствуй, — криво улыбаясь, Чимин вываливается следом за Чоном и, видя ошалевшую реакцию мальчика, бежит нахуй из подъезда, догоняя Чонгука. — Вот блять… это надо же так проебаться, — запыхавшись, Чимин опирается на чоново плечо и, пока Гук не ожидает, вырывает у него из рук свою сумку. Миссия выполнена. — Вот так и становятся геями, — с издевкой подмечает Гук и быстренько уворачивается, чтобы не получить за такое по гребню петушиному. . — Но, согласись, тебе ведь стало легче, — шепчет Чонгук куда-то в шею, так и не пристегнув Чимина. А он ведь просто помощи попросил… — Стало, — выдыхает Пак, пытаясь сдержаться, и это у него получается, как только он взглядом находит часы. Уже двадцать минут восьмого. — Чимин… — Если сейчас ты снова начнешь меня возбуждать, мы точно опоздаем, — старший шаловливую ручонку, ползущую по бедру, убирает и помогает себя дозастегнуть. — Прости, я просто соскучился, — Чонгук отстраняется с улыбкой и облизывает губы, ощущая на них горечь грейпфрутового геля для душа. — Мы же не виделись всего-то полдня, — Чимин в ответ расплывается в довольной лыбе и достает телефон, утыкаясь в него. Там Енджэ пишет «Удачи в пути» и обещает выходить в скайп по мере занятости. — Вот погоди, пройдет тот период, который называют конфетно-букетным, и ты сам меня просить будешь… — Чонгук понимает, что это немножко жестоко, но от реальности никуда не денешься. Это не говорит о том, что любовь погаснет — нет, дело в другом. Просто она станет не такой пылкой, и нужно будет подкидывать дровишки, чтобы разжечь страсть и то самое кипящее желание. У молодых так всегда, а стоит только повзрослеть, как на смену безудержным сношениям приходят другие вещи. Впрочем, если Чимину захочется, он может спросить об этом Юнги, заодно и узнает, что его брат вовсе не по девочкам. — Так даже интереснее. Буду провоцировать тебя больше. А Чимин снова удивляет. Что ж, раз так, тогда Чонгук возьмет себе это на заметку.

###

В Корее, кстати, резко потеплело. И это можно заметить не только по погоде, но и по людям в аэропорту. Многие прилетели домой в куртках, вероятно, узнав от родных, что в Корее какой-то аномальный пиздец творится, но сейчас на термометре ноль градусов по Цельсию… Что еще лучше, так это холодный ветер и мелкий, бесячий дождик в придачу. Чонгук заставляет Пака надеть капюшон теплой толстовки, хотя сам остается, между прочим, в джинсовке и с открытой башкой. Пиздюк, видимо, закаляется. В здании аэропорта тепло и пахнет пластиком, но почему-то Чимину этот запах нравится. Ни разу не летавший на самолетах и, соответственно, не бывавший в таких местах, Пак внимательно осматривается по сторонам, пытаясь запомнить, если не все, то почти все детали, рождающие в голове такое понятие, как «аэропорт». Большое табло с расписанием рейсов, люди с огроменными чемоданами, застрявшие на таможенной проверке, ряд открытых касс, выполненных в классическом стиле: светлый пластик, голубоватые стеклянные вставки и красивый самолет, выбитый гравировкой у каждого окошка. Чимин засматривается на людей в дальнем конце зала, которые держат таблички в руках, ожидая своих друзей, родных и любимых; он представляет себя, стоящего с белой бумажкой, на которой написано «Чонгук ❤» — волнение будет зашкаливать, потому что не виделись почти что два года, да и хрен его знает, как армия изменит парня, изначально не скрывавшего свою ориентацию… К слову, Чон хотел отмазаться, но не прокатило. Сейчас всех берут. А ты еще вон какой здоровый, — Чонгуку так и сказали в военкомате, разрушив последнюю возможность откосить. Правда на словах «о здоровье», он почти что рассмеялся, потому что у психолога Чонгук тест завалил, а еще шрамы на спине пошли в минус, давая какие-никакие шансы, но… Полковник посчитал это плевым делом. По всей видимости, стране нужен каждый. — Чимин! Неудержимый поток информации, окутавший Пака на минутку-другую, прерывается, когда он слышит взволнованный голос Чонгука. Когда он видит его, бегущего с чемоданом и билетами. — А? — все еще вяло отвечает Чимин, пребывая в меланхоличном состоянии. Он остановился прямо посередине зала, застыл буквально, рассматривая плачущую женщину, обнимающую своего сына. На нем форменная одежда цвета хаки и какая-то мешковатая сумка, которую он скидывает, чтобы обнять обеими руками да покрепче. Вот черт… Чимин ни улыбнуться не может, ни представить себя в объятиях Чонгука, ждавшего практически два года… Дождется ли? — Я думал, что ты потерялся! Испугался пиздец… И вот оно, словно Чонгук мысли читает. Дрожащими руками сгребает парня в охапку и обнимает, укладывая подбородок на макушку. Прямо посреди зала. Перед кучей людей, на которых Паку отчего-то плевать хотелось. Он отвечает, поглаживая Чона по спине и первым отстраняется, наконец-то вернувшись в реальность. — Самое ужасное в жизни — это ожидание. Плохих новостей, любимых людей и окончания бессмысленного дня, за который не сделал ровным счетом ничего… Чимин делает глубокий вдох и рвано выдыхает, лбом упираясь в чоново плечо. Кажется, полегчало… — Чимин, ты в порядке? К чему такая неожиданная философская мысль? — Чонгук обхватывает парня за плечи, мимолетно взглянув на часы — им уже пора идти. — Прости, просто… у меня было и первое, и третье, а вот второе только предстоит, кажется, — старший оглядывается назад, видя, с каким энтузиазмом тот самый парнишка рассказывает о чем-то, но Чонгук его прерывает, разворачивая к себе и обхватывая лицо ладошками. И снова прилюдно, и снова Чимину все равно, словно так и должно быть. — Хэй, Чимин-а, до осени еще далеко, так что не забивай себе голову раньше времени, хорошо? — нежно улыбаясь, Чонгук умиляется с такого неожиданного Чимина, волнующегося за него в армии, предвкушающего горечь ожидания любимого. И сказать, что это безумно трогательно — это ничего не сказать. Впрочем, Паку свойственно так же отмирать в определенные моменты, снова начиная оценивать окружающую обстановку. В одно мгновение Чимин хватается за чоновы руки и убирает их со своего лица, немного смущенный таким поведением. — У меня бывает периодически, забей, — по-обычному отвечая, Чимин теперь тоже обращает внимание на время и охает, подрываясь с места. Стоят они тут, болтают, а самолет-то уже прилетел и об этом объявляют безустанно, специально для таких вот голубков. Чимин никогда раньше не бежал с кем-то за руку, бешено опаздывая на самолет, и эти эмоции навсегда останутся в памяти светлым пятном на черной материи.

«Спасибо за поддержку, Чонгук, и это только начало моей тебе благодарности». [Запись первая. Begin.]

###

В самолете творился сущий ад. Еще в самом начале все пошло по хуям: стоило Чимину сесть в кресло и схватиться за руку Чонгука, как в салоне появилась стюардесса и сразу же ринулась к бледному пареньку, чтобы спросить, все ли в порядке. А у Чимина в порядке будет тогда, когда эта намалеванная косметикой женщина исчезнет нахуй. — Это его первый полет, а еще он не любит близкие контакты с другими людьми, — улыбчиво объясняет Чонгук, пытаясь отвлечь Чимина легкими пощипываниями на ладони. Вроде как Пак отвлекается, однако, его нервные подергивания ногой не прекращаются. Стюардесса тут же на метр отваливает, потому как забота о пассажирах — это ее основная задача. — Какие-то другие услуги- — И еду нам предлагать не нужно, — перебивая, напоследок упоминает брюнет, и теперь в голосе его чувствуется твердость и неоспоримость. Стюардессе как-то вот вообще перехотелось теперь к этим двум подходить, к тому же, они держатся за руки и… черт побери: в мыслях девушка вздохнула, потому что брюнет ей понравился, но, кажется, не судьба. Слишком уж нежно и с заботой он смотрит на паренька рядом. Только спустя десять минут Чимин понимает, что они прилюдно держатся за руки. Что на них странно косится пассажир слева, который, по всей видимости, летит со своей женой… И Пак возмутился бы сейчас, вырвав свою лапку из чоновой, если бы не стюардесса и взлет. Вот серьезно, Чимин не помнит ничего из того, о чем сказала девушка в форме… Ему конкретно так заложило уши и в голову ударила волна головокружения, круговоротами спускающаяся и застревающая в желудке. Последнее, что Чимин помнит перед тем, как отключиться — это объятия Чонгука и свои предсмертные слова: — Блять, сейчас блевану. Херово только одно: Чонгук не успел вытащить пакетик. . В маленькой комнатке, называющейся уборной, Чонгук умудряется застирать свои джинсы и края футболки. Чимин оказался не только очень внезапным, но и крайне метким: слава богу, что до этого Чонгук накрыл его пледом и не слава богу, что не накрыл себя. Идиот. Нужно было предвидеть это, и подготовить все с самого начала… — Молодой человек, вы там скоро?! Ну вот, стучатся уже, ироды. — Да, простите… Я переодеваюсь. Чонгук по-быстрому залетает в темно-серые сменные джинсы и черную футболку, аккуратно сворачивая простиранные вещи перед тем, как выйти из уборной. На него тут же устремляется пара гневных глаз, проклинающих, кажется, за все на свете. Высокий мужчина с пивным пузом залетает, сшибая Чонгука и захлопывая за собой дверь. Воспитанность так и прет. Вернувшись, Чон ловит на себе взгляды всех, кто не спит, и половина из них — женские. Пожирающие. Чонгук, пока идет к своему месту, все думает, что не так, а потом, опуская взгляд вниз, понимает, что не прикрыл свое «окошко». Пиздец неловко. Но, развеяв стеснение, Чонгук с каменным лицом застегивает ширинку и наконец-то доходит до своего места, чтобы снять с реально отключившегося Чимина испачканный плед и отнести его стюардессе. Вероятно, придется заплатить штраф… Чонгука никогда не укачивало, поэтому он не знает. И снова странное ощущение, словно спину и задницу прожигают взглядами: Чонгук мужественно покачивает бедрами в сторону служебной комнаты, игнорируя дотошливое внимание. Сейчас больше волнует Чимин, который не понятно куда впал. Просто потерял сознание или, может, случился приступ? В любом случае — это хуево и крайне сильно напрягает. Как Чонгук и думал, ему придется заплатить, но не за сам плед, а за химчистку. По деньгам — это сущие копейки для брюнета, так что он отдает вещь и сразу же расплачивается, замечая слишком повышенное к себе внимание. Неужели, Чонгук, весь опухший от недосыпания, с шухером на башке и покраснениями на лице, может оставаться таким же привлекательным, как и всегда? Ответ: ДА. А стюардессочка так вообще потекла уже от этой естественной красоты. Лучше бы она штраф простила, ей богу. Как бы то ни было, Чонгуку на нее глубоко наплевать, так что он кланяется и уходит восвояси, туда, где любимый страдает… А, нет… не страдает. Кажется, Чимину охуеннее всех: он спит (?) и улыбается во сне, причмокивая губами. Чонгука это немного расслабляет и, пользуясь случаем, он доходит до ящика с пледами, забирая еще один. На этот раз и для себя, и для Чимина, естественно. Игнорируя нечаянно проскользнувшую по своему бедру руку (дамочка, сдерживайте свои порывы, пожалуйста), Чонгук возвращается и плюхается на свое место, а после накрывает Пака пледиком, аккуратно его разровняв. Странно, но Чимин на это реагирует, заерзав и схватившись за теплую ткань, чтобы натянуть повыше. До носа. Чонгук не перестает умиляться этому парню… Накрывшись, брюнет убирает подлокотник и придвигается ближе к Чимину, укладывая свою голову ему на плечо и затыкая себя наушниками. Спать хочется нереально, но они уже скоро прилетят, да и полчаса Чонгуку погоды не сделают, так что приходится бороться со сном, отвлекая себя игрушками на телефоне. Несмотря на то, что 2048 — игрушка заезженная, но за ней Чонгук может сколько угодно просидеть, пока не выиграет в самом сложном поле — три на три. Так, в принципе, и получается: спустя двадцать минут в салоне появляется та самая девушка-стюардесса и предупреждает о скорой посадке, напоминая пассажирам о том, чтобы они не забывали свои вещи. Это важно, потому как Чонгук в перелетах уже чего только не оставлял… Слава богу, вспоминал сам или люди добрые помогали. Сейчас же дело другое: если Чимин не проснется, Чонгуку придется тащить не только его, но и все чемоданы, а это… ни в какие ворота. Как бы тут даже дело не в тяжести — Чон, не забываем, качок редкостный, — а в том, что нужно будет следить за всеми вещами разом. Прикусывая нижнюю губу, Чонгук оставшееся до посадки время все думает, как бы Чимина так разбудить, чтобы он не проронил спросонья что-нибудь эдакое… Конечно, сначала Чон пробует просто растормошить парня, но Пак не реагирует, подводя брюнета к нескольким точкам невозврата — одна пизже другой. Впрочем, пока плед не отобрали, а пассажиры слева смотрят завороженно в иллюминатор, Чонгук решается попробовать. Пользуясь все теми же знаниями акупунктурного массажа, Чон залезает рукой под плед, а следом и под футболку, надавливая на довольно-таки болезненную точку рядом с тазовой косточкой, на что Чимин вздрагивает, но не просыпается. И тут-то у Чонгука мозг отказывает. Холодными пальцами он скользит по невероятно бархатной коже, вызывая у Чимина дрожь, а когда подушечка указательного пальца касается пока еще вялого соска, Пак вздыхает так тяжело, что, блять… Чонгук еще никогда не занимался такими вещами в самолете, и слушать сейчас сознание, просящее остановиться, он категорически не собирается. Надавливая на сосок большим пальцем, Чон начинает его стимулировать, массируя круговыми движениями; Чонгук ловит каждый короткий вздох Чимина всем телом, и свободной рукой натягивает свою футболку пониже, чтобы скрыть проступающую контуром эрекцию. Дело плохо, блять, потому что Пак не просыпается и, кажется, видит влажные сны: хватается за ладонь Чонгука сквозь плед и футболку, начиная в такт с ним массировать чувствительное место. В этот-то момент «соседи слева» отрываются от иллюминатора, а женщина так вообще решает посмотреть в сторону «тех самых, которые, кажись, геи», и с тех пор она понимает, что не «кажись». Их взгляды сталкиваются, и Чонгук с испугу сильно зажимает уже твердый сосок Чимина пальцами. Конец наступает тогда, когда брюнет получает смачный удар по лбу от резко проснувшегося Пака и отлетает к иллюминатору, вынырнув из-под чужой одежды со скоростью света. Щеки пылают, в штанах кострище и бардовский фестиваль, а сердце колошматит о ребра. Чимин смотрит непонимающе, отмечая у себя не только крайнюю степень отвердевания сосков, но и гребаный стояк — такой, что мошонка сейчас взорвется от напряжения. — What the fuck is going on?! — неожиданно даже для себя прокрикивает Чимин, смотря то на Чонгука, то на свой холмик… — У тебя приступ был, — как можно более тихо отвечает Чон, немного успокаиваясь; воспоминания о фонтанирующем во все стороны Чимине помогают справиться с возбуждением на все сто процентов из ста. — Вот блять… — Пак оглядывается по сторонам, понимая, что находится в самолете, и что в состоянии крайнего испуга он реально мог словить приступ. — Что я натворил? — Чимин обращает внимание на одежду Чонгука, которая заметно поменялась, а также на пассажиров, у которых розоволосый паренек надолго задержится в памяти. Впрочем, как и брюнет. Особенно у «соседей слева». — Давай я расскажу тебе по дороге, потому что мы садимся уже… — Чонгук выглядывает в иллюминатор, замечая посадочную полосу, а затем возвращается к Чимину, которому, кажется, снова кишки сдавило. Только не это… — Бля… — Не-не-не, Чимин! Честное слово, Чонгук никогда не забудет этот полет. Так «весело» ему еще никогда не было.

###

Пристыженный во всех смыслах Чонгук дожидается, пока все выйдут из самолета, и только тогда они с Чимином вываливаются из салона, вдыхая невероятный просто запах: морской и цветочный. Для Пака он в новинку, а потому поражает до глубины души, заставляя забыть обо всех тех трудностях, которые постигли его в самолете. Чонгуку же мало просто продышаться, к тому же, этот запах ему знаком как никогда. Брюнету, по чесноку, хочется сейчас хорошенько покурить. Но пока они не доедут до дома, этого себе Чонгук не позволит. Ах, да, насчет дома… Еще с тех самых пор, когда Гук приезжал в Осаку с отцом, они жили всегда в разных квартирах, чаще всего в тех, что были ближе к клинике. Так или иначе, в них не было уютно от слова совсем… ни тебе духа страны, ни прекрасных видов из окна — промышленный центр Японии, как никак. Но однажды, будучи уже двадцатилетним и, по меркам своей семьи, самостоятельным человеком, Чонгук прилетел в Японию не ради экспериментов; Осаку он любил, несмотря ни на что, и любит до сих пор. Так вот тогда Чон познакомился с одним симпатичным японцем, отец которого сдавал на окраине прекрасный домик с не менее великолепным видом. И стоило только Чонгуку приехать туда, как он понял — это место совершенно. Еще в те времена ему хотелось поселиться там со своей второй половинкой, а сейчас это более чем осуществимо. Реакция Чимина предсказуема. Пять минут назад его колбасило не по-детски, а теперь Чонгук говорит, что им нужно еще сорок минут пиздорить до места жительства — ясное дело, что радости будет мало. Но Чон не пытается Чимина уговорить — он предвкушает. Так и желает увидеть личико Пака, когда он зайдет внутрь. Парни запрыгивают в первое попавшееся на приаэропортной площади такси, причем, Чонгук садится спереди, а Чимина сажает позади, и, знаете, это обидно немножко. Взял и оставил своего парня одного, мелкий паршивец. Однако стоит Чону открыть рот, с ходу начиная говорить по-японски — так плавно и четко, что Чимин весь аж скукоживается. Парень даже не замечает за собой, как прикусывает нижнюю губу и выдыхает судорожно, скользя взглядом по профилю Чонгука. Он нихурма не понимает, ведь по-японски не бум-бум, но, блять… Пак внимает каждому слову, каждому вздоху и паузе, лаская слух приятным тембром. Какой красивый язык… какой красивый Чонгук… — Чимин? — брюнет щелкает пальцами, возвращая Пака из мира грез, и улыбается широко, потому что хен палится жутчайшим образом. — Ты в порядке? — В полном, Чонгукки… то есть Чонгук, то есть… я в порядке! — старшему приходится вжаться в спинку кресла, чтобы хоть как-то отодвинуться от брюнета. Черт бы побрал эту маленькую японскую машинку, у Чимина колени упираются и вообще… — Ну хорошо, — подозрительно спокойно отвечает Чонгук и тут же отворачивается, позволяя Паку расслабить яблочки свои наливные. Почему его так смутило это «Чонгукки» — он не знает, просто звучит подобное очень, что ли, интимно? Или как-то так. Волнительно. Что-то в Осаке произойдет, определенно… . — Я так и знал… — теперь — это коронная фраза Чонгука. Хотя, если так подумать, то она всегда была его коронной, просто невысказанной. Чимин застывает даже не на пороге: они только подъехали, а у Пака уже шок. Двухэтажный домик со своим собственным небольшим садом, верандой на первом этаже и широким балконом на втором, отпечатывается на сетчатке, как самое красивое сооружение, которое Чимин только мог себе представить. И великолепие здесь не в богатстве или оригинальности, а в том, как самые простые и до безумия уютные детали могут, соединившись, получить нечто неповторимое. Чонгук уже даже багаж достал и ждет, когда же Чимин закроет свой прекрасный ротик и сам выползет из машины. Впрочем, кажется, придется вмешаться. Руки у Чона заняты, так что приходится положиться на разговорную часть. — Минни, отлепи уже свою сладкую булочку от сидения и пошли внутрь, — улыбчиво сообщает Чон, кивая головой в сторону домика. — Дай дяде-шоферу уехать. Ах, да. Чимин немного забыл, что машина не его, а еще… Чонгук на фоне таких красот слишком крышесносный, и Пак ног не чувствует, плетясь навстречу своему парню. — Я тебе не ребенок, — очень тихо бурчит в ответ Чимин, следуя за Чонгуком. — Конечно, конечно, — брюнет усмехается, останавливаясь у калитки, расписанной цветочными узорами, ставит чемодан на асфальт и нажимает на практически незаметный в сплетениях вечнозеленого плюща звонок. Чимин пропускает ответ Чонгука мимо ушей, не желая с ним препираться лишний раз. Да и хозяин выходит практически моментально, на ходу укутываясь в теплый шерстяной кардиган. Владельцем оказывается приятный мужчина сорока лет, вероятно, любящий пошутить, раз Чонгук так заливисто смеется, передавая часть вещей старшему. Чимин также коряво приветствует хозяина, кланяясь, на что тот молча кивает в ответ, понимая, что парень «цвета сакуры» не знает японского от слова совсем. С Чонгуком же он треплется о чем-то долгое время, не посвящая Чимина в свои дела. Впрочем, ему уже все равно становится, как только они заходят внутрь домика. Первое, что Паку понравилось — запах. Он не знает, чем именно здесь пропахла каждая вещь, но аромат этот… такой успокаивающий и в то же время будоражащий, что хочется обмазаться им полностью и не выпускать из легких. А еще… он смешивается с запахами Чонгука и превращается во что-то, что сносит крышу. Сильно сносит. Настолько сильно, что Чимину резко начинает казаться, что именно на этом вот полу он и потеряет девственность. — Я на веранду! — зачем-то выкрикивает Чимин и уносится прочь, а Чонгук, до этого немного подзабывший про парня, бегло рассказывает о Паке, безо всякого стыда называя его своим возлюбленным. Хозяина, как бы то ни было, не пугает это заявление, ведь, во-первых, кто он такой, чтобы их осуждать, да и во-вторых, Чонгук выглядит счастливее некуда, а это главное. Тем более после всех тех его рассказов о детстве. Чимин делает глоток свежего воздуха и сбавляет пыл. Тут же. Моментально все нехорошее и волнительное выветривается, заполняя парня неповторимым ощущением свободы и легкости. Здесь, на веранде, круглый столик с несколькими стульями, декоративные светильники с лиственными узорами и цветы-цветы-цветы всюду — удивительно, как они выдерживают довольно-таки прохладную погоду. От веранды идет каменная дорожка, ведущая к небольшому и очень милому сарайчику, в котором всякие садовые принадлежности и что-то в банках… похоже на джем, но Чимин не уверен. Однако любопытство быстро достигает своего апогея, и вот уже Пак ворует баночку, под тишок направляясь к задней двери, чтобы не застать уезжающего хозяина. Воришка подкрадывается и осторожно нажимает на ручку, проверяя, открыта ли дверь, и когда она все-таки отворяется, Чимин наконец проскальзывает внутрь. Оказывается он у самой лестницы, ведущей на второй этаж, и это очень удобно, если учесть, что именно туда Пак и собирался подняться. Только Чимин немного забыл о том, что помимо него в этом доме есть еще и… — Чонгук! — в испуге хватаясь за перила, Чимин чуть не проезжается коленями по ступенькам, когда Чон резко появляется перед ним, будучи на втором этаже. Он за углом, что ли, стоял? Ждал, пока Чимин полностью потеряет бдительность? — За тобой так забавно наблюдать… — усмехаясь, Чон кивает в сторону окна, вид из которого открывается как раз на задний двор. — Смешно ему, как же, — фыркая, Чимин продолжает свой путь, а Чонгук в это время разворачивается и уходит туда, куда собирался изначально. В их спальню. ИХ. СПАЛЬНЮ. Ну что ж, Пакчим, да здравствуют увлекательные ночи и веселые утренние пробуждения. Чимин, само собой, следует за ним, и первое, что бросается ему в глаза — это балкон и огромная двуспальная кровать… Не матрас на полу, как это могло бы быть, а нормальная такая пружинистая кровать. На очень, кстати, эластичных пружинах, немного скрипучих, и, блин, не плюхнуться с разбегу на такую роскошь — это преступление. Оставляя банку на столе, Чимин, не стесняясь присутствия Чонгука, запрыгивает на кровать и покачивается на ней кверху пузом, довольный жизнью. Нет, серьезно, он даже забывает о самолете и о том позоре, которым он там в буквальном смысле «обмазался». Сейчас его интересуют только пружинистые пружины, красивый зеркальный потолок и… погодите. Зеркальный потолок над кроватью это… кгм, блять, как бы, ну, слишком… — Как же мало человеку нужно для счастья, — Чонгук хрипит откуда-то с балкона, и Чимин моментально поворачивает голову в сторону охуенного балкона, на котором так же охуенно стоит брюнет, держа между пальцев сигарету. Он улыбается сквозь полупрозрачную занавеску, выпускает клубы дыма через рот и частично через нос — выглядит пафосно. Дерзко. А когда улыбка пропадает с новой затяжкой, он становится отчего-то слишком мужественным и почти что жгучим. Черт побери… Чимин сглатывает настолько вязкую слюну, что она застревает посреди горла. Хочется затянуться тоже, желательно — сладковатым дымом изо рта Чонгука. Интересно, а какие на вкус у него губы с этими сигаретами? — Что? — глухо спрашивает брюнет, замечая крайнюю заинтересованность во взгляде Чимина, буквально выплавляющем дырку в окне и занавеске. Но вместо тысячи слов Паку хватает лишь одного движения, которое Чонгуку сейчас кажется… нет, не кажется, слишком двусмысленным. Чимин прикладывает к своим губам указательный и средний пальцы, имитируя слишком уж пошлые действия с невидимой сигаретой. А Чонгук же уже предупреждал, что никогда не даст Чимину затянуться? Так вот, хуй ему, а не сигарету, причем в прямом смысле этого слова… Окурок тушится о стоящую на столе пепельницу, занавеска со скрежетом отодвигается в сторону; Чонгук выпускает последние клубы дыма и только тогда заходит, не закрывая за собой, потому что нахуй это нужно, когда на кровати лежит Чимин, все еще выкуривая невидимую сигарету. Впрочем, стоит ему только увидеть такого Чона — слишком ядовитого, слишком сексуального, как желание выпилиться за дверь перекрывает все на свете. Нет, ей богу, Чимин же знает, что Чонгук успеет схватить его и повалить на кровать обратно, но он все равно подрывается и спешит к двери, коварно улыбаясь… А все потому, что ему нравится, когда его останавливают, обхватывая за талию, прижимая мощными руками, извитыми венами, к горячему телу, а после с легкостью дотаскивают до кровати и валят, прижимая сверху. Адреналин бурлит, наслаждение подкатывает к глотке, заставляя задрожать всем телом и выдохнуть слишком громко и слишком стоном. Чимин не чувствует как такового возбуждения, ни у себя, ни у Чонгука, разворачивающего Пака на спину одним резким движением. Все потому, что уже не первый раз и вошло в чертову привычку. — Если еще раз так сделаешь, получишь по губам, — Чонгук склоняется к чужому лицу, вдыхая не испорченный смолами, естественный запах Чимина. — Неплохо… Почему это тебе можно, а мне нет? — специально ерзая под брюнетом, Пак пытается принять позу поудобнее, но так только делает себе хуже. Или лучше? — Потому что это вредно. Я уже давно курю, мне терять нечего. А вот тебе гробить здоровье незачем, — коротко и строго отвечает Чонгук, не выдерживая дрыгающегося Чимина. Он сейчас мог бы сделать с ним что-нибудь «приятное», но через час они должны уже быть в больнице, так что… — А если я возьму без спроса?! Ох… Пак Чимин, если ты хочешь взять что-то без спроса и получить за это наказание, то не обязательно говорить об этом Чонгуку. Правда, если вспомнить, что это первые паковы отношения, то можно сослаться на любопытство… То самое, которое сходит на нет, стоит только Гуку применить свою супер оборонительную фразу: — А если я войду так же? И как же великолепно наблюдать за тем, как медленно округляется чиминов рот. Все тут уже поняли, куда именно войдет Чонгук… — Нам… — старший бегло осматривает комнату и, наконец, находит часы, — ехать скоро нужно! — о да, мальчик нашел зацепку, которая высвободит его из-под Чонгука. — Надеюсь, ты усвоил урок, кексик, — напоследок целуя Пака за ушком, младший откатывается в сторону, выпуская пулю-Чимина на свободу. И Чонгук реально верит, что хен послушается, ведь зачем ему так рисковать, не зная Чона до конца. А вдруг его намерения окажутся не такими, какими Чимин их себе представляет, и… — Надейся! — уже за дверью выпаливает тот самый, на которого Чонгук с сегодняшнего дня больше не будет уповать. — Ну-ну, Чимин… ну-ну. Маленький чертенок.

###

Раздувать скандал? Продолжать настаивать на своем? Уговаривать? Неееет. Ни в коем случае. Во-первых, такие функции, как «предупреждаю второй раз» и «Чимин, нам нужно серьезно поговорить об этом», у Чона попросту отсутствуют — на принцессу это не подействует, а во-вторых, любые попытки со стороны Чонгука, лишающие Чимина свободы, караются самовозбуждением и остаются нерешенными. Посему брюнет спускается в зал, кстати, так же совмещенный с кухней, как и дома, совершенно спокойно обращая внимание старшего на себя. — Ты забыл переодеться, — как ни в чем не бывало подмечает Чонгук, проходя на кухню, чтобы налить себе стаканчик с живительной влагой. После сигарет во рту всегда сухо и горько, а вода помогает с этим справиться. — Вот блин… точно, — Чимин осматривает себя, замечая кое-где желтоватые пятна, и поражается тому, как не брезгует Чонгук, обнимая его. Все просто, Чимин. Проще некуда. Когда по-настоящему любишь, никакие преграды не помешают. До приема остается ровно сорок минут, когда Чимин спускается в зал, замечая полностью собранного Чонгука: такой уютный в еще одной своей белой футболке и самых обычных темно-синих джинсах, а еще с портфелем на плече и легкой курткой в руке. И эта простота его никак не портит, а даже украшает, представляясь Чимину волшебством каким-то. Ведь на нем самом практически такая же футболка, только темно-серого цвета, и невзрачные черные джинсы, однако смотрится все это иначе: скромно и скучно. — Документы все взял? — напоминает Чонгук, крутя на указательном пальце ключи от дома. — Да, — Чимин уверен, что все взял, хотя бы потому, что папку проверял и дособирал Юнги. — Ну тогда поехали, — Чонгук отталкивается от тумбочки, на которую опирался, и открывает входную дверь, первым пропуская Чимина. Как самый настоящий джентльмен. — Спасибо, но у меня есть руки, Чонгук, — выделяя последнее, саркастично подмечает Пак, вновь и вновь поражая Чона в самое сердце своей этой нелинейностью в поведении. То нежный, то грубый, то смущенный, а сейчас так вообще нахальный. И как только Чонгук смог его обуздать? . Общественный транспорт в Осаке — то еще чудо. Так круто, что слов нет. Правда в метро так же забито, как и Корее, но в остальном — все очень комфортабельно и модернизировано. До клиники парни доезжают примерно за двадцать минут, без синяков и выдранных волос, как это обычно бывает у Чимина. Кстати, Чонгук, который, казалось бы, давно уже не катается на автобусах, чувствовал себя намного лучше Пака. Наслаждался мини-поездкой, даже несмотря на то, что пришлось встать, уступив место женщине. Чимин, впрочем, тоже не жаловался, потому что пейзаж за окном невероятный, но тот факт, что его укачало — никто не отменяет. Так вот, весь зеленый и сонный, Чимин слепо следует за Чонгуком к кабинету Хироки-сана, цепляясь за футболку младшего, как за единственное спасение. Вот таким вот странным образом парни кое-как доходят до кабинета на втором этаже, и даже здесь Чон не медлит — открывает дверь, первым делом заталкивая Чимина, у которого сейчас ноги подкосятся от волнения, усиливающего тошноту и головокружение. Хочется получить поддержку, и Пак оборачивается к Чонгуку в надежде на то, что он останется, но брюнет только приветствует Хироки-сана и сразу же уходит, напоследок подмигнув Чимину. Но этого мало, блин, чтобы успокоить паковы нервишки! — Пак Чимин, здравствуй, — кабинет наполняется невероятно приятным голосом, низким и бархатным, отчего по спине непроизвольно пробегают мурашки. Чимин успокаивается моментально, позволяя себе сделать несколько шагов и, наконец, усесться на предоставленный стул. — Здравствуйте, — парень скованно кивает головой, бегло осматривая стол Хироки-сана и замечая документы не только на японском, но и на корейском тоже. — Расслабься. Ничего страшного не произойдет. И Чимин не может объяснить того неописуемого ощущения после, словно его ввели в какой-то гипноз этим голосом или еще чем-то… Корейский у Хироки-сана великолепен, хотя иногда он позволяет себе срываться на японский, впрочем, в этих коротких фразах нет никакой важной информации. Чимин действительно чувствует себя расслабленным спустя уже десять минут; они разговаривают обо всем на свете, более того, Пак не стыдится рассказывать доктору о семье, своем прошлом и… Чонгуке. Хироки-сан замечает сильную привязанность, которая была вызвана за счет новых для Чимина эмоций и ощущений, а это крайне некрепкая конструкция: если ему надоест или не понравится что-то, то как Чонгук и предполагает — Пак оборвет их отношения. Это будет как само собой разумеющееся, но последствия понесет катастрофические. Психологически подпитываясь новыми положительными эмоциями, без них Чимину грозит усиление вегетативных нарушений и, как следствие, ухудшатся приступы, появятся новые симптомы, нагрянут затяжные депрессии, давая толчок к необдуманным решениям и действиям. Слушая Чимина, Хироки-сан крайне сильно напрягается, потому как этот паренек — тяжелый случай, но на данный момент, пока он с Чонгуком и еще не понимает, почему держится за эти отношения, его равновесие поддерживается. Нужно принимать меры. Срочные. На этом цикле еще можно помочь Чимину, правда, придется задействовать Гука и… — Одного лекарства мало. У тебя наблюдаются прогрессирующие внутренние переживания, которые, если их не нейтрализовать, могут привести к провалу. Не нашему, понимаешь, я имею в виду таблетки, а лично твоему. Потому что человеку, висящему с петлей на шее, лекарства уже не помогут. И Чимин понимает. Прекрасно понимает. — Тебе нравится твое положение? Хочешь встречаться с девушкой или понимаешь, что дело не в том, какого пола человек, а в том, какие чувства испытываешь к нему? Или все же считаешь, что твое желание любить мужчину — это отклонение от нормы? Океан вопросов, а вот ответа никакого. Поначалу. Чимин молчит, обдумывая сказанное, и только спустя минуту отвечает на первый вопрос не уверенным, но положительным кивком, на второй пожимает плечами, а на третий… неожиданно для Хироки-сана отвечает вслух: — Это не норма, я считаю, но это не настолько критично, как, если бы я, например, принимал наркотики. Раньше я ненавидел таких людей и не беспочвенно, но мне не с чем было сравнить, да и жизнь я познал только с одной стороны. Теперь… мне все равно кто какого пола, кого любит и кого ненавидит- — Но за этим безразличием нет определенности, — продолжает за Чимина доктор и оказывается прав. — Именно… Я хочу понять, Хироки-сан. Я боюсь причинить боль себе и Чонгуку, — на грани срыва произносит Чимин, еле сдерживая накопленные за столькое время слезы. Мужики не плачут, и Паку, как и всем остальным мужикам, приходится все копить в себе. А ведь на самом-то деле… уже невмоготу терпеть ту боль, что разрывает грудину — оставаясь наедине с самим собой, Чимин терзает себя сомнениями, но каждый раз приходит к одному и тому же итогу: лучше с Чонгуком, чем с петлей на шее. — Не сдерживай себя, Чимин-щи. И стоит только услышать этот гипнотизирующий, открывающий и залезающий в душу голос, как абсолютно все крепления срываются, с корнем извлекаясь из мяса. Чимин опускает голову как можно ниже, скрываясь за розовой челкой, пальцами до хруста сжимает бедра, наверняка, до синяков, и тихо-тихо всхлипывает. По-мужски так, сдержанно, стискивая челюсть, принимая благодарно салфетку из рук Хироки-сана, чтобы ее приложить к влажному носу. Доктор наблюдает за тем, как судорожно трясутся плечи Чимина и как дрожат пальцы, держащие уже полностью вымокшую в слезах салфетку. Сколько же он держал все в себе, бедный… так ведь нельзя. — Ты в порядке? — как можно более заботливо произносит Хироки-сан, когда после третьей салфетки Чимин перестает хныкать и тяжело вздыхать. Пациент намеренно молчит, снова, и лучше не лезть на рожон — в такие моменты до него доходит все то, о чем было сказано ранее. — Да, — все еще подорванным голосом произносит Чимин, кое-как собирая себя по кусочкам. — Мне стало легче, правда. — Больше не сдерживай себя, хорошо? — Хорошо, спасибо, — Чимин наконец-то поднимает голову, а на его лице расцветает поистине благодарная улыбка. — Это не последний наш разговор. Еще как минимум три сеанса, а там посмотрим, — доктор что-то записывает на листочек и передает его в руки Чимину, забирая в ответ паковы документы. — Показывай это каждому врачу, и тогда они не будут мучить тебя ненужными проверками. Парень кивает и поднимается со своего места, следуя за Хироки-саном, а когда доктор выходит и зовет к себе Чонгука, Чимин и вовсе тушуется — боязливо отступает, скрывая опухшее лицо за челкой, и убегает в сторону процедурной, оставляя Чона в полном непонимании. — Ну и что вы с ним сделали? — Гук уже с порога начинает наезжать, отказываясь от предложенного старшим места. Не сидится ему, знаете ли. — Я с ним поговорил и… раскрыл его. — Вы хотели сказать: «Я залез к нему в душу и переворошил там все»? — Отчасти. Я залез к нему в душу, но… ворошить не пришлось, — лицо Хироки-сана становится печальнее, — потому что у него там и без меня полный хаос. Чонгук понимает из этого только четвертую часть, потому как сам никогда не мог дойти до заветной двери, открывающей все, о чем Чимин переживает. Это больно и одновременно правильно, иначе бы Чонгук попросту сошел с ума, справляясь с чужими демонами в одиночку. Здесь нужен специалист, помощь знающего человека, и каким бы Хироки-сан ни был жадным до экспериментов с человеческими душами, с ним придется сотрудничать. Другого выхода нет. Выслушав старшего, Чонгук приходит в такой ахуй, что описать его словами «я в шоке», например, просто не получается. А посему Чону остается только молчать, хмуриться и поджимать губы, слушая доводы Хироки-сана. — Ему нужна встряска, это первое. Так как вы встречаетесь, это может быть, например, свидание в парке аттракционов. Или банджи-джампинг. В общем, ты лучше меня знаешь об этом. Хм… Чонгук, в принципе, не против первого, но больше как-то интересует другое: — А второе? — А второе… это эксперимент. Опять двадцать пять. — Ну начинааается, — Чон закатывает глаза и подходит, наконец, к столу Хироки-сана, плюхаясь на стул. — Что на этот раз? — Чонгук, не привередничай. Это очень интересный эксперимент, и тут потребуешься непосредственно ты. Ага, как же. Чон сидит и ждет уже, когда доктор выпишет рецепт какого-нибудь супер лекарства или надиктует откуда-то из своего ежедневника адрес подпольной организации, занимающейся опытами, но Хироки-сан сидит и ждет, пока Чонгук перестанет паясничать. И спустя недолгое время, как оказалось, поймет, что дело действительно касается только их двоих. — В тот момент, когда у Чимина начнется приступ, тебе нужно будет как-то его отвлечь. Удивить. — Э-эм… Например? — Например, если вы будете идти по людной улице, зная, что он боится осуждения, поцелуй его. За это, конечно, ты можешь получить по башке, но… — И на каких таких законах это все основывается? Я хоть и медик отчасти, но все равно не понимаю… — Как бы тебе полегче пояснить… Вот ты же знаешь, что нарколепсия, впрочем, как и сомнамбулизм — это нарушение работы нервной системы? — Знаю, конечно. Но причем тут удивление? Адреналин, который вырабатывается слишком мал- — Чонгук, ты мыслишь, как препод, вот в чем твоя проблема. Мысли образами. У Чимина все в порядке с головой, если ты «об этом», а приступы у него начались, потому что он не понимает, как перебороть то, что скопилось у него внутри за все те несчастные годы. Что-то типа защитной реакции. И сейчас, когда ты, по сути, являешься его движущей силой, твоя задача — помочь ему, даже если и такими грубыми методами. — Но, блин, причем здесь неожиданные действия? — Чонгук заметно раздражен: скрещивает руки на груди и прищуривается, ожидая от старого доброго доктора объяснений. — Ну ты и тугодум, Чонгук, — мужчина нескрываемо фейспалмит. — Прилюдный поцелуй — это не только неожиданность, но и переломный момент для Чимина. Если для тебя это просто, то для него — преграда, которую нужно переступить. Ему нужно понять, что ты и твои чувства важнее его собственных демонов. — И мне придется находить эти преграды каждый раз? Это же сложно! — вслед за раздражением, как старший и думал, идет безысходность, но Чонгук таков, что к нему нужен определенный подход. — Сдался уже, что ли? Помидорки завяли? — Нет… — отвечает мгновенно, но с грустью в голосе. Еще бы, Чонгук на своей шкуре такого натерпелся, что на автомате блокирует все попытки Хироки-сана посодействовать не только фармацевтически, но и психологически. Да, он не психолог по образованию, но занимается клинической психологией, причем, довольно-таки удачно, раз к нему такая очередь. А теперь соберите все это вместе и втолкните в голову Чонгуку, чтобы он, наконец, понял, что те самые «темные времена» прервались на нем. — Есть одна преграда, Чонгук, которую, если Чимин преодолеет… он многое поймет, — разорвав затянувшуюся тишину, Хироки-сан начинает разговор о самом главном. — И… что за преграда? — кажется, Чонгук уже не только смирился, но и понял, что все эти эксперименты реально будут нужны. — Нет, серьезно, Чон-младший, да ты не зришь в корень. Я же пять минут назад тебя буквально носом ткнул в эту проблему, — доктор вздыхает, замечая в Гуке кое-какие изменения. Неужели они с отцом все-таки пересеклись? — Сомнения? — это первое, что приходит Чону в голову, потому как он и сам чувствует каждой клеточкой своего тела пакову неуверенность. — Аллилуйя, — Хироки-сан дарит тугодуму-Чонгуку щедрые аплодисменты, за что и получает нейтральное «пф» в ответ. — У меня есть кое-какая идея… но здесь нужно твое одобрение. Хироки-сан ждет, пока Чонгук соберется с мыслями, сопоставит факты, уберет на задний план свои воспоминания и подозрения, и только после всех вышеупомянутых манипуляций, вздохнет тяжело так, словно поезд только что разгрузил в одиночку. — Ладно, уговорили. Что за идея?

###

Чимин не совсем так представлял себе «анализы», но то, что ему в итоге пришлось пройти, вдохновило даже, подарив надежду на выздоровление. Тут тебе не просто ОА всех жидкостей, общее КТ, реоэнцефалография головного мозга и заключения невролога с психиатром, а полный спектр проб, начиная с микробов на кончике мизинчика и заканчивая стоматологом! Как-то под конец Чимину уже похер, что проблема его не в зубах, ведь стоматологов парень любил, несмотря на распространенную у людей боязнь. Мало кому нравится, когда у них во рту копаются, а Пака почему-то всегда это доставляло. Странный парень. Даже стоматолог был удивлен такому спокойному пациенту. Впрочем, прием окончился почти что мгновенно, после того, как врач осмотрел все зубы и взял пробы. Как потом уже оказалось, тот самый стоматолог сотрудничает с лабораторией, и сам по себе анализ слюны и зубного налета — это довольно-таки информативное дело. Конечно, рассказал это Чимину не тот стоматолог, да и вообще — он понятия не имеет, что говорили врачи на своем этом японском. Пак просто сидел и слушал, кивал головой, как дурачок, а потом, когда доктор дошел до строки «Южная Корея», все как-то само собой ликвидировалось. Так или иначе, сегодняшний день в больнице для Чимина прошел на отлично. Особенно ему понравился психиатр, который, слава богу, говорил на корейском — за их такую короткую встречу он смог достать из парня много того, что тот не показывает никому. Даже Чонгуку. Невероятный доктор. Бодро выходя из кабинета стоматолога, Чимин, весь пропахший тем самым нелюбимым для многих запахом, оглядывается по сторонам, вспоминая, куда идти, чтобы выйти из корпуса, но что-то как-то… он проебался. Все, блять, написано на японском, и вот хер его разберешь. Чимин завидовал брату и Чонгуку, которые знают этот язык, но в то же время они, вероятно, завидовали ему в плане английского. Все гармонично, так что хватит пытаться прочесть названия и позвони, наконец, Чонгуку. К слову, все-все-все анализы заняли около четырех с лишним часов, но отчего-то Чимин не чувствует усталости. Набирая своего любимого «Чона Пиздюка» и снимая накрахмаленный халат, парень прогулочным шагом следует прямо по коридору, не зная, куда это его приведет. Чонгук отвечает не моментально, конечно, но и не заставляет себя долго ждать — не очень-то радостным голосом просит описать местность или, хотя бы, номер кабинета назвать, что Чимин и делает. Понимая, где он, Чонгук срывается на всех парах и спустя уже пять минут (для старшего они показались вечными) оказывается в том самом коридоре. Чимин не понимает, что происходит или произошло до этого, но Чонгук, как во всяких там фильмах про любовь (которые Пак назвал бы сопливыми), стремительно идет навстречу и обнимает с ходу, резко притянув за талию. Так крепко и тепло, словно вернулся домой, в тот уют, по которому начинаешь скучать, четыре часа напролет прозябая рядом с холодными однотонными стенами. — Чонгук? Ты в порядке? — непонимающе спрашивает Пак, немного отстраняясь, чтобы заглянуть брюнету в глаза. — Я… боялся, — утыкаясь носом во взъерошенную макушку, Чонгук вновь прижимает к себе, — и скучал. — Ойя~ да не волнуйся ты так. Я все-таки старше тебя и голову на плечах имею, если что, — щипая своего парня за шею, чтобы он наконец-то отлепился, Чимин улыбается игриво, сверкая глазами-щелочками. — Пошли уже отсюда, если у тебя нет никаких дел. Но Чонгук не станет пока что говорить, что дела есть и еще какие… проблема в том, что они решаются не совсем сразу, да и, честно говоря, Гуку срать хотелось на них. — Ты хотел сказать, поехали… — загадочно улыбаясь, брюнет мягко обхватывает Чимина за руку, не стесняясь чужих взглядов и начиная потихоньку ту самую профилактику, которая, позже, перерастет в глобальный эксперимент. И станет отправной точкой.

###

— Куда едем?! В Шара… Шиха… — В Ширахаму, Чимин, — усмехаясь, Чонгук открывает дверь, пропуская сначала своего боттома. — Но на чем… — Чимин не успевает продолжить фразу, как замечает единственный припаркованный чуть ли не у входа темно-синий Ниссан, который Чонгук — чпок-чпок — и снимает с сигнализации. — Как?! Откуда?! У тебя сколько бабла, раз ты себе можешь такое позволить?! — Успокойся, хен, — специально подначивая таким обращением, Чонгук наслаждается излюбленной паковой растерянностью, — это машина Хироки-сана. — Стоп, а он как тогда… — У него их три. Две стареньких модели и эта, поновее, леворульная, что важно. Не люблю праворульные, — Чонгук обходит автомобиль, вставая слева, и ждет, пока Чимин спустится уже с лестницы к нему. Или он никуда не поедет? Этот кексик и такое может заявить. — И зачем ты у бедного дядечки новую машину-то отнял, дьявол? — вздыхая, старший смиряется со своей участью, лениво бредя к машине и первым открывая дверь. — Не я… он сам предложил, — наконец-то усаживаясь в довольно-таки удобный салон, Чонгук первым делом проверяет, на какие функции способна панель и, раз уж начал тест-драйв, нажимает на кнопку, которая предполагает опускание соседнего кресла. Причем, резкое такое, без предупреждения… — Блять, Чонгук! Знаешь, как я сейчас испугался?! Господи, как же смешно наблюдать за Чимином, который не может принять вертикальное положение, потому что намертво пристегнут ремнем безопасности. Это как жук, перевернутый на спинку и барахтающий лапками, чтобы подняться. — Че ты ржешь?! Верни меня обратно! — и сам срываясь на смех, Чимин пытается отстегнуться, но хер там был, Чонгук включает музыку с каким-то jpop-ом и, не обращая внимания на своего ругающегося парня, трогается с места, выезжая с парковки. — Ну все, Чон Чонгук! Жди расплаты! — пыхтя, Чимин всю дорогу пытается расстегнуться, а потом оказывается, что замок ремня безопасности также автоматический и контролируется с панельки. Да-да, с той самой, которую пиздюк издевательски обходит стороной. Теперь точно жди расплаты, мелкий паршивец! . Чимин понятия не имеет, где находится префектура Вакаяма и та самая Ширахама, но затыкается, когда Чонгук начинает рассказ о детстве. Когда-то они с отцом, а впоследствии и без него, приезжали сюда, наслаждаясь роскошными пляжами и необыкновенными видами. Что правда, то правда, центральный пляж Ширахамы — это просто чудо какое-то. Конечно, в Корее тоже круто, но не так… далеко не так. Здесь именно курорт, причем высшего класса. И, пожалуй, можно успокоиться, услышав такие лестные отзывы от Чонгука. Поездка в одну сторону длится полтора часа, и поначалу, когда Чимин это узнал, ему реально захотелось вылезти и пойти домой, потому что, блять, ОН УСТАЛ. От транспорта уже тошнит жутчайшим образом, даже в машине укачивает дико, что просто невероятно… И да, они сначала спорили, потом немного поругались, ну, а напоследок поссорились: Чимин снова нагрубил, а Чонгук просто промолчал, решая не беситься и не бесить своего парня, но внутри затаив обиду. В такой вот напряженной обстановке они и ехали до самой границы Осаки, каждый обдумывая свое поведение и вспоминая о том, что сказал Хироки-сан. Когда производственный центр Японии остается позади, а впереди открываются прекрасные виды, невиданные до этого Чимину, раздражение куда-то постепенно улетучивается. Чонгук сменяет радиостанцию, оставляя в итоге американскую альтернативу, а Пак с восхищением прилипает к окну. Включившаяся «The Beach» любимой группы невероятно подходит атмосфере: хочется смотреть… смотреть… и ни о чем не думать. Ни о ком. Только розовеющая линия горизонта, цветущая на постепенно темнеющем полотне, и уходящее в закат солнце, играют мягким отсветом на лице Чонгука, застревают в его смоляных волосах, плавно очерчивают шею и плечи. Чимин не замечает за собой, но он косит в его сторону пронзительно долго, прислонившись виском к стеклу, и ждет почему-то, когда Чонгук отреагирует. Но брюнет молчит. Очень сосредоточенно глядит на дорогу, стараясь не пропускать знаков, хотя иногда срывается со своего этого рассерженного образа и неосознанно начинает подпевать. — Чонгук… — Чимин не верит, когда слышит, как звучит это имя сквозь песню, слетая с его губ. У старшего голос дрожит, и такое чувство, будто он сейчас расплачется, хотя все совсем не так. И Чон был бы последним идиотом, если бы не расслышал в интонации Чимина раскаяние. — Прости меня, — опережая Пака с извинениями, Чонгук поджимает губы и хмурится, понимая, что не должен был Чимина никуда тащить сегодня. Подумаешь, проебал бы гребаный эксперимент… — Нет, это ТЫ прости. За «упрямого идиота» и за то, что послал тебя нахуй. Правда, я не хотел, просто- — Я понял, понял, не волнуйся, — все так же смотря на дорогу, отвечает Чонгук, не показав даже подобия улыбки. Все такой же хмурый, только губы не поджимает. И Чимину так, блять, не нравится. Ой, как не нравится. Эти показные слова, что ты якобы простил — никакой определенности и искренности. — Останови машину. — Что? — Я хочу в туалет, — Чимин хитрит, завидев вдали небольшой такой торговый центр и парковку на другой стороне. Людей нет, да и если будут, то, опять же, на другой стороне. Вдалеке. — Хорошо, — не подозревая о том, что Чимину далеко не в туалет нужно, Чон замедляется и паркует машину с краю, под вечнозеленым плакучим кипарисом. Рядом никого. Заглушая двигатель, Чонгук с панели расстегивает ремни безопасности и открывает бардачок, чтобы взять телефон, но его руку дерзко перехватывают… То, что происходит дальше, напоминает брюнету тот самый день, когда Чимин впервые ответил Чонгуку взаимностью. Все повторяется: освободив себя от ремня, Пак одним резким движением седлает чужие бедра, упираясь руками в напряженные плечи, и налегает так, что спинка кресла со скрипом наклоняется назад. — Минн… — Тише, — Чимин неожиданно зажимает своей маленькой ладошкой чонов рот, а когда Гук замолкает и перестает сопротивляться, старшему совсем срывает крышняк. Пальцами оглаживая впалые щеки, Чимин опускается к лицу Чонгука и целует его в дразнящей близости к губам. Отстраняясь, глядит на реакцию возлюбленного и отсчитывает свой примерный пульс, который, к сожалению, судорожно сбивается, обрываясь на двадцати ударах за десять секунд. Слишком много для человека, который некоторое время назад со зла желал Чонгуку сгинуть нахер. Слишком неправильно делать что-то подобное сейчас, зная, что людей мало, но они есть, но… черт побери, Чимин ничего не может поделать со своим решением. — Зачем… — не сдержавшись, спрашивает Чонгук и касается пальцами порозовевших щек старшего. — Мне стыдно… Ведь ты ничего плохого мне не сказал, а я тебе… — Чимин, родной, давай не будем раздувать из этого такую уж проблему, окей? — снисходительно вздыхая, брюнет свободной рукой поглаживает чужое бедро. — Не окей! Нихера не окей! — Чимин придвигается ближе, забывая, что сидит на бедрах Чонгука и, между прочим, довольно-таки близко к эпицентру необдуманных решений… Глухой рык не говорит ни о чем хорошем, да? — Ты уже попросил прощения, правда, — цедит Чон, желая, чтобы старший слез с него сейчас же, иначе, блять, за последствия он не отвечает. — Тогда какого х-х… — Чимин тут же заикается, чувствуя ягодицами, как постепенно между ними у Чонгука накатывает напряжение, — почему ты хмуришься до сих пор?! Я хочу видеть твою улыбку! Мне пиздец как стыдно, честно, а ты продолжаешь молчать! — дыхание сбивается, щеки краснеют пуще прежнего — Чимин зол только лишь на себя, он презирает себя внутренне за эту гребаную привычку грубить людям. Даже таким дорогим, казалось бы. — Прости… я устал, просто я очень сильно устал и хочу расслабиться наконец-то… — Чимин опускает голову и отодвигается, не собираясь доводить Чонгука до грани. Нерезонно и не в тему. Ему даже уже хочется слезть, но сильные пальцы смыкаются в последний момент на бедрах и усаживают обратно, а после скрепляются замком на пояснице, притягивая обратно, к напряженному телу. — Хорошо… Больше я не буду тебя принуждать, договорились? — Нет! — сходу отвечает Чимин, ставя Чонгука в очень такое неловкое положение. Неужели он его не так понял? — Нет? — Чонгук, просто оставайся самим собой, прошу. И… — выдерживает паузу, прежде чем недвусмысленно закончить фразу, — принуждай меня. Потому что я всегда и во всем неуверен. Ах, вот в чем дело. Получается, действительно, виноват только Чимин. Ему на самом деле нравится и нужен именно такой Чонгук, только вот свою эту неконтролируемую злость и грубость нужно все-таки потихоньку вырубать. И вот она, улыбка Чонгука. Наконец-то, — буквально выкрикивает подсознание Чимина, стоит только брюнету широко улыбнуться. Боже… как же Паку нравятся эти мелкие морщинки в уголках глаз и выступающие щечки, за которые сразу же хочется потискать. — А я уж думал, что не дождусь этих слов… Вечно из тебя клещами нужно вытаскивать истину. — Что? В смысле? — и тут-то до Чимина доходит, что Чонгук все это время им манипулировал… — Ах, ты- И Чимин бы продолжил, если бы не поцелуй, взрывающийся страстью на губах, и рука на его затылке, не дающая отстраниться. Чонгуку достаточно нескольких легких чмоков, и внутри все разгорается, превращая невинность в лихорадку. Чон начинает налегать, мужественно доминируя, выпрямляясь и прижимая Чимина к рулю. Протяжный звук сигнализации слышен, кажется, на всю улицу, и люди, оборачиваясь, жалеют сразу же, что вообще глянули в ту сторону. Двое парней, один из которых сидит на бедрах другого, неистово целуются, не обращая внимания на издаваемые звуки — картина маслом. И блять, если бы не машина, заезжающая на ту же парковку, и Чонгук, решивший, наконец, открыть глаза, они бы точно сломали руль и довели бы незнакомого мужика до инфаркта. Хотя… какая разница, если они в итоге помирились? Ну вот и правильно, никакая. — Люди смотрят… — зачем-то выдыхает в опухшие губы Чонгук, перед тем, как помочь Чимину сесть обратно на свое место. — Не так уж их и много, — облизав губы, старший улыбается в ответ, хотя заметно, что слова Чонгука его взволновали. И как-то Чону перестает казаться, что у Чимина нет параллельно идущего с ним плана. Что-то здесь не так. . Теперь Чимин может сказать, что все «так, как должно быть». Конечно, Чонгук тот еще актерище и провокатор, но они друг друга стоят, что ни говори. Два сапога пара. Подъезжая к Ширахаме, Чимин совсем залипает у окна, иногда только спрашивая у Чона, «что там такое, а что здесь и как вооон туда пройти/забраться». Помимо широкой прибрежной линии с протяженными ухоженными пляжами и таким же длиннющим променадом, в Ширахаме возвышаются массивные скалы, глубоко уходящие в море. Они, очерченные рыжим светом уходящего за горизонт солнца, завораживают похлеще всего того, что было до этого. Словно читая мысли, Чонгук сворачивает на незаасфальтированную тропу, которую Чимин заметил сразу, хотя уже довольно-таки нехило стемнело. Не только на японском, но и на других языках было написано, что отсюда можно подняться на скалы, чтобы насладиться поистине полноценным видом на весь пляж. Конечно, перед этим придется вытерпеть несколько неровную дорогу, но это никак не смазывает впечатления позеленевшего от продолжительной поездки Чимина. Чонгук оставляет машину на бездорожье (блокируя все входы и выходы) и решает дойти ножками, раз уж Паку так херово. Они пробираются через заросли невысоких деревьев и выходят к пологому каменистому выступу, с которого можно спуститься по вырубленным для туристов ступенькам к одной большой скале. На ней даже место для разведения костра есть в небольшом пещерообразном углублении, что, несомненно, удивляет и приятно радует. Чонгук смело спрыгивает с выступа первым, а следом помогает Чимину спуститься, как во всяких там романтических фильмах: обхватывает за талию и бережно спускает вниз. Правда, не торопится после отпускать, потому что атмосфера крайне романтичная; именно в такие моменты говорят что-нибудь важное, ключевое, решающее, и почему бы, собственно говоря, не попробовать? Прохладный ветерок ласкает алые от смущения щеки, танцует в прядях волос, впитывая запах иланга, который, кажется, витает уже повсюду. — Чимин… — объятия становятся крепче, давая воспоминаниям о недавнем поцелуе завладеть мыслями. Внутри все скручивается от напряжения, узелок за узелком, связка за связкой — целое кружево чувств в сплетающихся пальцах и волосах. Их лбы мягко сталкиваются, но Чонгук наклоняется ниже, целует кончик покрасневшего носа и, спускаясь ниже, мягко прикасается к приоткрытым губам. — Ну же, — уверенно глядя в черные глаза, Чимин запускает пальцы в спутанные ветром волосы, дразняще оттягивая в сторону. Чонгук опаляет кожу дыханием, несдержанно выдыхая в щеку, и отстраняется после, обхватывая ладонями чужое лицо. В его глазах — целая Вселенная застыла. В его глазах — Чимин, а за пределами — мягкий розовый закат, на фоне которого двое, с фарфоровыми душами, не дыша, доверяют себя друг другу. — Я сделаю все, что угодно, клянусь. Ты обязательно выздоровеешь. Если нужно будет чем-то пожертвовать, то я не стану колебаться. И мне все равно, сколько мы знакомы — я уверен, что люблю тебя каждой клеточкой своего тела. У Чимина ноги подкашиваются, но Чонгук держит крепко. Горький комок из сожаления и внутренней неуверенности, прежде всего, в себе, подкатывает к глотке и давит на стенки, заставляя приоткрыть рот и запрокинуть голову, останавливая непрошенные слезы. Чимин часто-часто моргает, смотря в застилающее звездами небо, вздыхает так тяжко, что Чонгуку это кажется ответом, с которым Паку попросту сложно согласиться. Да, приятно, несомненно, когда тебя кто-то так любит, но в то же время больно, потому что не любишь в ответ. Чонгук понимает, но все равно твердит об этом, потому что знает о той стороне Чимина, которая, как бы тот ее ни скрывал, все равно находится на поверхности. Но не всегда прямое признание важнее. Кому-то достаточно произнести несколько слов, не вкладывая в них особого смысла, а кто-то пропускает чувства через всего себя… — Просто… — хлюпнув носом, Чимин разрешает себе расслабленно прикрыть глаза, выпуская изнутри те болезненные остатки, что затаились, не показавшись ни психиатру, ни психологу, никому больше. Только Чонгук имеет ключ к этому замку, — спасибо. Я бы не справился без тебя, честно. И, прошу… — Чимин млеет от ощущения слегка шершавых пальцев, стирающих слезы с обветренных щек, — не отказывайся от меня, даже если что-то пойдет не так. Пожалуйста… А у Чонгука даже и мысли не было отпускать. — Never. Как бы больно это ни было. Как бы обидно. Как бы невзаимно. Чонгук не откажется. И нет никаких причин, это невозможно объяснить словами и привести аргументы — настоящая любовь не нуждается в обосновании. Она либо есть, либо ее нет. И нет ничего страшного в том, что Чимин пока что не полюбил Чонгука, главное, что он искренне просит остаться с ним, понимая и принимая этого человека со всеми его недостатками. Они стоят так еще несколько минут, успокаиваясь и думая каждый о своем. Понимание того, что эти отношения неправильные, что Чимин, по сути, со своей натуральностью не мог так запросто вляпаться в Чонгука, рушат все, что когда-то Пак построил, защищая себя от посторонних. Дружба с Тэхеном и Енджэ также могла бы Чимина остановить, но вместо этого — пыль и осколки — стены рассыпались без шансов на восстановление. Тэхенова теория намагничивания подтвердилась, правда, пришлось добавить пункт об усилении свойств, что само по себе опровергает все физические понятия о магнитах. Впрочем, не стоит забывать, что мы говорим о таких невероятных Чонгуке и Чимине, все встречи которых были не случайными. Судьбоносными. — Твой английский стал лучше… — разряжая обстановку, Чимин отступает от Чонгука, который не смеет его больше задерживать, и быстро вытирает оставшиеся слезы длинным рукавом. — А ты не хотел бы выучить японский? — поддерживая этот абсолютно нейтральный диалог, внутри себя Чонгук все еще напряжен. На душе, конечно, легче после новой порции откровений, но какое-то странное ощущение поедает изнутри, не давая сосредоточиться. Волнение? Несомненно, какая-то внезапная тревожность… — Хотел бы. Научишь? — Чимин подступает к обрыву, осторожно заглядывая вниз, но появляется очень внезапный Чонгук, который хватает старшего за бока, пугая до усрачки. — Ептить! — Еще как научу, только давай присядем, — Чонгук кивает в сторону более пологого местечка. — Здесь не сидят, потому что задницу можно отморозить. А там под камень провели трубы из металлополимера и подвели к теплоносителю. Вот спасибо, любимый, но можно было и без подробностей. — Скалы с подогревом? — скептически выгибая бровь, старший ловит усмешку Чонгука, в которой так и сквозит «Пак Чимин, какой же ты наивный». Сейчас же ведь все продвинутое. — Это Япония, детка, — гордо вздернув подбородок, Чонгук крепче обхватывает Чимина за талию и ведет за собой, слыша в ответ какие-то мелкие ругательства. Все как всегда, блин. И это круто. Момент, когда солнце окончательно скрывается за горизонтом, оба парня пропускают, слишком занятые разговором друг с другом. А если точнее, то уроком по изучению японского языка. Нет ничего более вдохновляющего, чем сидеть сейчас на краю скалы, барахтая ногами в воздухе, и смотреть на забавного Чонгука, который показывает, как правильно нужно сложить губы и куда деть язык, чтобы произношение было идеальным. Звонкий смех Чимина и шум прибоя в такой тишине кажутся самыми прекрасными звуками, буквально ласкающими слух. Такие вечера хотелось бы проводить каждый чертов день, но оба понимают, что если не сейчас, то потом уже будет не до этого. А посему Чонгук наслаждается радостным Чимином, который, в свою очередь, старательно выговаривает все фразы, показывая крайнюю заинтересованность в обучении. Конечно, как преподавателю, Чону это очень даже льстит. Точнее, чуть ли не сносит башню, когда хену удается, наконец, связать полноценное предложение, в переводе означающее: «Я сижу на краю скалы со своим парнем». Очень, конечно, банально, но, блять… У Чимина такое охуенное произношение, такие сексуальные губы, которыми он старательно «работает», чтобы не ошибаться в интонациях, что, мать твою, держите Чонгука семеро, а то и больше… — И как? Норм? — заинтересованно спрашивает Чимин, двигаясь к Чону ближе и заглядывая ему в глаза. — Или я никуда не гожусь? — Ты… блять, великолепен, — не сдерживаясь, брюнет накидывается на старшего, пригвождая его к теплой каменной поверхности. — Меня дико возбуждает твой японский, — проскальзывая губами по открытой шее, Чонгук слегка прикусывает кожу, вызывая у Чимина короткое «ауч» и шипение, которое, стоит Гуку лизнуть языком, превращается в судорожный вздох. Мокрая дорожка следует до самой щеки, сворачивая на полпути к призывно поблескивающим от слюны губам, но именно в этот момент Паку приспичивает поиздеваться. — Эй, я не целуюсь с учителями! — Чимин обхватывает брюнета за плечи и пытается оттолкнуть. — Я примерный и скромный ученик, Чон-сонсенним. Вот разве может скромный примерный ученик так пошло произносить эту чертову приставку, после кончиком языка проскальзывая по распухшей верхней губе? Чертов провокатор, да и только! — Тогда, я наглый извращенец-сонсенним, который хочет своего ученика, — перехватывая чужие руки за запястья, Чонгук поднимает их над головой Чимина и буквально ложится на парня всем телом. — Блин, Чонгук, здесь романтично, конечно, но если ты сейчас не слезешь, я… — парень запинается, понимая, что ничего не сделает, ведь брыкаться здесь крайне опасно, значит, придется подчиниться? — Успокойся, я всего лишь хочу тебя поцеловать, — хриплый смех расслабляет, и Чонгук наклоняет голову, позволяя их губам снова соединиться, медово слипаясь с каждыми невинными чмоками. Чимин закрывает глаза, судорожно вдыхая носом запах своего мужчины, и теряется снова, утопая в сладостных ощущениях. С каждым разом ему все больше и больше нравятся поцелуи с Чонгуком, и с каждым разом Чимину хочется дальше и рискованнее, перескочить на следующий этап, который откроет новые возможности. Даже сейчас Паку приходится мысленно себе объяснять, что они не в том положении, чтобы удовлетворять друг друга по-взрослому… а если так, то почему бы не вложить всю свою нескончаемую страсть и силы в этот поцелуй? Чонгук поражается слишком внезапному напору Чимина. Такое ощущение, что он понимает, что завтра и послезавтра начнется серьезное лечение, и не известно еще, как оно отразится на них обоих. Да, Паку нужна профилактика, которую и должен давать Чонгук, но помимо этого, парню необходимо избавиться от недосягаемых внутренних коллизий. Хироки-сан подчеркнул, что работа именно с обеих сторон может привести к идеальному результату и, тем самым, открыть не только новый метод лечения мутировавшей болезни, но и препараты на основе этих знаний. Они будут помогать не только таким, как Чимин, но и людям, страдающим отдельно нарколепсией или сомнамбулизмом. Сей факт невероятен и не имеет даже пятидесятипроцентной вероятности, но почему бы не попробовать? — Гук… дай вздохнуть… — с трудом отрываясь от настойчивых губ, Чимин делает глубокий вдох и вдруг ощущает неописуемо дикое головокружение с резким приливом сонливости, говорящей о… — Блять, у меня приступ! Чонгук моментально отпускает запястья Чимина и приподнимается над ним, внимательно вглядываясь в лицо напротив. В темноте, освещаемой только лишь светом неполной луны и дальних уличных светильников, Чимин выглядит так беспомощно и потеряно, что Чонгуку невольно приходится вспомнить об эксперименте. Только проблема в том, что здесь нет людей или чего-нибудь такого, чем можно было бы шокировать… Или есть? — Чимин! Чимин, ты должен подняться! — Чон обхватывает хена за плечи и насильно поднимает его, усаживая в отдалении от края скалы. Чимину с трудом удается держаться в сознании, он еле-еле различает расплывчатый образ Чонгука перед собой, который нервно мельтешит и невнятно просит смотреть. Чимин абсолютно не понимает, на что глядеть и зачем, и только тогда, когда смазанный образ его возлюбленного делает шаг назад, будто в замедленной съемке срываясь с края обрыва, он готов поклясться, что картинка перед глазами вмиг приобретает небывалую четкость. Сердце готово тотчас же остановиться. Если бы Чимина спросили, думал ли он, что разобьется, если следом спрыгнет с обрыва за Чонгуком, то вряд ли бы парень ответил, что думал. Ему было совершенно наплевать в тот момент на то, насколько красным стало бы синее море. А все потому, что думать получалось лишь о том, как без Чонгука жизнь странным образом обрывается. Казалось бы, знакомы чуть больше недели… каких-то там десять ничтожных дней, за которые столько всего произошло — важного, решающего. Слишком поздно предпринимать попытки сбежать, вставая и отшатываясь от края, когда на самом-то деле совершаешь шаг назад для того, чтобы разбежаться и прыгнуть вниз. Даже если Чимин и боялся когда-нибудь высоты, чисто даже на инстинктивном уровне, то сейчас, совершив для себя чуть ли не героический подвиг, понимание сделанного пугает до чертиков. Состояние невесомости длится, кажется, целую вечность, но всему приходит конец. Чимин, не успев сгруппироваться, грудью вонзается в воду и неосознанно открывает рот в немом крике, заглатывая слишком уж много разъедающей слизистую жидкости. И какой он нахрен спасатель утопающих, если сейчас, от сильнейшего удара о ледяную воду, у него конечности не слушаются, и паника накатывает такая, что хочется верить в дельфинов, русалок и подводных аквалангистов, бороздящих дно неподалеку. Не так себе Чимин представлял последний день жизни — безрезультатно барахтаясь, хватаясь за невидимые выступы, постепенно теряя воздух… Легкие уже трещат по швам, жилы на шее вздуваются такие, что еще чуть-чуть и лопнут от давления; Чимин понимает, что остается несколько секунд до того, как воздух окончательно закончится… Даже глаза закрывает — зажмуривает от страха, пуская невидимые дорожки слез вверх по щекам, в последний раз пытаясь схватиться за невидимый выступ в воде. И вдруг достает до небес, кажется, или как описать еще это чувство, несущее тебя к поверхности? К слову, Чимин еще никогда так не был рад кислороду. — Чи… мин! — сквозь непроходимую завесу слышит парень до боли знакомый голос, и стоит Паку глотнуть живительного кислорода, как мысли вдруг проясняются. Вода выливается изо рта с диким кашлем, но качка продолжается, значит, он все еще в море и… — Бля-ять! Что б… тебя! — Чимин с трудом разлепляет жутко щиплющие глаза и чисто по инерции хватается за бледного, как смерть, Чонгука, которому не понятно как вообще сил хватило хена вытащить. Вот это я понимаю — научился плавать за один день. — Ты… к-как? — еле выговаривая эти два заветных слова, Чон балансирует на грани, то утопая, то выбрасывая себя на поверхность. Волны не щадят, то шлепая по лицу, то вовсе загребая по голову, и Чимину приходится вспомнить о том, что из них двоих лучше плавает он. Да, руки все еще сводит, грудину словно насквозь пробили, а лицо жжется и саднит, но Чимину приходится взять ситуацию под контроль так же, как это сделал Чонгук, вытащив его буквально с того света. Привыкая к нестерпимо холодной воде, ноги постепенно начинают отходить, и Пак спешит подхватить Чонгука под руки, чтобы таким образом доплыть с ним до берега. — Ты… не ответил… — бормочет Чонгук, из последних сил помогая Чимину грести. Впрочем, получается у него скверно, слишком слабо и безрезультатно. Дрожащие пальцы тянутся к раненному виску, зарываются глубже в волосы и совершенно очевидно окрашиваются в темный. Темно-красный, если быть точнее. — Ненормальный! — одергивая окровавленную руку, Чимин получает заряд адреналина и отталкивается сильнее, понимая, что если не поторопиться, то можно навсегда остаться без яиц при такой-то холодрыге. — Ммм… — это все, что Чонгук сейчас способен произнести, решая приберечь силы не на болтовню, а на какую-никакую помощь своему парню. Протяженная береговая линия постепенно открывается перед взором, стоит только парням обогнуть огромную скалу. У Чимина последние капли сил кончаются, а еще Чонгук начинает налегать, слабея в самый неподходящий момент. Приходится со скрипом сжать челюсти, отталкиваясь с таким рвением, что вода вокруг парней начинает бурлить. Чимин включает турбо-мод, усердно работая ногами, руками же удерживает Чона за подбородок, чтобы он ненароком не наглотался воды. Еще немножко… всего каких-то там несколько толчков и можно будет почувствовать кончиками пальцев песчаный берег. Not today. Оба находят силы, берут буквально из ниоткуда и выкладываются на полную, ради того, чтобы коснуться земли, сделать пару, тройку широких шагов и упасть в обнимку у самого берега. Чонгук впечатывается спиной в песок, утягивая за собой Чимина, который стал для него сегодня спасательным кругом. Хотя… они оба стали. Друг для друга. — Не… — Чимин делает глубокий вдох, с кашлем выплевывая из себя соленую жидкость, — навижу тебя! — и вяло ударяет Чонгука в грудь, выбивая из него хрипы и остатки своих переживаний. — Ты психопат! Я чуть не умер! Знаешь же, что не умеешь плавать, так какого хуя, Чонгук… — дикая усталость вкупе с недавней паникой надламывает голос, и снова доводит до слез, на этот раз не таких легких и безобидных. Чимин надрывно кричит, срывает голос, бьется лбом о часто вздымающуюся грудь, пытаясь таким образом остановить истерику. Неожиданно все переворачивается вверх дном: Чонгук перекатывается, теперь оказываясь сверху, и всячески пытается успокоить своего парня. — Получилось… — не переставая выцеловывать соленые щеки, Чон обхватывает ладонями лицо возлюбленного и, наклоняясь к его трясущимся губам, повторяет. — Получилось, понимаешь? Твой приступ прекратился! Это главное! — Ебануться не встать! Ты точно ненормальный! — отталкивая чужие руки, Чимин не жалеет накопленных сил, чтобы залепить Чонгуку обжигающую пощечину. — Какой смысл во всем этом, если мы чуть не погибли?! Идиот, что ли?! — выкрикивает Пак и с новой волной злости начинает размахивать уже кулаками, несильно попадая Гуку по лицу. Снова, как и в тот день. — Не смей так больше делать! Без тебя… — удары вдруг прекращаются, а Чонгук успевает заметить нечто безумное и одновременно нежное в глазах напротив, — я не смогу без тебя, герой ты хренов! Не смогу! И если это не признание, то что тогда? Чонгуку не хочется понимать по-своему, надумывать лишнего под действием хлынувших чувств, а пока сомнения заполняют его голову, Чимин тянется руками и, обвивая за шею, прижимает к себе. Всхлипы в один момент прекращаются, исчезая в таком родном тепле; Чонгук раздосадованно утыкается лбом в мокрый песок, едва омываемый волнами, ощущая, как утихает дрожь и как уходит боль, пронизывая дрожащее тело. Он виноват, и он заберет все переживания себе. Ради Чимина. — Прости, пожалуйста… Но он не отпускает. Вытаскивает из темноты. — Уже… Небесная твердь аспидно-лилового цвета, испещренная сплетениями ярчайших звезд, никогда еще не казалась Чимину настолько прекрасной. А в объятиях Чонгука до неба и вовсе можно дотронуться рукой. — Я люблю тебя… И он касается, собирает в ладонь россыпь ночных солнц, выжигающих на нежной коже такое осторожное, невесомо касающееся губ: — И почему мое сердце так трепещет, Чон Чонгук? Вместо ответа — тишина. Потому что есть кое-что, не нуждающееся в объяснениях.

«Понимание навсегда потерянного — ни с чем не сравнимая вещь. И хотя мы уже не раз переживали это, но тогда, в тот самый момент, когда ты сорвался с обрыва, а я, не думая, пошел вслед за тобой, многое прояснилось. Ведь мои действия говорят сами за себя, не так ли? Получается… я до сих пор лгу себе». [Запись вторая. Lie.]

«I need a quick fix, I don’t want to feel this, Come into my arms and make everything alright».