good morning fuck.

       Высечь искру можно лишь из тех, в ком она есть. Именно так ломают неразрушимое, меняют ход времени, переплетают пальцы и сердца. Прощаются с вечерней суетой, чтобы встретить неудержимую ночь, наполненную нераспалимой страстью. — Не хочу возвращаться домой, — Тэхен не просто сообщает. Тэхен приказывает, сдавливает пальцами окончательно, травмируя не плоть, нет, далеко не… Юнги шипит сквозь сомкнутую челюсть, когда его губу прокусывают, когда прижимают к сидению настойчиво и ласково одновременно, но стоит Тэхену прошептать одержимо в щеку, что ничего не будет, как Шуге тут же хочется вскрыться. Играет? Да похуй. — Уверен, что не будет? — а взгляд в темноте столь жгучий, что хочется схватиться сейчас за края черного свитера и нырнуть поглубже, утопая в изгибах бледного тела. — Уверен, — и Тэхен действительно уверен не только на словах, но и на деле. Да, страсть. Да, дикое желание. Да… любовь? Но все это уступает волнению за здоровье близкого тебе человека. — Ты прав, — усмехаясь, блондин мягко трогается, но тут же резко останавливается, чувствуя приближение неизбежного. Улыбка пропадает с лица. Тэхен, не успевший застегнуть ремня безопасности, дергается вперед и ударяется спиной о спинку кресла. Смотрит непонимающе, буквально требует объяснений. А у Юнги всему одна причина: — Потому что я серьезно болен. Кажется, Тэхен не вернется домой ни сегодня, ни завтра. Никогда. На подсознательном уровне понимает, что ни за что не уйдет от него. Даже из-за Хосока. Теория геометрических аберраций теряет свое значение вслед за распадающимся треугольником, лишившимся основания. . Не то чтобы Юнги со стороны кажется таким уж невинным, но от услышанного Тэхен полчаса не может прийти в себя, все пытаясь выкинуть из головы образ нагнутого раком мятноволосого парня. Атмосфера в салоне авто меняется до неузнаваемости. Легкий хвойный аромат, смешиваясь с древесным Тэхена, чуть ли слезы не выбивает из лисьих глаз; так приятно с ним, что неприятно от себя самого. Такое ничтожество… и такое божество. Пусть и не без изъянов. Безликое окрашивается в яркий алый, придавая смысл. Уличные фонари разгораются впереди и проносятся мимо огненными вспышками, взрывающимися на бледных щеках. Юнги молча признается в своей беспомощности, но Тэхен слышит и молча накрывает своей рукой чужую. Таинство не должно нарушаться. — Мне плевать на твое прошлое, — шепотом проговаривает Ким тогда, когда они уже останавливаются у нужного подъезда и смотрят друг на друга так нежно, что у Юнги сейчас сердечный приступ случится. А после Тэхен тянется своими длинными смуглыми пальцами и заботливо расстегивает чужой ремень — оказывается, под предлогом. — Только не нужно меня жалеть… — выдыхает блондин, заставляя красные пряди зашевелиться. — Не посмею. Тэхен и не собирается делать из Юнги великомученика. Он всего лишь поможет ему зализать старые шрамы и не позволит поставить новые. В лифте они стоят порознь. Не смея смущать зашедшего с ними мужчину, оба примыкают к противоположным стенам, но продолжают вглядываться друг в друга, словно выискивая что-то, что упустили в машине. Когда парни выходят, оставляя незнакомого мужчину одного, Тэхен наконец-то подходит ближе и задыхается от иланга, ударившего в нос своим едко-сладким послевкусием. Дрожь пронизывает спину тонкой иглой, но Ким держится как никогда, блять, стойко и вместо того, чтобы обнять сейчас Юнги со спины, обнимает себя за предплечья и отходит к стене. Да и похрену, что его пальто теперь вымазано в побелке — Тэхен никогда и ни с кем еще не чувствовал подобного. Что тогда, в Канвондо, за шаг до смерти, что тогда же, в машине, что сейчас, когда Юнги осипшим голосом приглашает внутрь. По-старчески так кряхтит, жалуясь на сломанную руку и крепко затянутый ботинок (спасибо мед. брату за помощь). Шнурки теперь хрен развяжешь. Но Юнги пытается, используя здоровую руку: приваливается к стенке и тянет изо всех сил за шнурок, только узел какой-то другой, не «бантиком», и получается только хуже. Тэхен застревает на пороге, разувшись, и не сдерживает смешка, глядя на своего (?) мужчину. Недолго наблюдая за пыхтящим Мином, Тэ проходит вглубь прихожей и присаживается на одно колено перед Юнги, заставляя его нехило так прихуеть. — Предложение собрался мне делать? — фыркая и закатывая глаза, Мин тянется обратно к шнурку, но его руки слишком ожидаемо перехватывают чужие. — Конечно, и советую тебе сейчас стоять смирно, — тонкие пальцы крепко обхватывают голень, призывая Юнги не шевелить ногой. Тэхен прекрасно знает, как Шуге это не нравится, но… пусть привыкает. Злость приходится сглотнуть, видя, как ловко Тэхен обращается со шнурками и как заботливо после снимает ботинок, отставляя его в сторону. И вроде как обувь снята, помощь совершена, пора бы отойти, но Ким, мать его, Тэхен позволяет себе под конец несдержанно скользнуть пальцами под ткань черных хлопковых носков, вызывая у Мина целый табун мурашек. — Тогда чай сам себе заваришь! — внутренне умирая от нежности, наяву Юнги смущенно выдирает свою драгоценную ножку из горячих ладоней и стремительно ускользает за угол. В их с Чимином комнату. Чтобы, блять, остыть, подумать и переодеться во что-нибудь очень закрытое. Может, паранджу? Тот порыв был довольно... неожиданным, можно даже сказать, что спонтанным. Но, так или иначе, Мин не сказал ни слова против, а это значит, что он очень даже «за». Только вот стесняется. Тэхен проходит вглубь гостиной и останавливается у кофейного столика, внимательно осматривая интерьер и подмечая совсем мелкие детали, связанные с Юнги. Например, то, что Мин обожает оставлять стаканы из-под кофе, где попало. Особенно на столике перед телевизором. Но при этом, в общем и целом, квартирка не кажется грязной, да и не назовешь ее холостяцкой. Здесь приятно: пахнет, дышится, живется — у Тэхена дома не так. У него там злая мать, ненавидящая сына, и бедная сестренка, которая, слава богу, скоро переедет в общежитие при университете. Им обоим хочется сбежать куда подальше, только вот совесть пожирает, причем, начинает с головы. — Так ты чай не заварил, что ли? Тэхен пугается, вздрагивая и разворачиваясь в сторону чересчур домашнего Мин Юнги. Он в просторной желтой кофте с длинным рукавом и белых трикотажных шортах, под которыми виднеются темно-серые трусы. Идет такой ахуенный с махровым полотенцем в руках и парой каких-то вещей — темно-синяя футболка и черные штаны, кажется. — Я думал, что ты пошутил, — поднимая руки в защитном жесте, Тэхен стремительно следует на кухню, но перед этим все же сталкивается с Юнги, который протягивает ему те самые вещи. — Надеюсь, не маловато. Я в душ, а ты давай чай заваривай. Верхняя полка над мойкой. Мне травяной, пожалуйста, — выпаливая по-быстрому, Мин торопится в ванную комнату, чувствуя от себя запах терпкого пота. Кстати, Тэхен тоже успел учуять «волшебный» аромат, но ему почему-то… понравилось. Нет, он точно с ума сошел. Или как по-другому назвать все то, что Ким чувствует по отношению к Юнги? Шуга хуярит себя мочалкой по лицу, пытаясь понять свои решения. Сначала он говорит «давай подождем», а потом зачем-то позволяет себя целовать и приглашает домой, зная наверняка, что просто чаек они не попьют. Секса, конечно, не будет, но соблазненный Юнги не пустит Тэхена спать на диван или в гостевую комнату — здесь и кроется самая большая его ошибка. — Айщ! Сука! — ожесточенно намыливая свои подмышки, Мин выбрасывает мочалку нахуй и лбом врезается в кафельную стену, не зная, как еще по-другому выбить из себя мысли о Тэхене. Закрываешь глаза — видишь его, открываешь глаза — ничего не меняется. Именно с этого момента у Шуги и пошло принятие своей жалкой участи, этакий последний этап перед совсем уже заключительным. Одно радует — теперь он больше не тупой угол в дурацком треугольнике. Тэхен проливает кипяток себе на ногу и затирает джинсу чуть ли не до дыры. Из ванной комнаты слышится стон или… что это было? В любом случае, звучало похоже, и именно поэтому сейчас Тэхен опирается руками о кухонную тумбочку и делает очень глубокий вдох. Зря. Здесь все пропиталось Юнги. Теперь его еще больше в легких. — Отлично, просто… отлично, — заканчивая сервировать стол (Тэхен, кстати, сам нашел какие-то конфеты и пирожные к чаю), красноволосый уходит в гостиную и быстренько переодевается, аккуратно складывая свои вещи на диван. В этот-то момент из ванной комнаты выходит распаренный и чересчур влажный Юнги, похожий на промокшего щенка. Внезапно взгляд Тэхена цепляется за длинные худые ноги, до одури бледные, на которых кое-где виднеются пятнышки синяков. Господи… какой же он все-таки красивый. И как же Тэхену хочется развести эти самые ноги, впиваясь пальцами в изящные бедра до четких пунцовых следов. — Чего замер? Иди мойся, — с легким налетом улыбки кивает Юнги и, потирая мокрые волосы ярко-зеленым полотенцем, шлепает босыми стопами до кухни. Шорты, увлажнившись, с каждым шагом прилипают к его ягодицам и ляжкам, просвечивая ненужные сейчас воображению очертания желанного тела. Но Тэхену приходится взять себя в руки, дабы не показаться для тридцатичетырехлетнего мужчины совсем уж подростком. Пубертат-то прошел уже, а мысли, кажется, все еще там. . Когда Тэхен заканчивает водные процедуры, Юнги все еще сидит на кухне, очень медленно попивая свою травяную хрень, и никак не может доесть многострадальный эклер. Прокурор снова весь в ноутбуке, в работе, и не замечает, конечно, вышедшего из комнаты Тэхена. Слишком уж много всяких дел поручил ему Джин после удачной операции с клубами. Найденный телефон пестрил уликами, а у Чанеля внезапно появились покровители в Канвондо — все сыграло в пользу полиции. Юнги больше не собирается вмешиваться во все эти дела, поэтому и не знает подробностей, в отличие, например, от Тэхена. Да и то, спасибо Хосоку, который, более-менее начав ходить, сразу же принялся за дело и узнал очень много интересных фактов из своего прошлого. Например, то, что Лиен действительно был убит, причем отпрыском Чжоу, который отплатил за свою ошибку ценой собственной жизни, и самое интересное, что убит был неумышленно. Они всего лишь хотели его запугать, но сынок-придурок переборщил с дозой… Печальная история с не менее печальным концом. Юнги со свистом выдыхает через нос, когда к нему неожиданно со спины прижимается крайне горячее тело. Причем, слово «крайне» вам нужно читать, как «феноменально». Мин ощущает себя чертовой сухой деревяшкой, которую бросили в полыхающий костер и оставили тлеть. Тэхен обнимает за шею очень осторожно, чтобы не задеть руку, и смазано целует в щеку, оставляя влажный тянущий след. Юнги хочется сказать, что «не надо» и вообще «хуле ты это делаешь?!», «разве я разрешал?!», но вместо этого он наклоняет голову и молча позволяет себя целовать, подставляясь губами под губы, языком под язык. Внизу живота тут же приятно теплеет давно забытое чувство, и Шуге срывает тормоза. Оба нихрена не помнят, как резко перешли из кухни в спальню. Юнги забыл напрочь об эклере, чае и любимом ноуте, а Тэхен — о совести. О сдержанности. О послушании. Потому что, когда Мин Юнги глухо стонет, позволяя умелым пальцам скользнуть под резинку трусов, Киму не хочется думать о морали. О правилах. О том, что сейчас он непристойно дрочит своему хену, который старше даже не на пять лет — на десять. Где то смущение, которое преследовало Тэхена все то время, пока он находился рядом с прокурором? Сейчас оно отсутствует, уступает одержимой стороне огненного парня, целующего мучительно глубоко, ускоряющего темп до таких скоростей, что у Юнги пальцы на сломанной руке невольно пытаются сомкнуться в кольцо, чтобы дотянуться и помочь удовлетворить Тэхена. В самый последний момент Киму совсем сносит голову, и он опускается ниже, пошло высовывает язык и лижет головку по кругу, продолжая при этом надрачивать. Этого вполне достаточно, чтобы Юнги, прорычав и вцепившись здоровой рукой в простынь, кончил Тэхену на лицо. На щеки, губы и подбородок. Абсолютно прозрачной спермой. Они оба понимают, что это значит. «Я больше не могу иметь детей. И даже рад, что у них не будет такого уебского отца», — рассказывает Юнги позднее, когда приходит время раскрыть все карты. Казалось бы, после таких пошлых стонов, грязных словечек и других непристойных действий, они сейчас не должны, абсолютно голые, лежать на огромной двуспальной кровати, изливая друг другу души. Но одноразовый секс отличается от того, который абсолютно взаимно и с любимым человеком — самое приятное, что после не ощущаешь тяжести, только легкость. Не стыдно. Не хочется грызть подушку, заливаясь слезами. Нет никакого противоречия, даже несмотря на то, что они друг друга толком не знают. Сейчас хочется одного: затянуться горькими сигаретами, сбивая пепел себе прямо на живот, и рассказать о жизни тому, кому это действительно важно. «Ты был бы хорошим отцом», — Тэхен отвечает на грани слышимости, не собираясь задевать Юнги этими словами, но не у одного только Чонгука чуткий слух в этой Вселенной. «Ты о чем?» — Юнги понимает. Что речь сейчас не совсем о нем. «Я рос без отца… Он ушел и никогда не возвращался. Иногда, когда я иду по улице, то думаю, а вдруг тот мужчина в милой красной шапке — мой отец? Мама рассказывала, что он очень любил красный…» — Тэхен касается своих волос, мягко ерошит их и вдруг останавливается, замирает. — «А еще он любил меня, Вивьен и маму, но… почему тогда ушел?». Юнги, до этого печально смотревший в белый потолок, вминает тлеющий окурок в поверхность деревянной тумбочки и поворачивается в сторону содрогающегося в слезах парня. Тэхен пытается закрыть глаза ладонью, боится показывать свои жалкие слезы, но Юнги убирает руку и придвигается ближе, укладывая голову на подрагивающее плечо. «Ты сильный и… не один*», — вдруг произносит Юнги и ставит Тэхена в замешательство. Всхлипы прекращаются в тот же миг, сменяясь хриплым кашлем и усмешкой. Надо же… Шуга запомнил. «Спасибо. За все». Тэхен выглядит по-настоящему опустошенным, но все равно благодарит. Ему немного стыдно за свое слюнтяйство, но Юнги дарит успокоение. И никуда он его не отпустит. Ведь он и так своим недавним решением чуть не спугнул того, кого сама судьба преподнесла на блюдечке.

###

Первые лучики яркого, в пекло его, солнца падают на помятое от подушки лицо, пытаются пробраться сквозь веки и, в итоге, заставляют Чонгука проснуться. Первое, что он ощущает — дикую изжогу с кислой отрыжкой и… отсутствие признаков простуды. Невероятно, блять. Медленно переворачиваясь на спину, Чонгук не видит в отражении Чимина, который должен встречать его утренним поцелуем (и не только), впрочем, стоит вспомнить вчерашний вечер… Пока Чонгук рефлексировал после звонка Хосока, Пак решил приготовить ужин, но в расстроенных чувствах разбил две тарелки, сломал электрический чайник, свалил горшок с цветком и, в конечном итоге, подпалил куриные котлетки. Ну… не то чтобы подпалил — он сжег их нахуй. Сначала просто не мог отковырять от сковородки, когда они пригорели, а потом случилась ситуация с чайником — вода, вода, вода повсюду, Чимин с тряпками носится, ну а котлетки-то жарятся. Точнее, горят уже синим пламенем. Чонгук, спокойно себе лежащий с температурой, принюхался и тут же обратился за помощью к своему Дьяволенку на левом плече. «Пиздуй туда, пока он дом не спалил», — не сдержавшись, выпалил Ангелок, который, кажется, уже нихера не ангелок… Но суть не в этом, а в том, что Чонгуку пришлось готовить в состоянии нестояния, так что котлеты у брюнета тоже чутка подгорели, но по сравнению с чиминовыми, они получились БОЖЕСТВЕННО. После, когда пара поела и поругалась друг на друга за то, что одному место в постели, а другому уж точно не на кухне со своими-то кривыми руками, Чонгук рассерженно ускакал в закат, захлопывая за собой дверь. Оставил Чимина с ахуем на лице, потому что… как это у него руки кривые? Нормальные же руки, милые и трогательные! Но Чонгук обозвал их кривыми и растущими из задницы! Поэтому Чимин так и не вернулся в постель. — Бляяяять, — плюхаясь лицом в подушку, Чонгук кое-как сдерживает рвотный порыв, но в следующий такой момент понимает, что если сейчас не доберется до туалета, то… Чимин преспокойно поспал в гостиной. Диван отлично раскладывается, превращаясь в полуторку, а одеяло Пак вытащил из огромного шкафа под лестницей. Возвращаться к Чонгуку не было никакого смысла, — так думалось злющему Чимину вечером/ночью. Но сейчас, когда он просыпается по будильнику и слышит, как в туалете кто-то надрывно кашляет, сердечко взволнованно сбивается с ритма. «Блять, Чонгук, прощаю тебе все, главное, не подыхай, родной!» — про себя прокрикивает Пак, залетая в ванную комнату, а вслух выдает: — Что случилось?! — Чимин опускается на колени рядом со сгорбившимся над унитазом Чонгуком. Судя по цвету исторгнутой жидкости, Пак очень хорошо должен понимать, что случилось. — Забеременел, блять! — сквозь рвотные порывы выкрикивает Чон и снова опускается с головой в унитаз. — Очень смешно! — легонько ударяя Гука ладошкой по спине, Чимин вскакивает с колен и бежит на кухню за водой. Чону обязательно нужно попить, чтобы не выплюнуть, блять, желудок в следующий порыв. И Чонгук мог бы ответить, что все это из-за Чимина и его стряпни, но он молчит, потому что и так уже обидел любимого. — Пей! Быстрее! — на ходу наливая воду, Чимин сует стакан ко рту Чонгука и нечаянно ударяет им по его зубам. — Бля-аннгх! — чуть не захлебнувшись таким резким потоком воды, Чонгук начинает истошно кашлять, при этом пытаясь еще материться. У брюнета уже глаза слезятся и жилы на покрасневшей шее вздулись из-за рвоты, но он продолжает обходить стороной причину, по которой оказался здесь. — Вот черт… нам уже через час нужно быть в больнице! — замечает Пак, пока бежит на кухню, чтобы снова наполнить графин фильтрованной водой. — Чимин… — хрипло слышится из туалета и старший бросает все, срываясь с кухни обратно. — Чточточточто?! — Чимин подбегает мгновенно и падает на колени перед глубоко дышащим Чоном, уложившим щеку на ободок унитаза. Кажется, у него наступило облегчение. — Все хорошо, но больше никаких мега средств. У меня, кажется, непереносимость какого-то ингредиента, — очень многозначительно зыркнув на хена, Гук поднимается с пола, смывает за собой и уверенно доходит до ванной. — Ладно… — чувствуя себя виноватым, Чимин боится признаться, что немного переборщил с уксусом… Скажи это сейчас Чонгуку, и Пака ждет наказание. Это точно. Так что… лучше промолчать. Чонгук выкручивает кран с горячей водой, полощет рот, а затем залезает в ванную, подставляя голову под кран. Пока еще прохладная жидкость отгоняет последние симптомы отравления, и Чонгук наслаждается ощущением очищения, закрывая глаза и увереннее подставляясь под теплые струи. Но спустя несколько секунд у брюнета снова голова кругом, только уже не от тошноты. Чимин, не став долго думать, оказывается позади своего парня и первым берет в руки шампунь, опередив Чона. Огромный горько-кислый комок застревает посреди горла, стоит Чимину прикоснуться к чужим волосам и тихим голосом спросить: — Можно? «Конечно, боже, МОЖНО, почему ты спрашиваешь? Ты ведь никогда не спрашивал!» — проносится у Чонгука в мыслях, только вот вслух получается совершенно не то: — Это одолжение, или ты меня жалеешь? — вздрагивая от нежных прикосновений, брюнет все же перехватывает руки, которые медленно перебирают влажные пряди. Чонгуку важно знать. Хочется ли безо всяких причин Чимину делать такие трепетные вещи, или же он тупо заглаживает вину? И если это вина, то тогда не стоит так стараться… — Нет… я не жалею, — уверенно отвечает Пак и, наклоняясь, целует Чона в макушку. — Я действительно испугался за тебя… И как только Чонгук мог сомневаться в нем? В этом прелестнейшем создании, грешащем иногда своим грубым поведением и неконтролируемыми матами, но никогда не поступающем лицемерно. — Прости, — тут же в ответ произносит Гук, разглядывая миниатюрные ладошки, и ослабляет хватку на запястьях. — Вчера я оскорбил тебя… — брюнет тяжело вздыхает в раскаянии. — Да брось, я уже забыл, — Чимин снисходительно отмахивается, но от вины Чонгука это не избавляет ни на грамм. Всплеск воды не отвлекает Пака, рассматривающего бутылек с шампунем, а уже через мгновение он поднимает голову и видит любимое лицо в будоражащей близости. — Твои руки — самые прекрасные во всей этой Вселенной, — Чонгук примыкает своим влажным от воды лбом к чужому и блаженно закрывает глаза, когда Чимин пенными пальцами вторгается между смоляных прядей. — Запомни, что я люблю каждый миллиметр твоего тела. Чимин смотрит долго и пронзительно. В налившиеся черным агатом радужки, на покрывшиеся каплями пота щеки, а затем в напряженные приоткрытые губы, оторваться от которых просто невозможно. Паку так приятно, когда Чонгук делает комплименты, когда обожествляет и признается в любви, что хочется тут же поцеловать его. Даже несмотря на то, что Гук еще толком не прополоскал рот… Похуй. Пак наклоняется и чувственно целует, проскальзывая языком, пробуя тонкие губы, чтобы после облизнуть свои, проверяя на вкус. Соленые и немного кислят — не так страшно, как могло бы быть. Целуя во второй раз, Чимин больше не отстраняется и не сдерживается, налегая плотнее, влажнее, больнее — керамический бортик впивается в живот, заставляя Пака оставить прежние предрассудки и совершенно неаккуратно, прямо в одежде, плюхнуться в ванную, оказываясь тут же прижатым к кафельной стене. Чонгук впивается пальцами в нежно-розовые пряди на макушке, болезненно-приятно оттягивая, и насилует любимые губы до тех пор, пока они вызывающе не припухнут. Чон медленно, но верно избавляет своего парня от ненужной одежды, откидывая футболку и шорты в сторону корзинки для белья, но, конечно же, промахиваясь. — Время… — тяжело дыша, Чимин вырывается из поцелуя, рефлекторно пробуя языком неприятный привкус. Но даже это не затмевает ту негу, которой наполняется Пак, занимаясь с Чоном такими вещами. — Вот всегда у нас так, да? Чертово время, — обессиленно улыбаясь, Чонгук слепо нащупывает гель для душа и открывает баночку с щелчком, наливая себе в руку большое количество густой жидкости. — Помоешь меня, сонсенним? — ехидно улыбаясь и закусывая нижнюю губу, Чимин ведет скользкими пальцами по впалым щекам. — Если не боишься опоздать, хен, — сладко-тягуче шепчет Чонгук в раскрасневшееся от приятной близости ушко и ведет намыленной рукой по чужой груди, спускаясь все ниже и ниже, касаясь дорожки мягких волос… — Хироки-сан нас убьет, так что давай без выкрутасов, — перехватывая ловко скользнувшую к паху ладонь, Чимин возвращает ее на свою грудь, и взглядом, полным упрека, разрушает чонову надежду на утренний недосекс. Возбудим и не дадим, Пакчим? Ну-ну, Чимин, ну-ну. . Даже без выкрутасов в ванной, наша парочка благополучно опаздывает на автобус и приходится вызывать такси. Время приема уже началось, а они все еще на остановке стоят рядом с домом и верят в чудо под названием «добрый Хироки-сан». — Тебе нравится, что мы опаздываем, потому что слишком долго целуемся? — вдруг спрашивает Чонгук и тут же ловит замешательство на лице старшего. — Разве мы опаздываем не потому, что ты долго подбирал себе одежду? — хмыкает Пак в ответ и скрещивает руки на груди. — Ты ходил рядом обнаженным. Конечно, я буду медлить! — Ладно, тогда больше не буду, — Чимин пожимает плечами. — Нет! — Да! — Чимин! — Чонгук! — Что?! — Молодые люди, не могли бы вы потише, у меня ребенок маленький спит, — раздается позади, и Чонгук тут же затыкается, по-японски прося прощение. Чимин и без перевода понимает, что слишком уж они раскричались. С Чоном всегда все так — слишком уж у них страстный и дерзкий союз, который, вопреки всему, их обоих полностью устраивает. — Мы с тобой прям два сапога пара, — Чонгук, завидев вдалеке долгожданное такси, берет своего парня за руку, сплетая пальцы. В такие моменты Чимину хочется снова вернуться домой, в те секунды, когда они одержимо целовались у шкафа. — Но все же ты виноват в том, что мы опаздываем! — Чимин неподражаем, когда продолжает гнуть свою линию. И как тебя угораздило по уши влюбиться в этого парня, Чонгук? — Ой, все! . Хироки-сан ненавидит, когда опаздывают, но вот уже второй раз прощает этих двоих, как только видит их счастливые улыбки. — Доброе утро, — доктор кланяется и сразу же приступает к поручениям. — Тебя срочно искал отец, — как-то чересчур хмуро мужчина обращается к Чону-младшему, но не собирается влезать в ситуацию дальше положенного. Довлезался уже в свое время. — Ну а с тобой мы сегодня сходим в одно интересное место, — Хироки-сан вручает Чимину свеженький белый халат и уходит вперед, давая влюбленным попрощаться. — Будь осторожнее. Я никогда не доверяю Хироки-сану до конца, — презрительно фыркнув в спину доктора, Чонгук сердито хмурит брови. Кажется, что даже шрамы на спине начали саднить, напоминая парню о прошлом. — Ничего он не сделает со мной, так что не бзди, — дотягиваясь до чоновой макушки, Пак взлохмачивает непослушные черные волосы и проводит, напоследок, ладошкой по взволнованно вздымающейся груди. Да уж, Чимин умеет успокоить. И сделать приятно. — Хорошо, но я все равно прошу тебя быть осторожнее, — Чонгук все же оставляет последнее слово за собой, зная, каким Хироки-сан может быть лукавым, скрывая свои истинные намерения за мудростью и добрыми словами. . Чимин немного взволнован, но все же идет послушно и молча за доктором, минуя какие-то странные кабинеты. Они в подвале больницы, но здесь не так уж и страшно, как это описывают остальные. Подумаешь, лаборатории с какими-то органами в формалине — пффф, пустяк. Так или иначе, оба минуют все самые подозрительные кабинеты и доходят до развилки: в правой стороне, как Чимин понял со слов Хироки-сана, санитарная зона, а вот в левой… Именно туда японец и направляется, попутно доставая ключи, чтобы открыть массивную железную дверь. А вот сейчас, знаете, стало страшно. — А что здесь? — осторожно спрашивает Чимин, глядя завороженно на то, как прокручивается ключ. 8 оборотов — пиздец. Закроется — не сбежишь. — Сейчас увидишь, — довольно-таки серьезным тоном отвечает доктор и, наконец, толкает тяжелую дверь вовнутрь. Чимин настороженно делает шаг вслед за старшим и замирает на пороге. Перед взором открывается просторное помещение, разделенное на две отдельных комнаты стеклянной стеной с акустическим полимерным слоем. По ту сторону — кровать и куча всяких проводов, катетеров и датчиков, а в ближнем помещении — три стационарных компьютера, кожаный диванчик у стены, кофейный столик и какое-то устройство на подставке, напоминающее 5D-очки. — И что это? — пожимая плечами, Чимин, конечно, догадывается, зачем его сюда привели, но не совсем понимает, почему сегодня и сейчас. — Это сомнологическая лаборатория, — Хироки-сан громко закрывает за Паком дверь, и вдруг становится как-то не по себе. Чимин, сильный мужчина-доктор, кровать, закрытая на железную дверь комната… Кажется, кто-то пересмотрел дорам про маньяков. — И? Впервые вижу что-то подобное, — все еще не понимая, что это такое, Пак отступает к дивану и очень хочет присесть на него, но не может ну вот никак. Потому что чувствует дискомфорт, заставляющий переминаться с ноги на ногу. — Разве ты… Погоди, тебе что, не делали множественный тест латентности ко сну? — с подозрением интересуется доктор, скрещивая руки на груди. Он надеется, что Чимин сейчас скажет, что просто запамятовал — конечно, с ним провели надлежащие процедуры, чтобы определить точный диагноз… — Какой тест? — но, вопреки всему, парень не понимает, о чем идет речь. С ним не проводили никаких, подобных этому, экспериментов. Нет, конечно, было дело, что цепляли какие-то датчики на голову, которые били слабыми разрядами тока, но помещений с кроватью и подавно не было… — Чимин… ты шутишь, что ли? Нарколепсию ставят только после проведения тестов! Обычно это полисомнография и (или) MSLT-тест. У тебя в обоих случаях зарегистрированы нарколепсия и сомнамбулизм в тяжелой форме! А теперь Чимин не напуган, а шокирован. В полном ахуе. Не думал он, не гадал, что когда-нибудь услышит подобное. Спустя столько лет парень узнает, что, вполне вероятно, его диагноз подвергся саботажу. За те деньги, которые Юнги заплатил докторам в свое время, можно было купить квартиру, а эти твари вместо того, чтобы работать, только сделали вид и сфальсифицировали результаты?! — Погодите… то есть, в моей карточке результаты этих тестов присутствуют? — Да! Иначе бы тебе не поставили полный диагноз. Нет. Это полный пиздец. Ноги подкашиваются, и Чимин пораженно опускается на жесткий кожаный диван, не веря такому повороту событий. Вот и доверяй после такого свою жизнь в руки врачей. — Нужно было сразу сделать повторный тест, — виновато касаясь чужих подрагивающих плеч, японец невесомо поглаживает их, замечая абсолютную пакову отстраненность. Сейчас как никогда опасно доводить Чимина до полной безысходности, вытаскивая наружу целое цунами из страхов, которые могут вновь возобновить череду приступов. — Вы не знали… — Чимин разбито опускает голову и впивается пальцами в волосы. — Это не ваша вина. — А ты, узнав о заболевании, вероятно, начитался в интернете о нарколепсии, да? — Хироки-сан замечает слабый кивок со стороны парня. — Психосоматика — это очень серьезная штука, и если ты сам в себе развил нарколепсию, то… Мне очень жаль, что мы не встретились раньше- — Прекратите! — сил уже нет слушать поток бессмысленных сейчас слов. Нужно, блять, действовать, а не превращаться в кучку теплого дерьма, горюя о прошлом. — Проведите этот тест! И не надо меня жалеть. Просто проведите тест сегодня, я достану деньги, что вам еще нужно? Пожалуйста? У меня больше выхода нет! — на грани истерики выкрикивает Чимин и, резко поднявшись с дивана, подходит к доктору вплотную, впиваясь пальцами в его плечи. Взгляд свирепый и уверенный — этот миниатюрный парнишка готов выдержать все, что угодно. Ради того, чтобы исправить ошибки прошлого. Хироки-сан молча кивает и достает телефон, хрипло сообщая в трубку о том, что в сомнологическую лабораторию поступил запрос. — Будь готов. Сегодня будет полисомнография. Этот тест длится всю ночь. И тебе нужна будет сменная одежда. Спальная. — Да… хорошо. Во сколько мне приходить? — В семь. К моему кабинету. И не пей ничего, что влияет на работу головного мозга — особенно кофе и алкоголь. — Понял, — наконец отпуская доктора, Чимин делает шаг назад, понимая, что довольно-таки неуважительно обошелся со старшим. — А теперь нужно пройти всех врачей, хотя… давай сегодня ограничимся половиной. И задержись у психиатра, пожалуйста, я к вам загляну, — Хироки-сан поправляет смятый на плечах халат и хватает со стола ключи. Экскурсия закончена. — Вы реально думаете, что я надумал себе болезнь? — разворачиваясь вполоборота, спрашивает Чимин тогда, когда они уже оказываются в сыром коридоре. — Я не знаю, но подозреваю, что так и есть. Не относись к этому со скептицизмом. Человек себе мысленно может даже температуру тела поднять, а в случаях с психологическими травмами — даже довести до остановки сердца. Поэтому наша задача сейчас — искоренить из тебя все то, что не подтвердит тест. — Я постараюсь всеми силами… — Чимин выглядит в такой мере убежденным, что не верится даже в существование настолько сильной воли. Этот парень невероятно быстро умеет принимать поражения. — Думаю, этот тест мне реально поможет. — Конечно. . Страшно, очень страшно стоять перед Чонгуком, который снова сейчас в этом своем белом халатике, рассказывает увлеченно, что у Чимина все анализы отрицательные. А он ведь даже не знает еще, что нет никакой болезни, поэтому и нет положительных результатов. Стоило только забыть о себе, о своих проблемах, и полностью сфокусироваться на другом человеке, как многое изменилось. И никаких лекарств не нужно. Господи, как же Чимин ненавидит это выражение лица. Чонгук, пьющий до этого кофе, держащий в руках черный пластиковый стаканчик, роняет его, разбрызгивая коричневую жидкость по полу. Пожилая уборщица тут же начинает ругаться, но ни один, ни другой не реагируют на слова женщины — они лишь смотрят друг на друга, пытаясь найти ответ. Но пока тест не сделан — его нет. — Я остаюсь с тобой на всю ночь. И точка, — в конце концов заключает Чонгук и больше ничего не говорит. Слишком сложно и больно. Он не чувствует своей вины, но все равно страдает так, словно сам довел Чимина до этой болезни. Потому что не появился раньше. . «Я хочу забыть обо всем хотя бы до вечера. Поможешь?». Небо застилается черными тучами. Ветер поднимается такой, что во время порывов дышать сложно и приходится отворачиваться. Чимин тоже так делает, но не потому, что тяжело вздохнуть, а потому, что не знает, как еще скрыть свои слезы. Совсем кроткие. Две-три капельки. Никакой там истерики и рыданий — ему приходилось переживать вещи и похуже. — Ты в норме? — слезы Чонгук замечает поздновато, все то время пытаясь застегнуть на себе утепленную ветровку со сломанной собачкой. — Чимин? — брюнет видит влажные дорожки на щеках и не сдерживается: останавливается и останавливает куда-то спешащего Пака, обнимая его, укрывая в свою незастегнутую ветровку, давая то самое тепло, которого сейчас не хватает. — Я скучаю по Юнги… И по Тэхену… И по Енджэ, — тихо-тихо шепчет Чимин и тянет руки вперед, обнимая Чонгука за талию. Его щека прижимается к часто вздымающейся груди, и Чимин слышит, как быстро бьется чоново сердце. Так приятно, когда тебя любят, что неосознанно тянешься к этому чувству. К этому человеку. — Скоро все закончится, любимый. Обещаю, — прижимаясь губами к взъерошенной макушке, Чонгук подавляет в себе «нечто», готовое сейчас вырваться и надавать всему миру, издевающемуся над Чимином, пиздюлей. Найти тех врачей и надрать им задницы в суде, а потом потребовать компенсацию в двукратном размере. Да как они вообще могли так поступить с бедным маленьким мальчиком, потерявшим родителей? — Ты уже обещал, — сухо отвечает Пак и закрывает глаза, постепенно успокаиваясь под стук взволнованного сердца. Пальцы впиваются и сжимают ткань футболки на чужой спине — Чимин хочет верить и не хочет отпускать, если вдруг что-то пойдет не так. Может, он вообще умрет во время этого эксперимента? Кто знает, на что Чимин способен в состоянии приступа… — Доверься мне снова, — абсолютно искренне просит Чонгук, глядя вверх, в нахмурившееся небо. Грязно-серые облака, как и невзгоды на пути Чимина, медленно, но верно рассеиваются, позволяя настойчивым лучикам солнца просачиваться тонкими полосками сквозь плотную муть свинцового небосвода. — Я… глупый, наверное, но… доверяю тебе полностью. Только не оставляй меня, — на грани между просьбой и мольбой, голос Чимина срывается, утопая в отзвуке прогремевшего раската грозы. — Прекрати каждый раз повторять это. Или тебе нравится, когда я обещаю, что никогда не брошу? — спрашивает Чонгук в шутку, не подозревая даже, что Чимину это действительно необходимо. — Нравится. Это мое лекарство. Ох… ну раз так… Чонгук даже не знает поначалу, что и ответить, но потом собирается с мыслями и решает пакову реплику вывести на новый уровень. — Тогда я прописываю его тебе. Каждый день перед сном и с утра, во время еды, — с улыбкой отстраняясь, Чонгук щелкает раскрасневшегося Пака по носу и сплетает с ним свои пальцы. — А теперь… я хочу тебя кое-куда сводить. — Что? Погода не из лучших, — задирая голову и бегло осматривая безрадостное небо, укрытое одеялом из хмурых облаков, Чимин понимает, что сейчас не время для прогулок, но… — Пока мы доедем, все тучи разойдутся, — подмигивая, Чон не дожидается прямого ответа от сомневающегося Пака и уводит его в сторону остановки, удерживая за талию. — Что же ты такое задумал, Чон Чонгук? — Ты будешь в восторге. Я уверен.

###

Чимин даже больше, чем в восторге. Он думал, что Чонгук приведет его в кафешку или, на крайняк, в ресторан (просто кто-то все время думает о еде), но вот перед глазами вывеска и слава богу, что не только на японском, но и на инглише. «Океанариум». — Пошли, — Чонгук вытаскивает Пака из оцепенения, уверенно обнимая своего парня за талию. Вокруг люди-люди-люди, и это тебе не перед больницей обниматься — там всего лишь несколько прохожих было. Но если сейчас Чимин не переборет в себе свои страхи, то о каком последующем лечении может быть речь? — Ага… — неуверенно улыбаясь, Чимин позволяет Чону обнять себя крепче и отпускает потихоньку все то, что мешает ему двигаться навстречу новой жизни. Огромный холл встречает парней прохладой, солоноватым запахом и множеством снующих туда-сюда посетителей, которым совершенно все равно, геи ли те два парня или просто близкие друзья. Для Чимина этот факт, кажущийся каким-то невероятным, никак не хочет укладываться в голове. И он тормозит за несколько метров от кассы, сжимая в кулаке ткань чоновой футболки. Та натягивается и чуть ли с хрустом не надрывается, но Чону удается вовремя затормозить. — Ты в порядке? — Чонгук обеспокоенно наклоняется над Паком, который, опустив голову, что-то там надумывает. Снова. Даже слышно, как двигаются шестеренки в его голове, как застревает одна, и из-за нее весь механизм приходит в негодность. Мгновение. Чимин резко поднимает голову и оказывается так близко, что Чонгуку не удается отстраниться или хотя бы наклонить голову. Их носы мягко сталкиваются, а Чимина током прошибает, и пот ледяной стелется по спине, заставляя черную футболку прилипнуть к коже. Неведение пугает, но неизведанный язык, незнакомые люди и такой красивый Чонгук в отсвете огромных синих аквариумов кажутся лучшими катализаторами внезапной паковой реакции. Чимин весь дрожит, его холодные ладошки потеют, сжимая горячую чонову шею; от страха Пак закрывает глаза, но продолжает вести пальцами по немного взмокшей коже, чувствует под пальцами, как двигается чонов кадык, когда Чонгук сглатывает, и как бешено пульсирует кровь в жилах. У обоих. Все это происходит за несколько секунд, но Чимин помнит каждую деталь, и особенно то, как он смело привстает на носочки и как нежно целует, в полной мере игнорируя ситуацию: снующих повсюду людей, их охи и взгляды. Смог бы он совершить подобное в Корее? Смог бы выдержать поток понятной для себя речи, осуждающей за такие действия? «Педик». «Грязный». «Таких убивать нужно». «Куда смотрят его родители? Такое ужасное воспитание». «Им не место здесь…» Нигде. Чимин был уверен, что им нигде нет места на этой планете. Но сейчас, когда сквозь поцелуй он чувствует чужую улыбку и слышит еле различимое на общем фоне «kawaii», хочется верить, что на десяток ненавидящих всегда найдется хотя бы один, кто поддержит. И хотя Чимин все еще отрицает тот факт, что он гей, но кем ты еще можешь быть, целуясь с другим парнем на виду у всех? Конечно, люди не станут считать тебя натуралом, а объяснять им, каждому, что ты влюблен только в одного человека (пол здесь не играет значения) — запарно, бесполезно и, главное, бессмысленно. Зачем? Зачем, если Чимину хочется целовать Чонгука, в полной мере понимая, что ему нужно это преодолеть. Сегодня все может измениться. И если так, то Чимин начнет со своих сомнений. — И как? — влажное дыхание обжигает припухшие паковы губы, желанно разомкнутые, и Чонгук не удерживается, проскальзывая по нижней языком. Напоследок. — Волнительно, — Чимин с трудом подавляет ответный порыв, в котором безумно хотел лизнуть чоновы губы, и вовремя опускается на пятки, снова возвращая себя в реальность. Но ни в коем случае не забывая о том, что почувствовал в решающий момент. — И хочется тебя ударить! — Ох, почему же? И даже несмотря на то, что Чонгук догадывается, почему, он все равно спрашивает. Потому что Чимин готов ответить. Именно сейчас. В этот самый момент. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу за то, что ты появился в моей жизни, перевернув привычный уклад на все сто восемьдесят градусов. Даже не представляешь, каково мне было чувствовать что-то к парню, каково было признать, что Наен никогда не нравилась по-настоящему, а какой-то напыщенный придурок с болью засел в сердце. А сейчас я готов ради тебя ломать себя. Потому что… не могу представить свою повседневность без тебя и твоей поддержки. Я не хочу возвращаться в то безликое прошлое, где нет тебя — выпендрежника с маской лицемера, но добрым и любящим сердцем. Чонгук так и замирает: с протянутой к чужой щеке рукой и нестираемым удивлением на лице. Не таких подробностей он ожидал, не настолько искренне. А Чимин снова удивил. И удивляет вновь, касаясь протянутой руки Чонгука и самостоятельно прикладывая большую ладошку к своей щеке. — А я счастлив, что полюбил тебя. Матерящегося наглеца, дерзящего направо и налево, но одновременно с этим такого трогательно искреннего, милого и забавного, — с каждым новым признанием Чонгук чувствует себя все ближе и ближе к небесам, потому что сердце, черт побери, не выдерживает такого Чимина. Который улыбается в ответ солнечно, так, что его глаза превращаются в полумесяцы, а щеки выделяются, все больше становясь похожими на рисовые пирожки. Так и хочется укусить. — Кстати… а почему мы всегда признаемся друг другу в каких-то странных местах? — решая разрядить обстановку, Чонгук делает удивленное выражение лица и оглядывает посетителей, которые слегка прихуели от сцены двух целующихся парней. Впрочем, в отличие от Чимина, Гук умеет различать японскую речь, и если на чистоту, то практически каждый второй ужаснулся подобному, а каждый третий задался вопросом: «Зачем, черт побери, прилюдно это делать?». Но никто не сказал ничего обидного. Потому что люди понимают, какими бы они циниками ни были, что вмешиваться в постороннюю жизнь — значит, встревать палками в чужие колеса. А покуда у самих только треск и разносится — целесообразнее попросту отойти в сторону. — Хм… потому что мы — это мы. Припизднутая пара, — Чимин делает вид, что поправляет волосы, но Чонгук все же успевает заметить, как старший крутит у виска. — Особенно ты… — Чтоооо?! — брюнет не сдерживает смешка и лезет Пака щекотать, однако тот успевает вывернуться и убегает в сторону длинного туннеля. Там как раз и начинается основная зона океанариума: стены и потолок сливаются воедино, образуя огромный вытянутый аквариум, который делится на сектора. Сначала мелкие дружелюбные рыбки разных видов, потом такие же маленькие, но уже не дружелюбные особи, а чем дальше, тем больше и разнообразнее. Под конец попадаются совсем редкие виды рыб, земноводных и млекопитающих, а также огромные хищники морей и океанов: акулы и косатки. Но Чимина, все время восхищенно идущего впереди, больше всего привлекает улыбающийся скат и огромная черепаха, с которыми он, конечно, селфится. Чонгук же, улыбаясь, смотрит со стороны, пока возмущенный Чимин не зовет его к себе. А то чего он там стоит, как неродной? И снова куча общих фоток. На одной из них, якобы со скатом, самого ската и подавно не видно, зато Чимин, прикрывший глаза, позволяет Чонгуку себя поцеловать, прижимая к аквариуму. Всего лишь на несколько секунд, за которые Пак тыкал на красную кнопку, словно одержимый. Ему хотелось в подробностях заснять свое лицо и понять, как происходит их поцелуй со стороны. Может, это не так уж и романтично, как кажется? Чимин не выдерживает и смотрит фотки сразу, как только они отходят от аквариума с обидевшимся скатом. Чонгук, обнимая, идет рядом, и тоже ждет, когда Пак откроет альбом, нажмет на нужную фотографию и скажет: — Ох… — Что? — заинтересованно спрашивает Гук, вглядываясь в идеально подобранный ракурс: видно не только, как оба захватывают в плен губы друг друга, но и шаловливый язык Чонгука, проскальзывающий в послушно открытый рот Чимина. Все настолько интимно, что Пак тут же сворачивает альбом с фотографиями и с пунцовыми щеками бежит к следующему аквариуму, делая вид, будто бы сейчас намного интереснее поглядеть воооон на тех рыбок. Которые, кстати, уже встречались. Милашка.

###

«Я не хочу возвращаться домой… Прошу». И он прав. Стоит им сейчас вернуться в обыденность, в четырехстенную коробку, и Чимин зачахнет, морально измождая себя тревожащими мыслями. А Чонгук всем сердцем будет волноваться за него и пострадает не меньше. Лучше уж оставить силы на вечер. Ведь Чона ждет поистине бессонная ночь. — Ваааау! — восклицает розоволосый парень, завидев вдалеке огромное колесо обозрения. — Это же знаменитое место для парочек! — Да, только туда обычно вечером ходят, когда зажигаются огни, — тем не менее, Чонгук ведет Чимина за руку в сторону парка — не ради эксперимента или чего-нибудь еще, а вот так вот просто, словно они сейчас на свидании. И не пытаются убежать от дикого волнения и тревоги. Словно. Чимин ненавидит американские горки, а Чонгука только туда и тянет. В итоге, Пак соглашается прокатиться на одной из этих злосчастных горок, с менее крутым углом наклона, чтобы доказать Гуку, на что он готов ради него. Так себе перспективка, конечно, но даже такие неожиданные порывы Чону дороги и важны. Чимин первым дотрагивается гуковой руки и по своей инициативе переплетает с ним пальцы. Даже во время крутых спусков они не отпускают друг друга, крепко-накрепко держась за руки. Этот жест, кажущийся для многих обычным и немногозначным, для этих двоих — сродни крещению. Сквозь плотно сжатые пальцы они сплавляют друг с другом свои сердца. Чимин смеется и кричит о том, что ненавидит Чонгука за эту идею, но никакой в этом злобы, а лишь концентрированная благодарность. Потому что готовность преодолеть страхи рядом с тем, кого… — это истинный показатель того самого троеточия, после или вместо которого Чимин скоро сам впишет нужное слово. — Если ты еще раз предложишь прокатиться, я тебя побью, — шутливо предостерегает Чимин своего парня, когда они, наконец, покидают злосчастный аттракцион и направляются к шатру со всякими сладостями. — Бьешь — значит, любишь, — с таким же насмешливым настроением отвечая, Чонгук даже и не замечает, как Чимин меняется в лице. Как ему хочется схватить Гука за руку сейчас и сказать о том, что эта поговорка — правдивее, чем кажется. Но он лишь касается чужой спины кончиками пальцев и тушуется, когда Чон обращает на него свое внимание. — А-ээм… Вау, смотри, там рахат-лукум! — чудом находя на что отвлечься, Чимин тащит брюнета в сторону другого прилавка, на котором рядами пестрят заморские сладости. Не просто какие-то там конфетки-шоколадки-печеньки, а изысканные десерты высшего качества. Не то чтобы Чимин и Чонгук до безумия любили сладкое, но от такой красоты на прилавке обоих уносит: набрав всего по чуть-чуть, парни едва ли не бегом направляются к парковой зоне и находят подходящую лавочку в живописном районе, где и начинают наконец-то пробовать сладости. Воздух, насквозь пропитанный ароматами кипариса и свежеиспеченной сдобы, какая-то незатейливая японская музыка, так удачно подходящая атмосфере, и Чонгук, поглощающий еду с диким наслаждением и улыбкой — Чимин готов остаться в этих мгновениях навечно. Но врожденный, буквально вшитый в подкорку реализм не дает погружаться в мир грез надолго. И Чимин выныривает, сумасшедше глотая воздух, а Чонгук, что в мечтах, что наяву — не меняется. Всегда рядом, всегда улыбается и, как всегда, блять, обляпался кремом. — У тебя здесь… — Чимин тянется рукой к чужому лицу и прикасается подушечкой большого пальца к уголку чоновых губ, стирая белую кроху крема. А после зачем-то облизывает этот же палец, заводя Чонгука в нихеровый такой тупик. Ему не кажется, или Чимин сегодня какой-то… открытый и раскрепощенный? Нет, это не плохо, но больно уж подозрительно. — А Чон Чонгук смуще-е-ен! — игриво улыбаясь, Чимин выхватывает из рук замершего брюнета его сладость и кладет ее себе в рот. Специально нарывается. А людей вокруг как раз дохуя. Подстраховался хен, молодец. Хотя, если так подумать, чем эта ситуация будет отличаться от той, которая была в океанариуме? — Так хочешь, чтобы я поцеловал тебя? — быстро и при этом аккуратно отодвигая оставшиеся сладости, Чонгук подсаживается ближе и давит на паковы плечи, прижимая старшего к спинке лавочки. — Что? Я не- — А врать ты все так и не научился, — не собираясь выслушивать кучу «нененене», Чонгук действует и пальцами давит на чужой подбородок, помогая Чимину пошире открыть рот. — Чон-ннммм, — по инерции закрывая глаза и поддаваясь поцелую, Чимин позволяет Чонгуку пошло всосать свой язык, пробуя на кончике оставшийся привкус. Непозволительно громко чмокнув, Чон отстраняется, вылизывая свои губы, а Паку сейчас хочется либо вскочить на ноги и убежать куда-нибудь подальше от смущения, либо срочно заказать номер в ближайшем отеле и позволить вылизать себя полностью. Но парень выбирает третье и влепляет Гуку несильную пощечину, которая остается легким покраснением на щеке. — Ну ты и извращенец! Как тебя только свет носит- — Говорит человек, у которого член стоит, — моментально перебивая злющего Пака, Чонгук подрывается с места и бегом бежит от своего разъяренного парня в сторону игровой зоны. Там тебе и батуты, и качели всякие, и даже гамак есть крутой. Но для Чонгука главное сейчас — выжить. — А ну… иди сюда… мелкий! — задыхаясь от продолжительного бега, Чимин возмущенно переходит на шаг, в то время как Чонгук садится на подвесные качели. — И что ты мне сделаешь? Ты всегда только угрожаешь, — умело парируя, Чон наслаждается постепенно просыпающейся дерзкой стороной Чимина, по которой он, если честно, пиздецки скучал. — Бить тебя буду, — резко срываясь на бег, Пак спугивает ловко соскочившего с качелей Чонгука. — Правда? — недалеко убежав, брюнет оглядывается по сторонам и, не видя большого количества людей вокруг (главное, что детишек нет), останавливается рядом с невысоким деревом сакуры. — Давай тогда. Бей. Такого поворота событий Чимин не ожидал. Он всего-навсего хотел Чона раздразнить, чтобы тот пробудил в себе свою дикую сторону, но нет же, этот пиздюк слишком умело играет на паковых нервах. И если у Чона всегда удается получать свое, то Чимину еще далеко до истины. — Я ударю! — предупреждает розоволосый комочек дерзости и медленно приближается к Чонгуку. — Ну. Вперед. — Я серьезно! — Я тоже. Бей, — Чонгук даже руки за спину убирает, сцепляя их в замок. Он полностью готов и очень заинтересован: что же Чимин выберет в такой ситуации? Если реально ударит, значит, безрассудный, старый-добрый Пак Чимин, которого Чон полюбил, а если сдастся… Но он бьет. Сильно. В челюсть. Разбивая губу изнутри. Чонгук не солгал и не увернулся, как и всегда позволив Чимину понять самому. За что и почему. — Я же говорил, что любишь, — неожиданно и очень колко задевая за живое, Чонгук видит в шоколадных глазах испуг и страх. Но то, что следует за всем этим — неописуемо сладко и искренне. Правда все еще никак не может вырваться. — Прости, я- — Успокойся, все хорошо, — вытирая кровь, собравшуюся в уголке губ, Чонгук после сплевывает на песок ту, что накопилась во рту. — Мне нравится, что ты не меняешься. Большой ладонью накрывая розоволосую макушку, Чон, улыбаясь, ерошит мягкие волосы, и как же это ломает сейчас Чимина. Разве будет нормальный человек после того, как ему в рожу вмазали, с такой нежностью гладить по голове, обнимать и говорить, что… — Признаться самому себе сложнее. Поэтому начни с меня. Хитрый лис, но не менее мудрый. И прав во всем, что касается «их». Сколько еще нужно Чимину пинков под зад? Нет ничего позорного или неправильного в том, что все наступило так быстро, и они уже об этом оба знают, только вот Чонгук умеет и может сказать вслух. А Чимин нет. Чимину нужен жирный пинок. — Всему свое время, — интригующе отвечает Пак и спешно покидает детскую площадку, не дожидаясь Чонгука. — Хэй, давай вернемся в парк. Там еще куча аттракционов, на которых я хочу тебя прокатить! — догоняя своего торопливого парня, Гук хватает хена за руку и сперва уводит в сторону лавочки, на которой они, вообще-то, свои сладости оставили. — Окей, только давай не будем в «Комнату страха» заходить! — Конечно, Чимин, конечно… зайдем! — Ах ты! Я тебе это припомню! Лучше уж так: ощущать нечто необъяснимое, но приятное, обнимая Чонгука, чем страшиться в одиночку стремительно наступающего вечера.

«То свидание (?) в парке… Невероятно, но я не чувствовал подобного прежде. Раньше мне казалось, что это странно: когда мы из-за безобидных вещей вдруг начинали ругаться и не хотели видеть друг друга или наоборот, хотели. Жаждали. Нуждались. Но тогда, когда мне пришлось ударить тебя, чтобы не показаться бесхарактерным, я кое-что понял. Сейчас я думаю, что ты все это время не просто пытаешься раскрыть меня, буквально выворачивая наизнанку. Ты, прежде всего, даешь мне рассмотреть себя со стороны, указываешь на мои ошибки и тем самым признаешь свои. Не знаю, можно ли через написанные буквы передать всю ту искренность, но я… <зачеркнуто жирным черным маркером>». [Запись четвертая. First love]

###

А время тянулось к вечеру. Чимин, с плюшевой игрушкой пингвина и воздушным шариком красного цвета, ждет, когда Чонгук возьмет-таки этот чертов билет в «Темную комнату». Отнекиваться Паку уже было поздно, да и, на самом деле, интересно, как они поведут себя будучи в кромешной темноте. Никакого хоррора — только они вдвоем, и различные препятствия, в которых, чтобы их преодолеть, понадобится помощь напарника. — Let’s go, babe, — неожиданно-внезапно раздается позади, и Чимин нечаянно выпускает шарик, испугавшись до усрачки подкравшегося брюнета. — Упс. — Babe?! — Пак устремляет ошеломленный взгляд на улетающий красный шар и, не глядя, вручает несчастного пингвина обратно Чонгуку. — Так обычно называют- — Знаю, малыш, идем скорее. Вот ведь несносный кусок мужественной милоты.        Спустя ровнехонько полчаса, двое побитых и уставших парней, которые, блять, заебались пробираться сквозь совершенно не романтичные препятствия (не считая акупунктурных ковриков) вылезают из «Темной комнаты» с полной уверенностью друг в друге. Чонгук не подвел Чимина практически ни в чем, кроме… момента с препятствием-ловушкой, когда нужно было ползком пробираться через сетку. Тогда-то Чонни повеселился, запутав и облапав своего парня там, где лучше не лапать. Время шло, а Чонгук все никак не мог нацеловаться и почти что залез рукой в чужие трусы, а затем хренак-с — и след его простыл. Вот оно — преимущество темноты и знание японского языка. Потому что это было последнее препятствие, а у пары «чигуков» оставалось еще лишних семь минут. Почему не провести их с пользой? — Извращенец, — выплевывает Чимин, когда они выходят из парка, чтобы сесть на такси и доехать до дома. — Это разве новость? — удивленно вскинув брови, Чонгук обнимает свою драгоценную игрушку — этого пингвина Чимин выиграл в тире и подарил своему большому мальчику. — Я не думал, что настолько! — И это говорит человек, у которого- — Давай не будем снова начинать, а? — с улыбкой предупреждает Чимин, делая вид, будто бы кулаки разминает. — А не слабо ли тебе угрожать мне в нашей спальне? — Ну ты и… хитрожопый, — фыркая, Чимин делает шаг в сторону Чона и хватает его под руку. — И милый… — Чонгук тут же расплывается в улыбке, но… — и милый пингвин, кстати. Я даже как-то не приглядывался к нему, но он реально крутой. — Ага, спасибо, подъеб засчитан.

###

«Give me touch 'Cause I’ve been missing it. Kissing me in the night Just so I can feel something».

«Я многое скрываю? Да, и мне от этого не легче». Чимин стойко держал себя в руках все то время, пока они ехали домой, и даже тогда, когда разошлись каждый по своим делам, но стоило ему склониться над небольшой сумкой, складывая в нее сменную одежду, как эмоции накатили и захватили с головой. Грудину разорвало от боли, а единственным спасением от этого Паку казалась истерика. С горячими жгучими слезами, гортанным криком и крушением всего, что попадало под руку. Час назад все было прекрасно: Чимин, Чонгук и их свидание, но сейчас, когда реальность вновь напоминает о себе, тот самый Чонгук обнимает со спины, сковывая чужие руки до синяков. Удерживает вплоть до того момента, пока Чимин не перестает перелистывать прошлое, вырывая страницы с корнем. Они оба обессиленно опускаются на пол, дыша асинхронно, но глубоко, полной грудью, без былой тяжести. — Мы все преодолеем. И я всегда буду рядом, — в полной тишине произносит Чонгук и прижимает к себе настолько, насколько это возможно. Вечерняя доза «лекарства» принята. Чимин делает громкий судорожный вздох перед тем, как сжать дрожащие пальцы в кулаки. До хруста, до впившихся в ладонь ногтей-полумесяцев. Чимин не может сказать, сформулировать правильно, так, чтобы это не прозвучало слишком приторно или, наоборот, сухо. В итоге он, как и всегда, решает промолчать, проглатывая вновь разрастающийся комок из сомнений, глядя на то, как встревоженно Чонгук собирает свой портфель, без сомнений закидывая успокоительное во внутренний кармашек. Вероятно, он намного больше знает о полисомнографии и методике его проведения.

«Мне страшно: слишком уж отчетливо ощущаю, как страдает от стресса мой организм. Но больше всего меня пугает то, что сил для борьбы недостаточно… Даже твоя искренность не помогает, Чонгук. Бесполезно. Я долго размышлял над этим и понял, что пока я не сломаю себя полностью — чуда не произойдет. Будет больно, будет приятно, будем мы. И это главное. <зачеркнуто черным маркером> Ты даже не представляешь себе, как я хочу освободиться ото всего, чтобы стать поистине счастливым, здоровым и любимым тобой». [Запись пятая. Reflection]

. «Не мог бы ты держать меня за руку?». Казалось, что путь в больницу занял целую вечность. Даже несмотря на то, что не приключилось никаких пробок. Всю дорогу Чимин не мог отпустить чоновой руки. Сжимал ее до такой степени, что вот-вот и переломает все пальцы; Чонгук терпел. Сначала он, правда, немного не понимал, почему Чимин волнуется из-за какого-то теста, но теперь все становится на свои места… Пак боится не теста, а себя. Он боится, что болезнь может вернуться, боится, что снова надумает ее себе. Чонгук готов спорить на все свои оставшиеся деньги, что Чимин боится за него тоже, зная, что Чон полезет в пекло, попытается остановить. А ведь люди в состоянии сомнамбулического расстройства обладают недюжинной силой… Многие кабинеты уже закрыты, свет выключен, непривычная тишина и только поскрипывающий стул под неуемной задницей охранника дает понять, что они не одни. Чимин плетется за Чонгуком, отрицая действительность, не понимая, как такой прекрасный день может быть настолько амбивалентным: разочарование, счастье, отчаяние, нежность. Нежность: Чонгук обнимает долго-долго, когда они с Хироки-саном и еще несколькими угрюмыми технологами-лаборантами оказываются в таинственной комнате. Брюнету все равно на присутствующих, ровно как и Чимину, и они дарят друг другу мягкий, почти невинный поцелуй, а после их уже отделяет стеклянная стена. Двое лаборантов садятся за компьютеры, а третий, свободный, пока что занимает Хироки-сан. — Ты здесь ночевать будешь? — доктор с беспокойством оглядывает Чонгука, прилипшего к стеклу, встревоженно разглядывающего Чимина, переодевающегося в футболку и шорты. — Я не засну. И хер вы меня выгоните. — Другого ответа я и не ожидал, — по-доброму улыбнувшись, Хироки-сан поднимается со своего места, когда Чимин жестом «окей» показывает, что уже готов к процедуре. В медицине, полисомнография — безобидный способ диагностики нарколепсии (и других расстройств сна), но, в случае с Чимином, даже такому высококвалифицированному практикующему доктору, как Хироки Сеиджи, занимающемуся новыми технологиями во многих областях медицины, пришлось обратиться за советом и помощью к знакомым сомнологам. Решение об изменении методики проведения далось всем с огромным трудом, потому как раньше, ни с кем и никогда, этого не проводилось. Потому что не требовалось. Слово «эксперимент» — фатально для Чонгука, а посему Хироки-сан не скажет ни ему, ни Чимину, что в полисомнографии пациенту не вводят специальное лекарство, не фиксируют ремнями руки и ноги, не просят сосчитать до десяти. В процессе полисомнографии пациент должен ощущать себя так, как обычно он ощущает себя дома, перед сном, и Чимин, замечая впереди телевизор, полку для книг и игровую приставку, на периферии сознания вдруг понимает, что что-то не так. Правда не успевает сказать об этом, смазано проваливаясь на «восьми» в глубокую и беспросветную неизвестность. С этого момента для Чонгука начинается испытание на прочность. . Чонгука не пускают за стену. Приходится примкнуть к стеклу ладонями и лбом и затаить дыхание, наблюдая за тем, как Чимину прикрепляют всевозможные датчики. Напоследок проводят катетеры в рот и нос, подключая к АИД, на случай, если вдруг у Пака начнется приступ апноэ, и он не сможет самостоятельно дышать. Когда все расходятся, возвращаясь за компьютеры, Чонгук сокрушенно опускает голову, не в силах глядеть на такого беспомощного Чимина с неестественно полуоткрытым ртом. Хироки-сан подбадривающе касается чонового плеча, но не уговаривает парня отойти или присесть — знает, насколько этот ребенок упрям и привязан к тем, кого любит. Каждые двадцать минут делают замеры. Пульс, изменение электроэнцефалографических и электроокулографических кривых, регистрирующих, соответственно, активность мозга во время сна и движение глазных яблок. Также автоматически строится электромиограмма (работа мышц) и электрокардиограмма, которые имеют место быть для уточнения полученных результатов. За тремя компьютерами — трое профессионалов, и у каждого своя задача; Хироки-сан — тот, кому придется сложить картину воедино. Спустя час ничего не меняется, и, пока что, это вселяет хорошие предчувствия. Чонгук ходит из стороны в сторону и на каждый шорох реагирует так, словно что-то случилось с Чимином; брюнет подлетает к стеклянной стене, но… все по-прежнему. Спустя два часа ЭОГ показывает абсолютное прекращение движения глазных яблок, а кардиограмма смазывается на пиках — препарат подействовал. И все бы ничего, только стоит заметить, что фаза быстрого сна, с учетом снотворного (?), задержалась на крайне долгое время. Вероятно, Чимину даже снился какой-то сон, что подтверждает ЭЭГ, но, судя по плавным нисходящим, за которыми Чонгук следит внимательным взглядом, сновидение у Пака в буквальном смысле «иссякло». Неужели такое сильное лекарство не смогло усыпить Чимина сразу? Невероятно… Похоже на привыкание, но Пак ведь раньше не принимал снотворное. Или он лгал… Спустя три часа график ЭЭГ снова превращается в тонкую линию, с отсутствием ощутимых максимумов или минимумов. Чимин находится в фазе глубокого сна — самой что ни на есть правильной и полезной, но при этом противоречивой, с учетом диагноза, поставленного много лет тому назад. Ведь у человека с нарколепсией совершенно другие кривые. Впрочем… стоит еще подождать. Спустя четыре часа начинаешь сходить с ума. Мало того, что ничего не меняется, подтверждая факт фальсификации, так еще и Хироки-сан подгоняет спать. Да не спится Чону, вот хоть убейся, не спится, — сейчас больше всего на свете волнует Чимин — слишком далекий, хоть и находящийся за видимой гранью. Время уже подходит к полуночи, а у Чонгука нервы сдают, и он, в конце концов, позволяет себе прерваться на поздний ужин. С воплем о «если что-то изменится, звоните мне!» Гук убегает на поиски сносной еды в круглосуточном супермаркете и возвращается чуть ли не спустя пять минут. Остается только поражаться его скорости. — Может, все-таки поспишь? — устало просит Хироки, но Чонгук тут же отмахивается, вставая на свое, клеем намазанное место: лбом примыкает к холодной преграде и пальцами проводит по стеклу, шепча-шепча-уверяя: «Я рядом». Спустя пять часов технолог-лаборант надевает на Чимина CPAP-прибор, измерения с которым дадут оценку о том, прерывисто ли у пациента дыхание и есть ли признаки сонного паралича. — У меня вопрос, — вдруг произносит Чонгук, обращаясь к Хироки-сану. — Разве снотворное не даст ошибочные результаты? В полисомнографии не используют- — Это не совсем снотворное, Чонгук, — хмуро перебивает японец, отрываясь от своего мутного отражения в стекле. Говорить об этом сложно, ведь Хироки снова утаил от парня всю правду, боясь, что Чонгук мог заставить Чимина отказаться. — А что тогда? — начиная беситься, брюнет подходит к старшему вплотную и пронзает чужие глаза своим строгим взглядом. — Это его же таблетки, только в жидкой форме и с измененным принципом действия. Вместо остановки приступа, он должен его усилить, — не в силах терпеть на себе осуждающий взгляд, доктор отворачивается и садится за компьютер. — Так вот почему вы его связали! Хироки-сан, вы же обещали, что экспериментов больше не будет! И снова- — Этот тест мы должны провести так, чтобы после MSLT сравнить кривые. Там, обещаю, никаких неожиданностей, — поднимая руки в защитном жесте, Хироки-сан долго всматривается в лицо Чонгука, которому хочется дать по роже всем в этом помещении. Потому что… На шестом часу начинаются изменения. Датчики разрываются писком. Кардиограмма и ЭЭГ срываются с привычных кривых, цепляясь за максимумы острыми клыками. При этом показатель движения глазных яблок остается прежним — Чимин резко переходит в фазу быстрого сна, но при этом не ощущает никаких его признаков. Неожиданно, но при этом так ожидаемо. Хироки-сан не сдерживает смешка, вызывая у Чонгука волну негодования и непонимания. — В чем дело?! — При нарколепсии… график ЭОГ сбивается первым. Пациент с этим заболеванием во время сна двигает глазными яблоками, а у нас…  — Хироки-сан указывает пальцем в монитор, на котором в окне специальной программы… — абсолютно ровная прямая. — И? Хотите сказать, что… — Рано еще, нужно подождать, — старший возвращается к наблюдению, в то время как технолог-лаборант направляется в комнату к Чимину, чтобы надеть упавший с подбородка датчик. Но не успевает женщина открыть дверь, как Пак вдруг начинает хрипеть, двигать руками и ногами, выгибаться в спине — сходить с ума на графиках, но оставаться при этом спящим в фазе быстрого сна. Хироки-сан подскакивает и ловит сорвавшегося Чонгука уже внутри заветной комнаты, обхватывая сзади за талию. Просит его выйти, чтобы не мешать процедуре, и применяет силу, заламывая чоновы руки и буквально выталкивая парня за пределы комнаты. Чонгук падает на колени перед закрытой на щеколду дверью, не успев проскочить во второй раз. Он понимает, что ничем не может помочь, но ему жизненно необходимо увидеть его, взять за руку, ударить мужчину-технолога по ебалу за то, что тот сейчас, склонившись над Чимином, сдавливает тонкие запястья ремнем до видимых синяков. Смотреть на все это — невыносимо, и Чонгук перебарывает в себе непреодолимое желание разбить стекло, перечеркивает жирным красным воспоминания о своих юношеских экспериментах и доползает до мониторов, на которых видит бешеные скачки ЭЭГ и теперь уже постепенно приближающуюся к норме кардиограмму. Движение глазных яблок по-прежнему отсутствует. Чонгук не врач, тем более, не врач-сомнолог, но даже ему становится понятно то, что у Чимина сейчас произошел приступ прямо во сне, под действием лекарства, введенного в кровь, а графики, которые должны были вкупе доказать прописанный в мед. книжке диагноз, тянутся черной нитью, прошивающей Чонгука в районе сердца. Значит, Чимина и Юнги действительно обманули? Хироки-сан и двое технологов-лаборантов выходят спустя десяток минут, дико уставшие и вспотевшие. Чонгук молча уступает место за компьютерами и теперь уже не идет к стеклянной преграде, а отступает назад, заваливаясь на диванчик. Полисомнография длится 7-8 часов, а это значит, что скоро процедура закончится, причем с неожиданным результатом. — Хироки-сан… не хочу говорить заранее, но, кажется, это подсудное дело, — шокировано произносит женщина-технолог, наблюдая за графиками. — Еще какое… — на выдохе отвечает доктор и утирает пот со лба. — Если так, то я своими же руками засажу этих уродов за решетку. Чонгук прекрасно понимает, о чем идет речь. Пластиковый стаканчик с водой в его трясущихся руках сминается, проливая всю жидкость прямо на грудь, но Чон не чувствует ни холодка, ни неприязни, ни чужих взволнованных взглядов. В сжатом кулаке он представляет всех тех, кто воспользовался тяжелой утратой четырнадцатилетнего парнишки и за огромные деньги довел его до такого состояния. У Чимина есть Юнги, а у Юнги есть воспоминания о многолетних скитаниях в поиске лекарства, которого, по сути своей, не должно было быть. И чем раньше Шуга узнает обо всем этом, тем быстрее… — Чонгук. Не смей использовать его брата, — словно читая чоновы мысли, Хироки-сан не просит, а приказывает, как старший и как тот, кто имеет связи в Японии. Вряд ли Юнги сможет выйти сухим из воды здесь. Об этом Чонгук, кстати, не подумал. Слишком уж он восхищается чудо-прокурором, чтобы вспомнить, где именно он имеет власть. — Но если вы не сделаете обещанного, я займусь этим сам, — хоть Чонгук и говорит, что разберется, но на деле-то он понимает, что ничего не сможет сделать… — Всенепременно, — дабы не накалять обстановку, Хироки-сан соглашается, не став добавлять, что справиться с лже-докторами будет ой как сложно. Спустя семь с половиной часов показатели Чимина начинают возвращаться в ту самую норму, которая была в самом начале. А это значит, что Пак скоро проснется. Никто из присутствующих профессионалов не сомневается в том, что за полчаса уже ничего не изменится, поэтому они сохраняют результаты и вырезают ту двадцатиминутку, за которую произошел приступ. График, предоставленный на шестом часу исследований, откровенно говоря, пугает, особенно кривые ЭЭГ, констатирующие яркие сомнамбулические признаки, и кривые электрокардиограммы — такие Хироки-сан видел только у людей с запущенной тахикардией. Напрашивается пока только один, но уверенный вывод: те таблетки, которые пил Чимин, чтобы остановить приступ, постепенно его убивали. В отличие от БАДов прошлого, эти реально были направлены на лечение нарколепсии, которой… нет. А пить что-то, что организму, по сути, не нужно, это как глотать иголки, чтобы зашить себя изнутри. . — Нет?! — очнувшись, будет повторять Чимин, словно одержимый. — Правда нет? Точно? Вы уверены? — Уверены, — Хироки-сан понимающе кивнет головой, задерживая взгляд на обеспокоенном лице Чимина, которого Чонгук не перестает обнимать. — У тебя наблюдаются признаки лунатизма, которые усиливаются под действием таблеток. Единственно верный выход — это отказ от лекарств, искоренение сомнамбулизма и… вера в себя. Тебе нужна психологическая поддержка. Чимин не верит ни своим ушам, ни своим глазам. Ничему не верит. Кроме Чонгука, заботливо гладящего по голове. Только после его подтверждения, Чимин принимает свою участь. — Мы справимся, — Чонгук обнимает, прижимая к сердцу, и коршуном глядит на Хироки-сана, все еще напоминая о том, что доктор должен сделать. Так он точно сможет расплатиться за изуродованное прошлое Чонгука. Чимин не отвечает, но охотно обнимает в ответ, только сейчас понимая, что у него, вообще-то, нет никакой болезни. Атмосфера траурная, а ведь должна быть, наоборот, триумфальная. И хуй с ними, с этими псевдо-врачами и прошлыми диагнозами, важнее то, что происходит здесь и сейчас. Чимину все равно — засудят тех выродков или нет, у него нет ненависти, только печаль, да и она проходит бесследно, стоит только Чонгуку поцеловать Пака в висок, обещая по дороге домой купить старшему что-нибудь сладкое. «Сегодня. Вечером. В шесть часов. Приходите оба. Будет проведен второй тест: латентность ко сну. Там мы и выясним четкий диагноз». *цитата из главы «намбэлас (иксэс)».